Ghost of Hallownest

– А-ах, с возвращением, Гвозденосец! – скрипит старуха-мотылёк, когда он вбегает под навес: едва ли мутный взор её сразу различил маленькую тень на своём пороге, но быстрый топот ей знаком. – Ну, как твоя охота за Грёзами? Много ли сущности добыл? Она не ждёт ответа словами и эмоциями, разумеется; вместо этого Призрак привычным жестом передаёт из рук в руки дымчато-розовое кружевное колесо. Расставаться на мгновения с этим Гвоздём, в отличие от закалённого-бледнорудого, менее жутко, но всё же неуютно, однако в эти руки, подрагивающие, сухие, священное орудие он отдаёт раз за разом, зная, что доверяет им. Но в этот раз простой подсчёт сущности оборачивается чем-то иным. – Что это?.. – Встрепенувшись, смотрительница кладбища откладывает рукоять прочь. Та сияет по-прежнему мягко, матово, но... – Я чувствую чуждый след за твоим Гвоздём Грёз. Острота и сладость... горесть и торжество... – Её зябко передёргивает, и взгляд с ожившей зоркостью упирается в Рыцаря: – Откуда же ты узнал о мрачных Грёзах? Живые любят задавать вопросы, на которые Сосуды не умеют отвечать. Зато этот Сосуд носит полную маску знаний о жучином поведении и журнал Охотника, потому последний оказывается раскрытым на каменном полу. На свободной странице чернилами из ягодного сока с толчёным корнем выведена остророгая эмблема Мрачной труппы. Рядом – ловец снов, более густо и насыщенно, чем обычные, частые в Грёзах. И, внимательно разглядев слезящимися глазами оба наброска, Провидица понимает. – Совсем плохи руины Королевства, коли сюда пожаловал алый клан падальщиков... – шелестит она, покачивая головой с поникшими усиками. – Знаю ли я их? Призрак ждёт. Воздух Земель упокоения сгущается вокруг. – Ах... Народ мой сгинул, войны его больше не мои войны, а значит, мне нет нужды считать служителей Кошмаров врагами. Но ты, Гвозденосец, – мотылёк качается всем телом в его сторону, – будь осторожен на своём пути. Алое Сердце дико и своенравно, даже если не желает тебе зла. Предостережение имеет смысл – и потому, что Рыцарь сам начинает понимать это, и потому, что сделала его Провидица. А уж потому, что это предостережение прозвучало, он решается на несколько дополнительных движений: легко стучит пальцами по колесу-рукояти, затем касается страницы с эмблемой и ловцом – с нажимом. Повторяет. Где, как ни здесь, от кого, как ни от этого существа, ему получить хоть малую часть ответов об этой неизведанной части Грёз? Старуха вдруг коротко, кашляюще смеётся: – Грёзы так и льнут к тебе... Удивительно, – в скрипучем гласе одобрение и почти нежность. – Я расскажу, что знаю, но, конечно, от другой стороны ты услышишь иное... Выберешь сам, чему верить. И впервые за долгие, долгие годы незримые, развоплощённые обрывки душ прислушиваются к страшной сказке, выплетаемой под укрытием шатра – сказке о сне и яви, события которой до сих пор отзываются в чьих-то душах: "Однажды раскололось царство снов На две реальности — на Грёзы и Кошмар. Кошмар непостижим и страшен... но В нём есть и Сердце, а не только тьма." ...Призрак возвращается в мир, что почти не успел ощутить его отсутствие. Существо, зрящее тёмные Грёзы, ждёт его за пределами шатра, разгоняя крыльями затхлый кладбищенский дух – опыт подсказал, что не стоит пытаться представить друг другу природных врагов, пусть каждый – последний из своего племени, и один слишком стар, а другой слишком юн, чтобы враждовать. Мрачное Дитя бросается в бой даже со статуями мотыльков, пришло в неистовство при виде духа павшего воина на Краю Королевства, их богиню, похоже, ненавидит пылко... Со стороны Рыцаря это лишь мера предосторожности – и нежелание тревожить жрицу Грёз, покой которой и так омрачён много лет. Во всяком случае, новый день принёс ему новое знание. А слова Провидицы, будучи облачены в руны его рукой, смотрятся... весомо. * – Любезный друг, не думал же ты, что мы прячем собранное Пламя в эти тюки? Отпрянув от своей находки, Рыцарь вскидывает на вопрошающего глаза, но не гвоздь. Гримм соизволил проснуться – спуститься с потолка, чтобы... подняться под купол, в импровизированную крохотную комнатку прямо на перекрестье мачт, где его бывший противник сидел уже второй час и планировал задержаться и на третий. Почему бы и не тут, если света хватает, чтоб разглядеть страницы журнала и обстановку, мешки и сундуки удобны, чтобы расположиться со своим скарбом и спутниками, а кольцевая Печать-сетка защитит от непрошенного вторжения? Любого, кроме того, кто её и поставил, но вряд ли стоит ожидать от Гримма атаки, пока Дитя дремлет подле призывателя, распластав крылья по мешку и хрипло посапывая. Маэстро и не атакует – стоит недвижно на досках, почти упираясь рогами в полотно натянутого купола, и смотрит. – Какое любопытство... для рода твоего весьма занятное качество, – шуршит его иссушенный голос то ль из-под маски, то ль из пышности застёгнутого под горлом плаща, и кисти рук, показавшиеся из его недр, сцепляются в блестящий чёрный замок. Рыцарь дёргает плечом; зато здесь он отыскал достаточно реквизита, чтобы точнее перерисовать в журнал мрачных марионеток – из вон тех бурдюков и вон тех масок их ведь и шили вон теми нитками из вон того сундука. Любопытство? Естественный порыв. Ведь вопросов с каждым шагом появляется больше, а ответы ему выдают скупо и на каком-то странном жучином диалекте – на том, в котором за "бой" и "танец" отвечает одно слово. Гримм ведь должен понимать, как это выглядит со стороны. – Не доверяешь нам, – заключает он и вдруг, придержав плащ, опускается на ближайший сундук с гладкой крышкой – даже так, впрочем, оказываясь несоизмеримо выше. "не доверяю" – думает Призрак, пристально разглядывая артиста снизу вверх. – "у меня как-то не складывается с богами и их служителями" – А дитя моё привечаешь. И, – он опускает взгляд на троицу Ткачей; те разнежились на тюках, что не мешает им время от времени хмуро зыркать на Маэстро всем своим множеством глаз, – не только моё, как я погляжу. Рыцарь неопределённо поводит рукой с пером, продолжая прикрывать телом журнал. При Гримме закончить рисунок всё равно не выйдет. "было бы неплохо понимать, за что мы третьего дня чуть не убили друг друга" Гримм не может читать его мысли, которые не должны рождаться в нём, или Грёзы, рождение которых будет значить погибель всему, поэтому Сосуд демонстративно медленно тянет свободную руку за спину, коснувшись рукояти клинка одними кончиками пальцев – после указывает на ближайшую груду масок, на купол, обводит вдоль контура Печати – в попытках обратить тишину в немой вопрос "зачем-это-всё". Кошмары, фонари, швы, огненные сгустки, льющаяся лимфа. Хозяин Труппы молчит некоторое время и будто слегка покачивается на своём сундуке. – Видишь ли... Ритуал наш есть таинство, чьи границы очерчены раскалённой кровью. И хоть ты и стал его частью, многое я не должен раскрывать даже тебе. Ожидаемо. Но, сквозь тень досады признаёт Рыцарь, Маэстро хотя бы честен. – Слыхал ли ты песню, что играл Брумм? – спрашивает вдруг, глядит в упор, и Призрак, конечно, даже не вздрагивает, хотя совпадение настораживает: нет, от него Гримм ничего не узнает о дерзновении его музыканта, и Сосуд сам ещё ничего не решил насчёт веры тому, однако лучше бы этому остаться между ними. – В ней нет ни слова лжи. Се наша стезя, и Ритуал испокон веков разыгрывается аккурат в таких местах, как твой запорошенный пеплом край. Жизнь происходит из смерти, просто принимает несколько иную форму. И... то, что верно для земель, верно и для тел. – Гримм гасит глаза до копотной, почти Пустотной черноты и нараспев то ли цитирует наизусть, то ли импровизирует на ходу: – Иду дорогой снов по воле Фонаря, – зовут меня края, что гибнут и горят. Маска его вдруг трескается в нижней части, зигзагообразно-оскольчато, но не угрожающе. Это Призрак запоминает, как и слова. Под быстрыми, неровными набросками трёх мешковатых фигур и одной высокой и тонкой выводятся новые руны. * – Ей-ей, чем дольше смотрю на тебя, тем больше вспоминаю Бледный Двор, – изрекает Огрим, постукивая клешнёй по колену. – Воинская стать, благородная белизна маски – ты отлично бы туда вписался! Да ты и сейчас точно с дворцовой мозаики сошёл! Призрак выслушивает его, как всегда, без тени на маске, но в знак причастности всё-таки чуть склоняет рога. Последний из прославленной пятёрки королевских рыцарей не смущён условиями, в которых коротает жизнь: в центре лабиринта в лабиринте, среди плесени, обмылок, тухляков, нечистот вековой давности и кислотных испарений. Ни громовой голос не блёкнет, ни пышная речь не становится устало-безсвязнее. Только Огрим запинается всякий раз, когда его мысли проплывают мимо "жестоких методов" Бледного Короля, Чумных горестей, Полого Сосуда, хоть запинка всегда поспешно исправляется в задорный выкрик. Чего не отнять, того не отнять: Призрак маячит у его ног воплощением несбывшихся надежд и непомерной вины за преступление, совершённое по приказу монарха, а значит, неоспоримое. Но его не гонят; с таким радушием в этой части Халлоунеста его не встречает никто. – Оставайся сколько угодно, если чувствуешь себя здесь в безопасности. Согласись, местечко уютное и тёплое! – Могучими клешнями воитель взбивает горкой крошащуюся субстанцию, из которой состоит и нора его, и коридоры, и подстилка, и статуи у стены и в нишах, и вообще всё кругом. – Так и скоротаем время до возвращения Его Бледнейшества. Хоть он пребывает за пределами моего взора, но вполне может наблюдать за нами... ты как думаешь? Призрак думает, что вряд ли мёртвая Грёза может за кем-то наблюдать, но этот ответ, если б он и мог вытолкнуть из-под маски слова, никого здесь не утешит. С беззвучными вопросами выходит лучше. Он выпрастывает руку из-под накидки и поочерёдно указывает ей на каждую из статуй: грубо сработанные, они отличаются силуэтами, формами, узорами друг от друга, как один ловец снов от другого. Защитник, проследив за движением, вздыхает: – Мои соратники, да... Наивернейшие друзья, мастера своего дела. Решил, мол, пусть побудут покуда со мной хотя бы так... пока не встретимся опять и не ввяжемся в новое приключение. Голос его взлетает, гордо вскидывается голова и расправляются плечи, и Рыцарь не жалеет о невозможности сказать, что узнал очертания всех фигур – потому что до дня сего видел то, что осталось от каждого из четверых. То немногое. – Зов Паладина, роща Чистоты... а какой жаркой была битва с Черночервом! Король ведь лично вёл нас, и сколь высокой честью это было! Видел бы ты... И речь обрывается резко, как свист упавшего лезвия. Застывший воин, глядя вперёд, не видит тесные стенки норы. Может быть, он не видит ничего, или видит белые стены дворца, или... лишь бы те в Грёзах не оказались увиты рыжими колючками. Нет. Сосуд движется первым – прежде, чем в тишине разобьются первые капли струящейся с потолка воды. Садится подле статуи, изображающей Огрима, возится пошумнее, чтобы обратить на себя внимание. Дотрагивается до статуи. Тянет руку к очнувшемуся Защитнику. Машет на остальные фигурки. Всеми доступными средствами изображает, что готов сидеть так и слушать ещё долго, лишь бы было что слушать. Бывший рыцарь медленно моргает серебристыми глазами, и сквозь прорехи в изношенной броне видно, как распушился от волнения его мех. – Что?.. О, ты хочешь узнать подробности? Наверное, хочет. Хотя едва ли получится применить новое знание на практике – с миром Белых и Бледных он разминулся слишком давно. Просто... Грёзы опасны, когда варишься в них в одиночку, бессловесно и безвыходно. Грёза, пересказанная словами, уходит из головы и уводит оттуда отчаяние. Вспомнив верный жест, Призрак опускает и поднимает маску. На всякий случай двукратно. Огрим, впервые за знакомство стушевавшись, скребёт в рогах: – Давно уж ни с кем не обсуждал те славные деньки... Ну что ж, с радостью поведаю тебе о них. Отрадно, что ты интересуешься! – последний выход знакомо срывается в смешок: хороший знак. Сосуд ворочается, устраиваясь поудобнее (живые, кажется, говорят, что эта субстанция пахнет... он не может проверить, но какая разница, бесконечный дождь наверху всё смоет, когда придёт время). Когда-то существо в тонкой белой короне отправило его на смерть. Но увидеть другую его сторону от жука, заставшего Золотой век... Огрим не похож на того, кого бледный свет ослеплял так, что выжигал мысли. Призрак хочет услышать – и дать разговориться. "Поражение принимает благородно и становится только сильнее," уверенно пишет он некоторое время спустя. Охотник встречал его; в журнале отшельник обозначен как "Навозный защитник", и это... справедливо, но Рыцарь знает теперь и то, что когда-то тот по праву звался "Белым". И это знание тоже должно остаться на страницах. Он не ведает, откуда берутся те слова, что он не цитирует. Руны всплывают на поверхность Пустоты и млечно мерцают подобно Душе, пока их не переносят в реальность. Журнал впитывает новые чернила и новые слова, и место в нём не кончается. Гвозденосец бегает по Грёзам, проникая в сокровенные глубины, никаких границ больше не существует. Мир внутри миров – живое тёмное Пламя, острые серебряные зубцы оград, лиловый туман под сводами пещер, раскрошившийся камень, и в осколках блестит иллюзорный – к счастью – ядовитый янтарь. По негласному дозволению он дополняет записи, не трогая оригинал. Обнаружив новую форму на другом пласте реальности, провалившись в последний сон мертвеца или последнюю надежду живого, он слышит удивительные речи, открывает страшные тайны. И наконец учится складывать слова по своему разумению. Пусть коротко, пусть только чернилами на страницах. Первый серьёзный противник, оказавшийся самозванцем в чужой броне – самозванцем, в поисках силы для защиты сородичей пошедший против своей природы – становится "Сломленным заступником". Рядом с велеречивым званием Мастера Душ, учёного-еретика, в поисках бессмертия замучившего тысячи незаражённых, не гнушавшегося никакими методами, выжжено короткое "Душегуб". И возле маленькой сломанной фигурки, столь похожей на отражение в стекле – не сразу, спустя долгий срок после решающей битвы, перечитав каждую запись Охотника о созданиях Пустоты, передумав десятки не прописанных в конструкцию мыслей – соавтор журнала оставляет робко-печально-нежное "Потерянный собрат".