Ghost of Hallownest

Дом Наслаждений встречает Призрака сонмом новых цветов и структур; он ступает по коврам, местами тронутым тлением, но мягким, раздвигает гвоздём шторы и портьеры разных оттенков розового и лилового, выскребает гео из сундуков, сделанных из перламутровых раковин и скреплённых дорогими печатями. Воплощение квартала богачей, маленький, закукленный в пространстве обрывок того. Но чтоб думать, что его создали специально, чтобы к нему могли прикоснуться жуки всех сословий, снаружи осталось слишком много стражи – мёртвой, как и всё вокруг, но по-прежнему помнящей о своём долге, а в сундуках находится лишь гео крупных номиналов. Новое изменение в мире Рыцарь в первый раз зафиксировал, когда поднялся на несколько этажей выше. Обитые двойным слоем материи комнаты, в которых – это редкость и, вероятно, ценность – совсем не слышно дождя. Для чего они служили, если это не жилые помещения и не храмовые покои? Во многих из них стоят кровати, большие и круглые, почти на всех сохранились подушки, но покрывала – бесполезная рвань. Запылённые, слепые зеркала над столиками не отражают даже силуэты. Плесень ползёт по стенам и полу там, где вечная влага всё-таки просочилась сквозь разрушающуюся кладку. Жукам нужно было столько вещей. Приспособлений для банального функционирования (даже питаться и спать в Халлоунесте было, судя по всему, продуманным ритуалом) и безделушек без практичных целей – Сосуд не может придумать ничего лучше, чем относить такое Лемму, да и тот отбраковывает больше половины. Тумбы заставлены флаконами с какими-то эссенциями и склянками с притираниями, не подходящими для смазки гвоздя. Украшения, клипсы для антенн, подвески для крыльев. Странные комнаты, зеркала и бархат, прах и персть. Вещи, от которых известны только название, но не назначение, или наоборот – назначение, но не название. Живые в любом случае могли использовать их иначе, ведь они умели не только Грезить, но и фантазировать. (То, что Призрак мог бы принять за оружейный склад или пыточную, вряд ли ими было – слишком много сгнивших цветов и подушек, и от оружия одно название, таким даже ранить всерьёз нельзя. И в чём резон вязать плети из нечарованного шёлка и вырезать изображения на затупленных иглах?) Пусть здесь что-то ещё функционирует, в архитектурно-инженерном ансамбле мастеров Халлоунеста – водопровод, лифты, шумный водопад в купальнях – Сосуд не находит здесь почти ничего полезного. Живые, вероятно, нашли бы несколько веков назад, но не теперь. На кухне воздух очень плох: Рыцарю не нужно чуять запахи, чтоб это понимать, достаточно видеть и осязать эту жирную пелену, слышать жужжание мелких мух, годами живущих и размножающихся здесь, огибать засохшие лужи. Разделанные грибы, протухшее мясо, плесневелые ягоды брошены разлагаться, так никому и не послужившие пищей. Ещё там пребывает дух, крупный и лоснящийся; он тоже рвался участвовать в этом ритуале "обеда", до которого не дожил, и, видимо, должен был играть в нём главную роль? – смысл неясен. Все или только некоторые трапезы в квартале знати обставляли как церемонии с распределением амплуа? (Он так похож на сваленные тут же туши, освобождённые от панцирей, безглазые и бескровные. Туши жуков, которые могли как минимум Грезить, а как максимум говорить. Это было в порядке вещей для Дома Наслаждений? Для Города Слёз? Для Халлоунеста?) Но это только одна из вероятностей; Призрак редко перебирает в маске такие сценарии случившегося, слабо подкреплённые теории: абстрактное мышление по природе почти ему не даётся, и ресурсы он оставляет на что-то более важное. Например, на разгадку собственной миссии, истории Полого Рыцаря и поиска сердца Чумы, и нужно сосредоточиться, чтоб не спугнуть хрупкое понимание. Такое же хрупкое, как Марисса. Марисса поёт, и ей больше не нужно беспокоиться о том, хватит ли воздуха на протянутую ноту, не сорвётся ли голос, не померещится ли зрителям фальшь. Самозабвенно, звучно, она смеётся ему, она тянет к нему руки, она трепещет крыльями и придерживает юбку, клонясь перед ним в реверансе – и совсем не чувствует себя мёртвой. Призрак не понимает и понимает, почему затерянная в безвременьи Грёза делает именно это. Пение – действие достаточно простое и бессмысленное, чтобы угасшее создание задержалось именно на нём. Но почему оно столько значило для Мариссы живой? Голос открывает столько возможностей – но в том случае, когда жуков больше одного. (У Погги Торакса был голос?) Она не видит, что цветы сгнили и рассыпались, она не замечает запустения, и одно понимание, что вечность спустя её снова слушают, придаёт ей силы, которым вроде бы неоткуда браться – сам её дух светится ярче. Рыцарь видит это чётко, если замирает, чтобы дослушать куплет до конца (а потом ещё раз). Некому рассказать ей правду. Некому, да и незачем – некоторые мертвецы уже ничего не могут изменить в настоящем. Впрочем – по капле, по ноте – Марисса меняет, пусть в пределах своего зала или даже самого Дома: что-то со звуками её голоса, стеклянно-звонкого, трансформируется в его структуре. В восприятии. Призрак не забирает её. Мариссе не больно, не страшно и больше даже не скучно, а Сущность набрать легко в других местах, так что в этом нет необходимости. И под её голос порой успокаиваются и его рваные недо-мысли, и буйные толчки Пустоты, ещё до того, как подняться в источник. Все места на свете, уже изученные и потому не требующие возвращения, Рыцарь рассматривает скорее с точки зрения полезности, чем интересности. Смысл вернуться возникает изредка – эту сокровищницу некому грабить, и можно оставить на дне сундуков гео, некому запирать купальню, и можно упасть в озеро, истекая дымом, чтоб восстановить силы. Слабая помеха в понимании-доизучении связана разве что с кухонной Грёзой, но не то чтоб для Призрака это было первостепенно важно и требовало расследования. Ситуация не меняется и после того, как один из трупов подкидывает ему разрешение загадки. В этом районе много пустых квартир и много зачумлённых – целые семейства, что забаррикадировались в своих комнатах, господа со слугами, и это Призрак ещё не взламывал все до единого замки. А мёртвых окончательно, сухих тел с пустыми глазницами под масками тут как будто и нет: эти – в комнатах, в буфете, под лифтовой шахтой – первые. И все трупы выглядят так, будто умирали долго. Последние мысли, последние влипшие в воздух Грёзы были о голоде, и даже Чума не смогла или не успела пробиться сквозь них. У одного – о желании спрятаться, затаиться, и это ему удалось – в каменном мешке, где Сосуд едва отсыскал его. Скорченную сухую оболочку и то, что ей принадлежало при жизни. Не каменный дневник, не восковая дощечка. Страницы из шёлка, импортный товар, сохранивший написанное в центре отсыревшего города – Лемм за такой всяко отдаст больше трёхсот гео. Дабы удостовериться в том, что содержимое уцелело, Рыцарь решается пролистать записи перед тем, как убрать в укромный Пустотный карман. И – внезапно осознаёт, что разбирает не только руны, но и их смысл. Старый язык Халлоунеста не настолько отличался от современного общежучиного, или это писал иностранец? И, между прочим, Призрак вчитывается. Понимает он хорошо если одно слово через пять, но в том повинно не столько незнание языка, сколько манера, в которой давно мёртвый жук вёл свои записи. Витиеватая и многословная в начале записей, со временем она становится проще, рубленнее, эмоциональнее. Злее. "Отвратительно. Никто не предупредил, что прислуга сбежала! Уйти отсюда мы уже не можем, равно как и послать хоть кого-нибудь с вестью о постигшей нас неудаче. Быть может, и впрямь надо было переждать в доме барона... Ах, Бледный Свет, как пуста и постыла без тебя жизнь!" "Сидеть в источнике да дремать – вот и все наши занятия; уныло, но безопасно. Жаль, что самочки тоже разбежались, и это место столь холодно, одиноко и нерадостно без занимательных бесед с образованными прелестницами, игр на инструментах, дегустации напитков, массажа... ну, и других приятных вещей, разумеется; впрочем, едва ли сейчас я показал бы себя в лучшем виде. Где-то теперь Марисса, наша нимфа, наша муза?.. Марлур взломал дверь на кухню и принёс оттуда некие плоды и кусок сот. Полагаю, это съедобно, хотя есть его в таком виде – сущее варварство. Неужели это растянется надолго? Сам я ещё в кухню не заходил, да и на что, когда можно обойтись без унизительных расшаркиваний и жеребьёвок? Нас пятеро; посредник найдётся и без меня." "Они ломились в наши двери, но мы храбро выдержали осаду! Мы молились Королю, чтобы мерзавцы не проникли внутрь, и, конечно, это помогло! Однако стояли там они долго, чем вывели нас всех из душевного равновесия... Надо было думать раньше, сэр Двинкар! Надо было правильнее выбирать друзей! Что с того, что это вы заплатили управителям, чтоб они набили кладовые припасами? Что с того, что накинули сумму за добычу редкого ресурса, из которого делают "Симфонию плоти"? Теперь это место принадлежит нам и будет принадлежать, покуда не сгинет зараза!" "Как есть эту еду необработанной, нечищенной, ненарезанной? Снимать с этих грубых крюков и обгладывать? Почему тут не осталось никого, кто мог бы её подать? Слуги не удосужились перед уходом выполнить свои прямые обязанности! Теперь знаю, насколько вульгарно выглядят съестные припасы до того, как из них приготовят благородные кушанья; от такой картины немудрено и аппетит потерять. Столько продуктов пропадает. Особое блюдо... Я видел главный ингредиент "Симфонии", и, право, впечатления не из приятных. Беспанцирные, обваренные оболочки. Портятся, пахнут, истекают слизью. Их даже не успели замариновать, только разделали, и то не всех! До готовки они наверняка ужасны на вкус: можно ли сравнивать грубые панцири челяди с холёными телами знати?" "Что угодно, только чтоб не смердело, как Чума! Везде эта тошнотворная сладость, все ткани провоняли порчей, и мне уже неведомо, намного ли тут атмосфера приятнее уличной! Спасибо и на том, что ни один из этих мужланов не стучится в двери своими дубинами. Даже больные, они ещё помнят о субординации..." "Мы все так голодны. Зря брезговали сырьём, пока оно ещё было съедобно. Теперь тут осталась только отрава, которая убьёт нас быстрее, чем насытит. Мне снятся явства, которые я не любил в той далёкой жизни... Желудки жужжей, маринованные тремы, лапки перевёртыша в сахаре... Я почитал их неблагородной пищей. Напрасно – долю состояния я отдал бы сейчас за один кусок!" "Никто уже друг с другом не разговаривает. Сидим в тенях и косимся друг на друга, страшась поймать в чужих глазах блеск. Лекто сказал, что глаза блестят у всех нас: возможно, ибо я давно уже не подхожу к зеркалам. Только этот блеск не оранжевый, и на том спасибо Бледному Свету. Всё голод. Голод, удел смердов, слишком тупых, чтоб родиться в роскоши и иметь кусок мяса каждый день. Голод, чувство, отравляющее все мысли, впитывающееся в твоё тело, чтобы и оно изменило тебе. Как же болит желудок. Может ли он пожрать сам себя?" "Мне не нравится, как остальные на меня смотрят. Не хочу, чтоб они смотрели. Мне это не нравится! И разговоры о том, что всем нам не пережить без жертв время заточения... Неужели я один владею собой и готов терпеть? Кто-нибудь снаружи рано или поздно перебьёт оболочки и зайдёт к нам, это же ясно как свет! Зайдёт и принесёт еды. Какой-нибудь." "Они не получат моё тело не получат нет мерзость" "Пересижу тут, покуда эти поганцы не образумятся. А если их ещё не отпустило, тем хуже для них! Пусть довольствуются тухлыми яйцами! С меня они не соскребут панцирь, не выварят в тлином молоке и меду, не набьют травами глазницы и рот! На это у них не хватит ни сил, ни умения, ни инструментов! Никакой "Симфонии" со мной в главной роли!" "Интересно, чем там всё закончилось? Не пойду проверять, конечно, дураков нет, но дверь, судя по отсутствию звуков, выломать они не смогли... впрочем, виноват, решительно не помню, успел ли запереть её снаружи. Не уверен, есть ли смысл подниматься. Тут темно и жёстко, а я при своём тактическом отступлении ничего не взял, кроме дневника и вечного пера. Однако что брать, если главная ценность теперь еда, коей как раз-таки и не сыщешь?" "Засахаренные лапки – где теперь взять сахар – откуда брался сахар? Его где-то выращивали? Извлекали? Марисса, сладкая Марисса... Прелестницы, за отдельную плату изображавшие блюда... "блюда" как "посуду", на коей сервировали кушанья, что за страшная двусмысленность! Я никогда бы – "Симфония плоти" кружит в голове – я когда бы – так хочется есть. Хоть что-то съестное..." "Когда вернётся Бледный Свет? Когда я увижу хоть какой-то свет?!" "Это невыносимо невыносимо НЕВЫНОСИМО. Жевал обрывки воротника – подавился – еле сдерживал кашель чтоб не услышали ЭТИ. МЕНЯ НЕ НАЙДУТ. Я не буду презренной оболочкой что шляется по канавам. Я не буду мясом и желчью в ИХ желудках. Я вас всех переживу увидите" "Я должен дожить до возвращения Его Бледности должен ДОЛЖЕН!!!" "Без сахара невкусно Жёстко Ты то что ты ешь мне не нравится Больно есть и больно не есть Какого Света пальцев так мало" Это последняя запись, и разобрать предыдущие уже было нелегко, настолько коряво вырисованы руны, налезают одна на другую, дрожат и растекаются по шёлку. Рыцарь смыкает страницы, осторожно погружает дневник в проявившуюся в Пустоте ямку и опускает взгляд на труп, который, будучи ещё живым, так и не указал своего имени. Пальцев у него действительно меньше, чем у жуков его вида и сословия. Впрочем, души и Грёзы обычно вовсе бесформенны, и более эта находка Призрака не занимает. Он уходит, оставляя стеклянный голос Мариссы пятью этажами выше, затхлость и энтропию. Уходит, чтобы вернуться рано или поздно, но – к приведению, к источнику, к подушкам и предметам, потерявшим смысл вместе с хозяевами? – к их общности, ситуативности, сиюсекундной (прихоти?) необходимости. Дом Наслаждений – чуть более изысканная могила, чем сотни других, но суть не меняется от того, что её сбрызнули духами и прикрыли бархатом.