Ghost of Hallownest

Ветер мечет в глазницы истлевшую в крошку чешую, пепел, обрывки сорных трав, проросших в трещинах панциря. Рыцарь упорно пробивается в центр шторма, ступая по тому, что некогда было слизью, но за столетия застыло асимметричными разводами и каменно-прочно укрепило кокон. Он ищет кокон-в-коконе, ищет источник, ищет сердце Края Королевства, рассыпающееся на гонимые метелью тускло-серые обрывки – и находит. Оно сверкает так, что, возможно, ослепило бы живого жука с хрупкими фасеточными глазами; Призрак смотрит на сверкание Пустотой и может различить детали. Там, в глубине света, есть форма. Она проступает сквозь переплетение окаменевшей органики, сквозь печать, набухшей млечной паутиной растянутую по всей сфере. На самом деле она и есть часть печати, эта горячая, налитая Душой форма – резная, четырёхзубчатая, похожая на резкий след от когтей. Она жжётся даже на вид. Что-то подталкивает ближе, тянет к центру, хотя, казалось бы, всем видом демонстрирует, как плохо будет тому, кто переступит границы дозволенного. Призрак же чувствует не только угрозу – в его фальшивом подобии разума проступает нечто более глубокое. Понимание. Догадка, что именно и как нужно сделать. Потому что унести в себе это сверкание необходимо любой ценой. Ведь Хорнет сказала, что тайна, которой он почти касается кончиками пальцев, тайна о том, что он и зачем, страшна и жестока. Что дальше будет только хуже. Что осталась последняя проверка, покорится ли ему Халлоунест – или добьёт. "Выжги на панцире знак. Провозгласи себя Королём." Он шёл так долго. Забрался так далеко. Не могут стать преградой несколько секунд новой боли. И Рыцарь медлит только потому, что каждое последствие должно быть просчитано. Гвоздь он вонзает в кучу пепла, чтобы было за что схватиться, за что подтянуться, удержаться ногами и выпрямить спину. Откидывает плащ, тщательно подбирая материю и переводя её вперёд, обнажив спину, поскольку бледный свет, смешавшийся с Пустотой, может необратимо повлиять на её целостность – растянется паутиной и отвердеет, например, или будет обжигать руки, тянущиеся к нему. А пользоваться карманом внутри собственного тела уже настолько привычно, что не хочется лишиться этой возможности. (Это самоуспокоение, потому что падать, не глядя, очень страшно.) Конечно, он готов. После всех скитаний по этому коварному миру едва ли остались вещи, к которым он не готов. Просто это значит полностью положиться на тело, подавить рефлексы, чтобы потом в нужный момент воскресить. Понять, как быстро надо будет отдёрнуться, чтобы успеть вобрать в себя сверкание, но не дать ему прожечь тело до нутра. Не развоплотиться раньше времени. Рыцарь смотрит вдаль, на далёкий выход из панциря, на след из слизи, оставшийся от бывшего его хозяина, что когда-то покинул этот склеп, вылез, хрупкий новорождённый, на воздух будущего Халлоунеста. Считает до трёх, потому что три – хороший ритм, число заклинаний, число Грезящих. Достаточно краткий, чтобы решиться и не передумать. И падает на раскалённую форму спиной вперёд. Далее время измеряется для него вспышками боли, когда заканчивается сплошной поток этой боли, кислотно-жгучий, необъятный, необузданно-дикий, продравший оболочку почти насквозь. Резко упасть в другую сторону – вспышка. Подтянуть колени к груди – вспышка. Вцепиться в рукоять гвоздя, подняться, суча конечностями в пепельных кучах – вспышка. Задрать голову и узреть, как зашатались пластины, задрожали растущие из них волокна – вспышка. А кокон и впрямь пришёл в движение. Грохочет и гудит со всех сторон, и вот за одним обломком падает второй – будто сорванная Печать была последним, что удерживало панцирь от обрушения внутрь себя. Рыцаря хватает только на то, чтобы призвать силу кристаллов, и та дёргает его вперёд – ноги не держат и не несут его – с чудовищной скоростью; полёт обрывается новой болью и треском маски, врезавшейся в рухнувшую сверху пластину. Он поднимается на колени с трудом, волочет себя дальше, пытается встать, но – он расколот изнутри и обожжён снаружи, а времени на исцеление не осталось. На него обрушивается тьма. Тьма, в которой в последний миг вспыхнул красный огонёк с серебряной жилкой. Потом это красное становится всем, что видят пустые глаза Призрака, а потом удаляется, и мир возвращается к пепельной белизне Края. * Правда действительно оказывается жестокой, но дни спустя Призраку кажется, что он уже тогда был к ней готов. Восприятие мира к тому моменту поменялось колоссально – мысли складывались в мысли, погибшее королевство зазвенело новыми гранями, когда открылось, что конец путешествия был началом, а могила – колыбелью. Ему в лицо смотрела разбитая, залитая рыжим соком маска, похожая на его собственную, после были сотни и тысячи масок, испачканных Пустотой и уже не способных смотреть никуда. А то, что ещё висит в межпространстве, чёрный дым почти без формы, очень недовольно Рыцарем и всякий раз пытается ранить побольнее. Он уже знает, что бледный свет был так любим жуками, что и в смерти не покинуло их благоговение: государь-создатель, расширяющий разум, по-прежнему почитаем, даже более – боготворим, за его образ цепляются, когда в черепе вкрадчиво шуршат призывы отринуть холодный белый свет и обратиться к теплому рыжему. Недаром выжившие повторяют теперь вновь и вновь, какое это важное и тяжёлое решение – самолично прикоснуться к свету, вобрать в себя больше, чем кто-либо мог вообразить. Но почему это значит для них возвращение к чему-то былому? Почему перехватывает дыхание у Эмилитии, и задумчиво хмыкает Мастер Масок? "Метка Черва". "Метка родства". "Ноша Короля". Разве клеймение его короновало? Ему неведомо, насколько ярко для жучиного взора пробивается сквозь плащ свечение. Гвоздь возвращён за спину, однако закрыл ли он метку и её ореол? Видимо, изменилась его аура. Может быть, запах: теперь он даже пахнет светом, и тянутся к нему почти инстинктивно, как тянулись неразумные к тем мягким, дарующим покой, понимание и нужность огням. Даже оболочки... Нет, никто не прозревает и не отказывается от атаки, но поначалу многие теперь тормозят, обманувшись. Те, кто поддавался лучезарной ереси дольше всех и ещё не всем нутром возненавидел белизну. После были шесть ажурных крыльев, грёзоподобных, существующих на грани миров; нет сомнений, что они оказались запрятаны в Котловане по велению монарха, нет сомнений, что они принадлежали ему. Печати, идолы, разрозненные изображения (всегда стилизованный портрет, никогда точный, но черты остаются неизменны) доказывают, что Черв, променявший могучий панцирь на малое тело, близкое к жукам-подданным, был шестикрылым. Рыцарь не уверен насчёт количества рук, но крылья были именно такими. (Потерянный Собрат охранял их или пытался присвоить, прежде чем в его разбитую маску затекли злые оранжевые Грёзы?) И вроде бы эта находка уравновесила ношу – тяжесть клейма плюс лёгкость крыльев – но вместе они создали что-то странное. Исказили его образ. Неправильно это – то, что его принимают за Бледного Короля. То, что думают о нём как о Бледном Короле. Рыцарь ведь никогда не приблизится к нему. Пустоты и бледной души в нём поровну. Да и не перевешивает ли уже Пустота, после того как он смочил в ней все свои заклинания, обжёг гвоздь, если она так ладно резонирует с гулом покрытых зарубками и спиралями чёрных яиц? "я на него совсем не похож, а то, что я украл у него свет и крылья – это же даже не наследство" – Чего ты хочешь? – спрашивает у него гигантская гусеница на краю пепельной могилы. – Преобразиться? Или спасти эти развалины? Как минимум что-то изменить в лучшую сторону, не ради руин – так ради живых, бродящих по ним, но Призраку нужно время, чтобы понять, что такое эта лучшая сторона, и как её достичь. Приходится забираться и ещё глубже и дальше в поисках ответов. Так далеко, как веками не забиралось ни одно "высшее существо". Или забиралось, но не переживало этого. Трон высок и остёр, похож на выдернутый хребет, окружённый рёберными костями. Призрак мог бы сесть и на пол, но трон удобнее, а он очень, очень устал. Здесь, во мраке и тишине, хорошо отдохнуть после утомительного пути. Валяющаяся у подножия истлевшая оболочка (удар об пол почти расколол ей маску) ему не мешает. Он здесь по праву. Рыцарь покидает эту Грёзу с очередным напоминанием былого величия Бледного и его нынешнего упадка – и что бы он у него ни забрал, это не делает его ни монархом, ни продолжением монарха (сильнее и явнее, чем сейчас) – лишь собой.