Ghost of Hallownest

Хорнет не умерла. Хорнет спит. Так и уснула – вниз маской, с неудобно прижатой всем телом рукой, с разметавшейся накидкой. Не очнулась вовремя, не успела выбежать из ловушки, пока её не-брата заковывали в цепи. Может быть, прямо сейчас в своей Грёзе она кричит, пытается прорваться к нему, но до Рыцаря не доносится даже слабых колебаний пространства. Он не сможет ответить. Слишком занят. Так занят, что вот-вот затрещит хитин, занят тем, что усердно не живёт, созерцая одним глазом Хорнет и чёрные камни, а другим – вечный рассвет в своей голове. Как жжётся. Несколько первых вечностей Лучезарность развлекалась в его голове, подкидывая ему картины одна другой чудовищнее, и весь мир шёл чумными кистами, и тела раздувались и лопались, и из глаз, некогда смотревших с симпатией, текли рыжие ручейки. Теперь пробует иное – пытку однообразием, и для правильного Сосуда эта пытка вообще не являлась бы таковой, но пресветлая богиня мотыльков не сдаётся. Никогда не сдавалась. В её распоряжении отныне только один разум вместо сотен, к чему она уже так привыкла за время агонии Халлоунеста, и в последнем разуме сём она ищет брешь, ощупывая перьями, обводя горящими очами, а не найдя – щурится и кричит чёрно-оранжевым с досады. Рыцарь едва не выворачивает маску, пытаясь разглядеть под потолком рыжие миазмы, различить в парý крылатый силуэт, коронованный лезвиями. Не различает, конечно. Пар не похож ни на что. Фантазию в него не заложили, а самозародившуюся он изничтожил сам. Жизнь сделалась такой вязкой. "Не могу проснуться", в мыслях заражённых крутилось, и ему просыпаться тоже некуда. Безопасности нет, но опасность не сигналит вспышечно в разуме – вспышек так много, что потухнуть сияние просто не успевает. Боль... став самим его существом, она не осознаётся более как какая-то особенная проблема. В него уже впрыснули яд подобный тому, что разъедает внутренности, превращая в сосуд живых жуков – сосуд, полный склизкой жижи, которую выхлебает ненасытный хищник. Может, он станет по-настоящему Полым, если этот яд оставит от него только стенки. Хотя, кажется, до этого далеко. Рыцарь давным-давно не видит ничего, кроме золотого света, даже когда открывает глаза или думает, что открывает: он ослеп и оглох в этой темнице, и силуэт маленькой воительницы расплывается, как через большую янтарную линзу. Живое сердце храма и Чумы бьётся, сотрясаясь в оковах всем обманчиво хилым тельцем, его омывают волны кислоты, отгрызая от плоти кусочки, его жжёт пламя, ещё более злое и немилосердное, чем пламя Кошмара – и ничего из этого его не убивает. Кокон из ржавых цепей, гниющей ткани, слизи, которой он то ли потеет, то ли кровоточит – мироточит – Пустоточит – замóк не снаружи врат, но внутри, сам – врата, запертые наглухо. Слишком много Чумы. И слишком много Пустоты. Пустоты, в которой удалось укрыть клочок с примесью белизны. Какая-то самая крохотная, дальше и глубже всех запрятанная часть Рыцаря – Призрака – ещё умеет помнить и, может быть, рассуждать, но больше не словами, не картинами, не ощущениями: это богиня не подцепит из бледно-Пустотно-чумной размазни, в которую превратилось его сознание. Эта часть не отвечает за движения конечностей – сколько дней или лет он уже не движется даже конвульсивно, обвиснув на цепях, в слишком большой для него печати? – и движения разума или его подмасочного подобия; эта часть почти спит, но не Грезит, одурманенная не светом, но тьмой, как раствором, что дают раненным жукам, усмиряя боль с сознанием. Потому в неподвижности нет ни спокойствия, ни тревоги. Нет ощущения, что что-то не сделано или сделано неправильно. И если действие дурмана закончится, если он захочет домой... "КОГДА ЭТО ТЫ РЕШИЛ, ЧТО ИМЕЕШЬ ПРАВО НА ДОМ?" Он не отвечает, не умея и не желая отвечать, и богиня звенит яростно так, что, наверное, слышит даже Хорнет. Он теперь целостный и половинчатый одновременно. Внутри панциря, пусть прошитого золотыми прожилками, таится приваренное к нутру, монументально-неподвижное чёрное "Сердце Пустоты", знак примирения со своей горечью. И ведь мёртвое спокойствие слишком огромно, чтоб принадлежать ему одному. Кажется, с ним в унисон молчит вся разрозненная Пустота королевства, вся Бездна, все заблудившиеся там тени и что-то ещё, не живое и не погибшее. Что-то очень древнее. И молчит оно так громко, что почти заглушает голос богини, молчит так знакомо, что почти вспоминается поверхность, чужие края, толчок в груди, резкий разворот корпуса, точно по компасу. То, с чего начался путь. Может, это никогда не было ловушкой. Может, тьма в груди их собрата позвала на помощь. Сосуд боролся за остатки разума, и ему было не до того. "ЕМУ БЫЛО ОЧЕНЬ БОЛЬНО УМИРАТЬ, ПУСТЫШКА, ПОМНИШЬ? ТЫ ЗАОСТРИЛ СВОЙ ГВОЗДЬ НА СЛАВУ, ЧТОБ ИЗРЕЗАТЬ ЕГО ХИТИН, НО ЭТОГО НЕ ХВАТИЛО, ЧТОБ УБИТЬ ЕГО БЫСТРО. А БЛЕДНЫЙ УЗУРПАТОР ДОПУСТИЛ ЭТО. И ВАШИ МУКИ ПОЧТИ НЕ СНИЛИСЬ ЕМУ В КОШМАРАХ, ЗНАЕШЬ ЛИ." Из громогласных речей лишь осколки знакомых слов удерживаются на смоляной поверхности, прежде чем кануть в неё умирающими искрами. Призрак знает: если его сбросили в Бездну, значит, с ним всё-таки что-то было не так, только он совсем не помнит то время и те лица, сверкающая бледность силуэтов выцвела в пепельную блёклость. Когда именно всё сломалось для него? А для его предшественника? Обрывок какой мысли стал решающим, последней раной? Воспоминание о прежней жизни, окрашенное ~эмоцией~? Гордость, печаль, страх, гнев, усталость? Рыцарь, тот, что Призрак, не успел даже узнать о своей миссии. Не успел приблизиться к Создателю, возлюбить его и погубить своей любовью. Даже если успел другое, многое другое. Словами он перестал думать давно. Но то, что приходит, просочившись через не-Грёзу и смоляную тишину, имеет монотонный оттенок, механический гул, заменяющий все ощущения. Лучезарность в его голове ревёт тысячью штормов, завывает песчаным вихрем в развалинах, хрустит костями и разбитым гравием под ногами и так его ненавидит, что, будь ненависть морем, она залила бы всё необъятное подземелье: она как никто знает, что в Халлоунест отвергнутый Сосуд вступал возмутительно, дерзновенно не-Полым. "КОГДА ТЫ ТРЕСНЕШЬ, НИКТО НЕ ПРИДЁТ ИСПРАВИТЬ ОШИБКУ! НИКТО НЕ ЗАМЕНИТ ТЕБЯ! ТЫ ОДИН, ПУСТЫШКА, ОДИН, ОДИН, И КОГДА ТВОЙ ПОСТ СТАНЕТ НЕВЫНОСИМО ТЯЖЁЛ, НЕКОМУ БУДЕТ ОБОРВАТЬ ТВОИ СТРАДАНИЯ. НЕКОМУ... КРОМЕ МЕНЯ." Всё правильно, ведь в мире не существует больше никого помимо них, узников с одним на двоих телом. Однако, если уж совсем честно, оба ли страдают от скуки и тишины, которую не могут друг другу возместить? Оба ли... любили времена, когда их было больше, чем двое? (когда тебе уже сотую по счёту вечность становится нечего делать, ты начинаешь предаваться воспоминаниям) (и однажды додумываешься до чего-то, что) Мила поёт звонче, чем её кирка, и в песне голос её не дрожит и не запинается, как при разговоре – а потом не может вспомнить ни одной ноты и глядит мимо него золотыми огоньками в глазах, и кристаллы за спиной её меркнут и мутнеют. Тряпочка хохочет залихватски, закинув на плечо свою дубинку, а потом хрипит с рваной дырой в груди, и руки вздымаются в последнем усилии, и оружие крошит череп убийце, но собрать обратно под хитин лимфу и дыхание не под силу более никому. Квиррел смотрит печально и ласково, а он не делает ничего, потому что тень не знает слов, которые среди живых и не-мёртвых принято говорить в такие минуты. О том, что это было прощание, он догадывается тоже слишком поздно, и он стоит над воткнутым в землю гвоздём, который больше никому не принадлежит, и он уходит, и полы его накидки взметаются, и он не ищет в песке следы, которые никуда не ведут – он смотрит вперёд. Ведь у него есть цель. На пути к этой цели ему нельзя собрать слишком много расколов и трещин. (что всё-таки вырвется из-под маски, пробив изнутри, вытечет ржавыми слезами, от которых разъест даже ни разу не Чистую-с-большой-руны керамику) Всё было напрасно? "КОНЕЧНО, БЫЛО НАПРАСНО, ГЛУПЕЦ. ТЫ ДЕРЗНУЛ ЗНАТЬСЯ С БОГАМИ, ТЫ ШЁЛ НА БЛЕДНЫЙ СВЕТ, КОТОРЫЙ ПРЕДАЛ ТЕБЯ, ТЫ ПЫТАЛСЯ ОЖИТЬ. ПОЖИНАЙ ЖЕ ПЛОДЫ СВОИ, ПУСТЫШКА. ИНОГДА НЕ УМИРАТЬ МОЖЕТ БЫТЬ ХУЖЕ, ЧЕМ УМИРАТЬ." Жарко, едко, дымно. Сколько он продержится? Наверное, долго. Наверное, очень долго. А у жуков разных видов разные сроки жизни. И у Сосудов. И у Червов. В идеальном исходе он не понимал бы и того, что свергнутая богиня говорит с ним, не понимал бы важности своего дела, извечного правильного недоумирания. Только идеального исхода не существовало. Ушедший с миром в Грёзы собрат никогда не был Полым, Полых не рождалось, и такая альтернатива – ещё не самая худшая. Никто из тех, кто его встречал – из тех, кто ещё ходит и говорит за пределами храма, для кого ещё опасна Чума – не доживёт до его падения, но Рыцарь уже не помнит, почему это было важно, почему это хорошо, чем "хорошо" отличается от "плохо" – коллективная поддержка Бездны, сосредоточенная в маленьком амулете у самого отсутствия сердца, справляется достойно. Он не может сказать, что его жизнь не была насыщеннее, чем у первого Запечатанного. Поэтому он по-змеиному затягивает глаза рыжей плёнкой, отгораживаясь от реальности, от Хорнет и от пробуждающейся головной боли. Он будет совершеннее. Пусть этому некому порадоваться. Пусть даже он не разрешит самому себе радоваться этому.