Ghost of Hallownest

Их так много. Их было... так много? Призрак не сбился со счёта лишь потому, что и не начинал считать. В этом никогда не было смысла, их число постоянно менялось в ту или другую сторону, пока вход в Бездну не запечатали королевским серебром, и не пришлось искать выход. Сородичи – факт их существования – были единственным, что он помнил и знал, когда блуждал в бесконечном путешествии, но, как понимает он теперь, очнувшийся и возвратившийся, для него никогда ничего не значила их "общность". Да, они были. Да, они разбежались по свету, не представляя, куда и зачем идут. Да, однажды все они обернулись на оставшийся за триллионы длин дом, вглядываясь в горизонт провалами глазниц, и двинулись в дорогу, снова не вполне понимая, что хотят встретить в конце. А кто-то в самом начале ушёл недостаточно далеко или не ушёл вообще, кружил по умирающему королевству... и, похоже, умирал вместе с ним. Таились, терялись в толпе, и толпа сминала их, и каждая надежда оказалась напрасна, и даже призраки не оплакали тех, кого не знали при жизни. Теперь уже ничего не выяснишь наверняка. Через глазницы пробивается трава, керамику покрывает мох, скользкие светики устраивают в расколотой чаше черепа лежанку, и вот маска становится таким же элементом пейзажа, как развалины святилища, окаменелости или брошенная тележка. Призрак осматривает руины, когда те кажутся перспективными, и разве не поступил бы так же другой, окажись он половчее и поудачливее? Окажись сам Рыцарь перемешан среди этих мёртвых черепков в траве и камне? Может, и не поступил бы, между прочим. По разным причинам. Не странно понимать, что попытки исправить Халлоунет были и до него. Не странно понимать, что практически никто из детей Черва, Корня и Бездны не успел обучиться магии фокуса, а значит, в один ужасный миг не смог залечить себя. Ни в одной из земель он больше не встречает горечи, сгустившейся в тень. Так даже немного легче. Было. До Бездны. Или до Грёзы, которую пришлось убивать дважды. Это после неё что-то сломалось – или встало на места. Рёв подземных ветров Котлована и тучи чёрной пыли. Разбитые останки, тело, которому не дали ни жить, ни умереть. Осмысленность во взгляде последнего слепка памяти, стирающегося из мира. Поклон. Жест из эпохи Бледного двора. Рыцарь снова думает о потерянной перспективе, но впервые – узрев потенциал, узнав, познав, признав, и эфес в руке будто раскаляется, а клинок тянется к залитой охрой земле. Правильно: он ведь впитал сущность. Правильно: эту тяжесть придётся нести. Да, он не спас никого и не пытался (как и его протянутую руку не подхватил тот, кто теперь умирает дольше и страшнее каждого из них). Да, он никогда не пробовал работать сообща с себе подобным. Да, возможно, это могло спасти кому-то из них жизнь. А то и спасло, просто он, Рыцарь, про это не узнал – те, дефектные на несколько процентов больше него, могли и не захотеть возвращаться к развалинам предавшего их дома. Вряд ли свезёт пересечься с ними когда-нибудь. Только крохотная паутинка мысли цепляется за трещины на рогах и норовит в них скользнуть: мол, а если его непозволительно возросшая воля как раз и заключалась в том, что он захотел вернуться и вернулся? Теперь весь мир его стал кладбищем, а их боль смешалась с болью общей, агонией детей Бледного Черва и тех, кто звал себя его детьми. И жалость не спасёт мертвецов. Разве что та жалость, что предполагает занесённый – и опущенный правильно, точно и быстро – гвоздь.