От противного

Весна идет, весне дорогу. Весна скатывается по крышам водой пополам со льдом и плюхается на узкие тротуары, только успевай отбегать. Орёт котами на Ваське, одуревшими воробьями в ЦПКиО, соседями сверху, которые опять что-то не поделили. Романтика. Сергей курит у дверей института, уворачиваясь от капель, летящих с крыши, поглядывая то на часы, то на двери — ну где там зависли дорогие одногруппники? Он курит немного раздраженно, снова вспомнив зачем-то о гребаном майоре-чумном-докторе. Забавно, как пробы, на которые он не очень-то идти хотел, в итоге стали идеей фикс. Да, в первый раз он ужасно облажался, но во второй все прошло шикарно! Ему даже похлопали, и тамошний сценарист, Роман, выглядел довольным. Вроде как. А в итоге — тишина. Наверное, нашли кого поинтереснее, думает Сергей, и старается думать равнодушно, а получается — расстроенно. У него по жизни так складывается, что все важные вещи получаются внезапно. Без плана. Совершенно случайно попал в актерский класс, по наитию пошел поступать в театральный. И на пробы эти отправился от балды, а почему нет? Вдруг прокатит? И сейчас вот ощущение, будто нечто очень важное проходит мимо, что-то, отчего жизнь изменится кардинально и радикально. Оно идёт мимо, а Серёга стоит и курит. А что он сделает? Пробы кончились, продюсеры посмотрели на него скептически, пожали руку, сказали, что свяжутся. Рутина. В конце концов, ему всего двадцать два, он институт ещё не закончил, какие там заглавные роли в блокбастерах по комиксам?  — Серёг! — дверь распахнулась с хохотом, говором друзей, матами и шутками, летящими по весенней Моховой. — Пошли по шавухе съедим! Он тушит сигарету о водосток и прицельно отправляет бычок в мусорное ведро. Догоняет ребят, отбирает у кого-то бутылку воды, уворачивается от подзатыльника. Да. Жизнь покажет, что там с блокбастерами. В чём Горошко был уверен точно — его судьба мимо не пройдёт. Она просто не посмеет. *** На первую встречу с остальным кастом летит, как на крыльях. Примчался в Москву накануне, на Сапсане, переночевал у родни и рванул в офис Bubble. Он уже слышал про Жизневского — проболталась в разговоре кастинг-директор. Но вот кто там будет его лучшим другом Волковым, телохранителем и, по совместительству, игрой воображения, Сергей пока не знает. В небольшом конференц-зале шумно — все ходят, бродят, перебрасываются бутылками с минералкой, болтают и хохмят. Рома встречает его у двери, представляет остальным: «Господа и дамы, а вот и наш Разумовский, великий и ужасный», и ему достаются шутливые аплодисменты.  — Сергей, да? А ты ведь еще учишься, вроде? — подходит познакомиться Аксёнова. В жизни она как-то попроще выглядит, чем на экране, и улыбка у неё очень открытая и симпатичная. Загорелая, как будто только-только с юга. — Я тоже в первый раз снималась, ещё когда заканчивала. Страшно было ужасно!  — Мне тоже, — бормочет Сергей, и она смеётся.  — Да ладно, у тебя же, можно сказать, главная отрицательная роль. Значит, ты молодец! Или эта хитрая судьба что-то придумала, заканчивает про себя Сергей, осматриваясь. Ему становится как-то не по себе — вон Маклаков, он его и в «Солдатах» помнит, и в «Ночном дозоре». Жизневский, которого он видел в Александринке на ведущих ролях. В общем, все тут кажутся опытными и крутыми актерами, ему мгновенно и до жути хочется курить.  — Ага, Разумовский! Ну привет, — руку протягивает темноволосый мужик, ослепительно дружелюбно улыбается, глядя в глаза. — Дима Чеботарев. То есть, простите, Олег Волков, твой телохранитель и лучший друг. С сегодняшнего дня.  — Привет, привет, я в курсе, да, — Горошко оглядывает его пытливо, сразу отмечая, что «лучший друг» не очень-то похож на свою комиксную версию. Мелкий какой-то, поджарый, плечи не особенно широкие. Еще и борода эта. — Приятно познакомиться. Слушай, а есть курить? — спрашивает, зачем-то понизив голос. И тут же мысленно ругает себя, ну что за детский сад. Дима весело фыркает, качает головой:  — Сигареты — не курю. У Тиши спроси, он дымит, как паровоз. Только погоди, сейчас у нас будет вводная лекция, так сказать. Мотивационная.  — А прогулять нельзя? — шепчет Горошко, и Дима смеется.  — «Неуд» поставят. Кстати, ты же ещё студент? Сергей невольно напрягается, вон, уже второй ему тыкает в это «студент». Но Чеботарев интересуется совершенно беззлобно, и взгляд у него какой-то прямой и радостный, как будто он в жизни никого приятней Горошко не встречал. Невольно поддаешься такому отношению.  — Угу, год остался.  — Веселый будет год, — комментирует Дима, имея в виду, очевидно, съемки. Хлопает его по плечу. — Ладно, идем, вон, Ромка уже настроился. «Вводная лекция» проходит в теплой, дружеской обстановке. Bubble это умеют, Серёжа уже успел оценить, как уважительно и душевно они относятся и к актёрам, и к остальным членам команды, как радеют всем сердцем за будущий фильм, как продумывают мельчайшие детали. Котков, в частности, просто отличный мужик — юморной, дружелюбный, и ни капли гонора или высокомерия.  — Дим, Серёг, идите сюда, — подзывает он обоих, предлагает сфотографироваться «для истории». — Вы же у нас будущий локомотив фансервиса, — говорит он, ухмыляясь. Чеботарев опускает глаза, улыбаясь, а Горошко не совсем соображает, о чем речь. Разве не Тихон с Аксёновой тут локомотив? — Секретное оружие. Фанатки с ума посходят, я вам гарантирую.  — Ром, не пугай парня, а, — смеется Чеботарев, ероша темные волосы на затылке. — Не слушай его, — это он уже Серёже говорит, каким-то заговорщическим тоном. — У них тут свои приколы. В комиксной индустрии. Сергей от души не соображает, о чем идет речь. И только через несколько часов, когда заканчивается официальная часть и они вчетвером, с Тихоном и Любой, идут по пиву, Дима благосклонно все объясняет. А Горошко — не понимает.  — Погоди, погоди, — тормозит он веселящегося Чеботарева, — да как так? Ну, они же не геи?  — Официально нет, — Дима откидывается на спинку стула. Фоном Люба что-то щебечет о съемках «Содержанок» и какой-то комедии про порнуху. — Но сам подумай. Двое мужиков, девушки ни у одного нет. Живут вместе… периодически, я там так и не разобрался по комиксам. Один за другого жизнь готов отдать. Так что люди начинают додумывать.  — Ну нееет, — тянет Сергей, пытается одновременно выпить из стакана, захлебывается и начинает надсадно кашлять. Дима хлопает его по спине. — Да блин! И что теперь, нам надо изображать любовь? Или что?  — Да почему любовь-то, — Чеботарев вздыхает, оглядывается на Тихона, словно в поисках поддержки. Тот со своего места влезает громко:  — Любит он тебя, Серёга! Жить без тебя не может!  — Вот же цирк. Серёж, ты пойми, это просто такая игра. Людям нравится что-то себе представлять, — голос у Чеботарева мягкий, успокаивающий, вкрадчивый. Говорит он без запинок, сразу видно опыт. — А нам-то что? Пусть представляют. Все равно эти отношения, которые у Волкова с Разумовским, это отношения сложные, сильные, какая-то невероятная привязанность и верность. Верность, скорее, со стороны Волкова, — добавляет он, хмыкнув. — Так что ты вообще не думай об этом. Главное, изобрази гения-идеалиста, а остальное я сам.  — Гения. А что делать, если я тупой сам по себе? — выдает Горошко после очередного глотка пива. Аксёнова хохочет.  — Ещё спроси, как играть миллиардера, если ты нищеброд, — улыбается Чеботарев. Глаза у него, конечно, говорящие. Не зря он так упирался, отказываясь от линз. Проникновенные и словно в душу смотрят, словно знает тебя сто лет, как облупленного. Или это всё актерский опыт? — Ты, главное, не бойся. Всё будет круто. Мы же тут все в одной лодке, особенно мы с тобой. Сергей залпом допивает пиво, кивает, немного отмякая. Если так посмотреть, роль становится даже интереснее. Страшновато, конечно, облажаться, страшновато от того, как много ему нужно сделать, как высоко задана планка. Да ещё вон, всякие скрытые фанатские мотивы в довесок. Но когда это он избегал трудностей? *** Он заранее знает, что сцена в кабинете Разумовского между ним и Волковым, с угрозами, конфликтом, мольбами будет адищем. Адищем она и оказывается. Горошко всегда старался оставаться собой, хоть немного, в любой роли, но тут он просто ныряет с головой в Разумовского, и нет пути назад. Эти эмоции выматывают до края, а получается все равно недостаточно надрывно и как-то комично даже. Олег, вообще-то довольно терпеливый режиссер, сначала объясняет почти ласково, потом — в меру строго, потом натурально орет. Габрелянов, приехавший на середине, уже трет лицо руками и явно хочет вмешаться.  — Да блин, Серёж, ну смотри. — втолковывает Олег после очередного: «Стоп!». — Ты в отчаянии. Твой друг творит какую-то ужасную дичь, включающую убийства. Неважно, что он не друг, ты же этого не знаешь пока! У тебя одна мысль в голове: остановить его, любой ценой, пока он полгорода не поубивал.  — Я понимаю, — в очередной раз, как заведенный, повторяет Горошко, чувствуя себя лохом, который подводит всю команду. Оборачивается беспомощно на Чеботарева, которому срочно поправляют грим. Как-то он уже привык за это время полагаться на Диму, когда становится тяжело. У того и опыта было побольше, и терпения. — А можно перерыв? Десять минут. Пятнадцать.  — Покурить? — грозно интересуется Олег.  — Да нет, так. Стратегическое совещание. Ассистенты бегут за кофе, вся площадка немного расслабляется, Дима заканчивает разговор с девочкой-гримером и подходит ближе, сочувственно кивает снизу вверх. Горошко, покачав головой, утаскивает его за рукав пиджака в сторону. От назойливого взгляда камер, за фоны и штативы осветительных приборов.  — Что делать-то? — спрашивает он Чеботарева, который тоже выглядит не очень счастливым. — Лажа какая-то получается, Олег меня уже ненавидит. Я себя тоже… недолюбливаю.  — Так, — говорит Дима строго, — прежде всего расслабиться. И не паниковать, да?  — Да?  — Да. Слушай. Ну ты представь, — глубоко вздыхает Чеботарев, глядя на него в упор, говорит вполголоса, придержав за локоть, — это твой самый, самый близкий человек. Я. Я — твой самый дорогой человек. Единственный. И я начинаю внезапно людей убивать. А ты, как ни странно, не хочешь, чтобы люди умирали, — добавляет он с иронией. — Но самое главное, ты теряешь его. Такого, каким знал. Он превращается в чудовище. Тебе нужно сделать что угодно, но не допустить этого, любой ценой.  — Так ведь стараюсь. Может, мне на колени встать? — осеняет вдруг Серёжу яркой картинкой. — В финале сцены. Когда типа все уже перепробовал, ничего не помогает, ты всё ещё хочешь сжигать олигархов, я в отчаянии… я бы, наверное, на колени упал. Вроде как молитва. Последний метод.  — Звучит богохульненько, — щурится Дима, следом улыбается. — Но образ ничего. Что, давай с Олегом поговорим?  — Давай! — он уже подрывается к режиссеру, но Чеботарев ловит его снова за локоть, притягивает обратно со своим выразительным, пронизывающим взглядом.  — Серёж, погоди. Ещё вот что усвой. Ты молодец, и я знаю, ты такое сможешь. У Серёжи от поясницы до загривка бегут мурашки. Тепло захлестывает, голова проясняется, и он совершенно не фигурально готов изображать любые сложные эмоции. Поддержка Димы на него действует, как двести мотивирующих цитат и стакан энергетика залпом.  — Так, я готов! — сообщает он Олегу, который с Габреляновым уже что-то обсуждает, размахивая руками. — Только есть одно предложение… *** Хэллоуин они с одногруппниками отмечают от души. Кто предложил поехать в Москву — неизвестно, как они в итоге вернулись в Питер — никто не помнит. Серёжа смутно припоминает, как в последнюю минуту залезали в вагон, трясущийся потолок поезда, кабинку биотуалета и торчащие отовсюду ноги в носках. Чудо, что в итоге уехали в Питер, а не в Казань, например, или в Новый Уренгой. Очень ранним утром понедельника он бредёт по Восстания, под глазами размазанная тушь — ну правильно, кому еще бы досталось быть Вороном, как не ему? В свою парадную попадает раза с третьего, отрубается, успевает только будильник поставить. Который, тварь такая, радостно сообщает, что спать ему осталось пять часов. В итоге на съемки Сережа приезжает, кое-как смыв грим, все ещё с ужасного похмелья, полуживой и едва способный на человеческую речь. Пытается залить перегар двойным эспрессо, но Котков, с которым он сталкивается на пороге, выразительно машет рукой перед лицом.  — Ойёй, удачные выходные? Ты работать-то сможешь?  — Конечно, — самоуверенно кивает Сергей, проходя прямиком в загребущие лапы гримеров, с их цветными линзами, плойками и тональными кремами. Они тоже наперебой возмущаются, мол, так работать невозможно, «ну и синяки под глазами, а это что, следы от косметики?». Тихон и Люба в соседних креслах радостно подхватывают:  — Так-так, Серёг, следы от косметики?  — Во все тяжкие пустился, значит? Это ж только первая большая роль, а дальше что?  — Блядство, разврат, наркотики, — отвечает Серёжа с мрачным смешком. Ему вот нихрена не весело, все реплики в голове спутались, а ведь они сегодня снимают охренительно напряженную сцену в казино. Где он, весь такой героический, должен полезть успокаивать толпу мародеров.  — Нормас, — говорит Тиша, весь шикарный, как рояль, в выглаженном смокинге. — Ты же по сюжету бухой, по факту бухой, звезды сошлись.  — Да лучше б я был бухой, — Серёжа косится на Диму, который в обсуждении участия не принимает, и вообще сидит какой-то мрачный. У них и общая с Чеботаревым сцена тоже планируется. Так что, когда гримеры заканчивают колдовство, и Сергей даже видит в зеркале человеческое лицо, а не посмертную маску, он просится на пять минут отойти и ловит Диму в коридоре, у кулера.  — Ты злой какой-то сегодня, — Чеботарев молча наливает себе воды и смотрит в ответ скептически. — Что-то случилось? Дима делает глоток, выразительно морщится, пожимает плечами.  — Да знаешь, Серёж, это все-таки не студенческая постановка. Тут все заняты серьезным делом, ожидают серьезного отношения. Ну вот как ты собрался играть в таком состоянии? Сергей от такой постановки вопроса просто хренеет на время. Машинально наливает себе воды тоже, чтобы не стоять столбом.  — Нормально я буду играть, — отвечает он, сведя брови, сразу занимая оборону. — Как обычно. Наверное, мне скажут, если что будет не так.  — Наверное, — Дима качает головой, в голубых глазах, похоже, разочарование. — Просто это жесть, как непрофессионально. Тебе так не кажется? Вместо ответа Серёжа разворачивается и идёт обратно в гримерку, сжимая в руке стаканчик. Уши у него горят, внутри как будто активно ворочаются гадюки, в голову ударяет то злость, то горечь, то стыд. Главное, от Димы это услышать как-то особенно мерзко. Он просто так, на пустом месте не станет читать нотаций. То есть головой Сергей все это понимает. Так же, как и то, что все было сказано справедливо и по делу. Но злость и дурацкая обида просто переполняют, хочется срочно вернуться к Чеботареву и высказать ему все. Что он не ребёнок и не дурак, что прекрасно справится с сегодняшним планом, что никаких советов он не просил, а своё мнение Чеботарев мог бы и придержать. Короче, на момент сцены у лестницы Горошко не испуганный и решительный, а нервный и злобный. Само собой, получается полная хрень. Дубль, другой, третий — полная. Раз на десятый Сергей, наконец, успокаивается и выдаёт нужные эмоции, на морально-волевых, из чистого упрямства. И ребята вокруг немного выдыхают. Как будто грозовое облако, зависшее над Горошко, всех тоже касается. Заражать своим настроением он умеет. А дальше — сцена с Димой, где он должен тому залепить пощечину. Но остывший и подумавший немного, да ещё и пришедший в себя после третьего кофе, Серёжа скорее бы согласился, чтобы ему вдарили. Он уже не злится, вместо этого умирает от стыда и не знает, как бы так поговорить с Чеботаревым. Тот за весь день ни разу не подошел, с самого утра. Конечно, в кадре Дима всё равно ведет себя профессионально. Улыбается, слушает внимательно Олега и Артёма, шутки шутит. Но во всём этом Сергей то ли чувствует, то ли додумывает скованность. Наигранность, у обычно такого искреннего Чеботарева.  — Я не могу, — говорит Серёжа вполголоса, измучившись окончательно. Дима смотрит на него вопросительно, чуть приподнимает брови. — Не могу тебя ударить.  — Значит, через не могу, — отвечает Дима спокойно. От него прямо веет этим показательным холодком, и Сергей готов бежать к Олегу и просить переиграть, отменить, перенести. Но тогда все сказанное про похмелье и наплевательское отношение оказалось бы правдой.  — Блин, ну давайте мне анафему объявим, чего там, давайте отстраним меня от съемок, — нервничает Горошко. Ему страшно неуютно, они ещё и стоят так близко, и он уверен, что Чеботарев прекрасно обоняет все последствия вчерашнего загула. — Хочешь, ты будешь Чумным Доктором?! У вас вон, инициалы одни и те же.  — Хватит кривляться, давай уже начинать, — произносит Дима успокаивающе и устало. Как будто имея в виду: опять мне нянчиться с этим идиотом. Серёжа себя чувствует одновременно обузой, скотом и почему-то очень оскорбленным. И вместо картинной и безболезненной пощечины у него получается натуральная. От всей души. Со всего размаха.  — Снято! — орет обеспокоенно в микрофон Олег, Дима держится за щеку, Серёжа медленно бледнеет, соображая, что натворил.  — Дим, бля, я не хотел, я случайно, — говорит он придушенно, пытаясь оценить масштаб катастрофы. — Прости, ну я мудак, да, думал, что в поезде нормально просплюсь, больше не повторится, — Господи, что он несет, при чём тут вообще поезд и пощечина? — Больно? Может, лед попросить? — только вот не хватало, чтобы у Чеботарева сейчас оказался синяк на пол-лица, вот будет здорово. Дима опускает руку от лица. Машет Олегу:  — Ну как дубль?  — Шикардос! Только давайте следующий раз осторожней, без смертоубийств, — Чеботарев, кивнув, разворачивается к Серёже, хмыкает. Взгляд у него становится мягче.  — Слышал, маньяк? В следующий раз будь нежнее. И с гулянками полегче. Ладно, забыли. *** То, как съемки и вся их бригада прочно вошли в жизнь Сергея, было ни разу не удивительно. За осень он привык уже приезжать на площадку с утра и покидать ее вечером, а то и ночью. Переработки не смущали — всех несло на вдохновении, интересе и азарте. Разумовский прочно селится у него в голове, со своими безумными идеалистическими взглядами, смелыми идеями и радикальными методами. Серёжа понимает, что какие-то свои проблемы отдаёт Разумовскому, проживает их в кадре. Позволяет себе быть уязвимым, нерешительным, мучиться комплексами или страхами. На всю катушку. И в какой-то момент Горошко задаёт себе вопрос — а не слишком ли далеко он пустил рыжего революционера, миллиардера и гения? Чем дальше, тем круче и легче им работается с Димой, и тем очевиднее и сильней становится между ними эта незримая химия. Настолько, что аж потрескивает и искрит. Настолько, что начинает перетекать за размеченные границы съемочного павильона. И пощечина оказывается только первой ласточкой надвигающегося безумия. Не сценарного, Разумовскому принадлежащего, а вполне осязаемого. Начинается всё с мелочей, безвредных, невинных. У них берут интервью на промо-презентации фильма, и уставший после трех дней переработок, Чеботарев в какой-то момент падает головой на колени Серёжи. Ерзает, смотрит снизу вверх, улыбается. И Горошко в последний момент останавливается, чтобы не погладить темные волосы. Останавливается — и молча покрывается мурашками, осознавая, что, кажется, не в ту сторону дружит. После досъёмок проклятого казино, после двух или трех часов, когда они вели очень, очень напряженные разговоры на критично близком расстоянии друг от друга, Серёжа разом выкуривает полпачки и заедает это горстью жвачек, прежде чем получается успокоиться. Но образ Димы, смотрящего вкрадчиво и ласково, а через секунду — тяжело и покровительственно, исчезать из головы не торопится. Сам Дима, блин, не слишком помогает ситуации. Временами ни с чего начинает вести себя, как Волков, выяснять, хорошо ли Серёжа поел, хорошо ли поспал, и не нужно ли им порепетировать ещё раз, отдельно. А ещё он тактильный до ужаса, садится всегда близко, треплет по волосам, обнимает за плечи. Горошко вообще не в восторге, когда его трогают, особенно внезапно. От этих прикосновений его почти каждый раз прошибает чем-то таким… эдаким. И ведь не соврать себе, сказав, что неприятным. Однажды доходит до того, что он зависает в гримерке, начав вдумчиво ловить в воздухе горьковатый аромат парфюма Димы, вышедшего за кофе. Осознает, ужасается, понимает, что это всё, край, апофеоз погружения в ситуацию. И решает на время отстраниться, чтобы прийти в себя. Благо, сейчас они переснимают их сцены с Жизневским. Никаких взглядов, внимательных до интимности, никаких случайных прикосновений. Сплошной прямолинейный Гром и, соответственно, жизнерадостный Тихон со своими дурацкими шутками.  — А вы, собственно, какое отношение к этому имеете? Просто ко мне уже приходил человек… с улыбкой. Мы с ним все обсудили.  — Нда, это… это был я, в гриме, — Жизневский ржет, поднимает руки, сдаваясь на милость суровому взгляду Олега из-за камеры. — Простите, простите, всё. Я не могу, когда Серёга из себя строит такого наивного пацана.  — В смысле «строит»? — хмыкнув, возмущается Горошко, поднимаясь из-за стола. — Я такой и есть.  — Ага, сто раз, — кивает Тиша. — Так, ладно. Что у нас там, про автоматы? Гештальты закрываешь, Разумовский?  — Рот свой закрой, пёс режима, — Серёжа с дьявольским хохотом уворачивается от подзатыльника и они возвращаются на исходные. Целых три съемочных дня никакого Димы и никакого Волкова. Потом же Серёжа начинает старательно, методично Чеботарева избегать везде, кроме площадки. В перерывах ищет любой предлог, лишь бы с ним не сталкиваться и не разговаривать. Обсуждает с Ромой детали своей игры и то, должен ли Разумовский быть в психушке с длинными волосами. По десять раз вызывается сходить за кофе, для кого угодно, чем вызывает молчаливое недоумение ассистентов. Показательно утыкается в телефон, как будто сценарий читает.  — Вы с Димкой что, поссорились? — громким шепотом спрашивает Люба, подкравшаяся к нему на обеде. Видимо, так уж бросалось в глаза, что они сели на противоположных концах здоровенного зала. Точнее, Чеботарев просто сел, а Серёжа стратегически выбрал место подальше.  — Что, почему, что? — он не успевает сделать равнодушное лицо, так что получается глупое. — Нет, вообще нет. С чего ты так решила?  — Да вы обычно вместе тусите, — Аксёнова пожимает плечами, смотрит на него с подозрением. — Точно все в порядке?  — Угу, — Серёжа чуть не опрокидывает на пол тарелку. — Просто я, ну, что-то задолбался. Съемки, институт ещё, короче, не бери в голову. Нормально. Люба мягко ерошит его волосы, говорит что-то успокаивающее, мол, это в первый раз всегда тяжело, и он молодец, и дальше будет лучше, и: «зато потом тебя фанатки на части порвут!». Серёжа тоскливо думает, что вот хрупкая Любина рука в его волосах не вызывает никаких эмоций. Кроме немного виноватой благодарности. Люба классная, и перед ней не хочется быть нытиком или капризным ребёнком.  — Спасибо, — говорит он и предлагает ей кусок яблока. — А тебя не рвут? Фанаты на части.  — Больше пишут всякие пошлости в директ, — она смешно морщит нос и хрустит яблоком. — Тебя вряд ли коснётся, девочки, они поспокойнее в этом плане. Серёжа громко фыркает, он не то, чтобы полностью согласен. Он за эти полгода насмотрелся, что там рисуют и пишут спокойные девочки-фанатки. Но делиться опытом с Аксеновой точно не собирается. Проходит ещё неделя, и у его молчаливой личной забастовки против Димы два результата. Первый — все, чего ему хочется, это снова с Чеботаревым нормально говорить. Сила воли отличная штука, но ещё отличней не шугаться от Димы по коридорам, не бороться с постоянным желанием написать ему что-нибудь, хоть бы в телеге. И пусть уже делает, что хочет, пускай рассуждает об отношениях Волкова и Разумовского, читает нотации о правильном питании своим невероятным голосом, сидит слишком близко и лежит у него на коленях. Пожалуйста. Так, как есть сейчас, дальше просто невыносимо. Второй результат настигает его после очередных их общих с Чеботаревым съёмок. В лице Чеботарева. Тот ловит Серёжу в пустой гримерке — здесь все ещё висит стойкий, привычный уже запах лака для волос, «Доширака» и растворимого кофе. А ведь Горошко просто хотел забрать свою сумку и идти ловить такси.  — Серёж, погоди. — Дима выглядит таким серьёзным и решительным, что аж нехорошо становится. — Есть разговор. Серёжа не уверен, что хочет знать, какой разговор. И вообще ничего хорошего никогда не начиналось словами «есть разговор». Он пихает в сумку зарядку и сигареты, поворачивается к Диме с невероятно деловым и усталым видом.  — Да, что такое?  — Я тебя чем-то обидел? — нет, это просто поразительно. У любого другого человека в подобной ситуации фраза бы прозвучала наездом. Мол, с какой радости ты себя ведёшь, как истеричный мудак, не разговариваешь со мной, игнорируешь безо всякой внятной причины? Но Чеботарев выглядит искренне обеспокоенным. Серьёзным, расстроенным даже. И Серёжа немного обмирает, надеясь на свое актёрское мастерство. Которое в обычной жизни, конечно, нихрена не помогает.  — Нет, с чего ты взял? — бубнит он, пытаясь протиснуться к выходу. Дима одним шагом его мягко оттесняет обратно.  — Погоди, не кокетничай. Скажи, что случилось. Ты ведь понимаешь, я готов признать, если накосячил. Это я, я косячный тут, хочет заорать Серёжа, но только суёт руки в карманы пальто. — Ты ничего не сделал, — говорит, глядя прямо в голубые глаза. Внимательные такие. — Это мои тараканы. — Но они ведь связаны со мной. — нет, Чеботарев совершенно точно расстроен, недоумевает, хочет добиться истины. И Серёжа вообще не представляет, что ему сказать. — Меня из института отчисляют, — говорит он первое, что приходит в голову. Дима смотрит изумленно. — Серьёзно?! — Нет, — мрачно отвечает Сережа. Ещё немного таких объяснений, и они разругаются всерьёз и на самом деле. Так что он с какой-то радости решает, что правда будет лучше идиотских выдумок. — Просто у меня, кажется, немного крыша едет. — В каком плане? — от голоса Димы, мигом ставшего мягким и располагающим к любым откровениям, крыша едет уже не немного. Серёжа запускает пальцы в волосы, словно это должно придать ему смелости, ну или мозговой активности. — В плане тебя. — А поконкретнее? Горошко очень глубоко вдыхает, прикинув, как бы деликатно это преподнести. И путанно, но решительно поясняет, в каком.  — И это все твоя «сексуальная энергия»! — завершает он экспрессивно. Дима смотрит, почти не изменившись в лице. Отчего Серёже становится как-то особенно не по себе.  — Моя сексуальная энергия? — уточняет Дима вежливо.  — Не твоя, а… короче, твой этот странный концепт, — Серёжа путается, нервничает, находит пальцами в кармане автобусный билет и начинает его рвать на полоски. — Про энергию между Волковым и Разумовским. И вообще. Что «вообще», он и сам не знает. Дима стоит, задумчиво перекатываясь с носка на пятку. Взгляд у него нечитаемый.  — Так, — говорит он наконец, — иди сюда. Он отводит Серёжу в угол, на мягкую скамейку, где обычно все бросают сумки, или сидят ассистенты по работе с актёрами. Заставляет сесть и садится рядом. Горошко в каком-то трансе слушается.  — Серёж, — говорит Чеботарев даже слишком мягко, — ты, мне кажется, переработал. Тут объективно очень большие нагрузки, а ты ещё очень стараешься. Опять же, первый раз полный метр. Нечего тут стесняться, все устают.  — Я не устал, — произносит Серёжа, слегка обалдевший. — В смысле… чего? Как это связано вообще?  — Это же нормально, вжиться в роль, прочувствовать все эти эмоции, — вещает Дима уже более увлечённо. — Надо просто вовремя отделить их от своих собственных.  — Как вообще эмоции, которые я ощущаю, могут быть не моими?! — злится Серёжа. Ему категорически не нравится, что Чеботарев снова смотрит на него, как на неопытного ребёнка. Лучше б уж счёл тайным геем под прикрытием, чего там. — Я знаю, что я чувствую. Извини, конечно, если это тебя пугает.  — Пугает? Да вообще нет, — фыркает Дима. Он и правда выглядит расслабленно, даже улыбается искренне. — Я что, думаешь, не знаю? Сколько раз было — съёмки, угар, красивая партнёрша. Думаю, что все, любовь с первого взгляда. А потом все заканчивается и до свидания. Это как курортный роман, или как влюбиться на дискотеке. Бывает, но проходит быстро. Он вздыхает, смотрит на Серёжу. Серёжа не знает, беситься ему, влепить Чеботареву ещё одну пощёчину или пойти повеситься. Он уже десять раз успел пожалеть, что не выбежал из гримерки в самом начале и молча.  — Ладно, — вдруг говорит Чеботарев, — давай докажу. Простой эксперимент, ага? Чтобы ты понял, что это все игры воображения. Вот ты когда-нибудь целовался с парнями?  — Как-то не тянуло, — отвечает Серёжа максимально язвительно, чтобы скрыть, насколько же ему неловко и напряжно.  — Вот видишь, — Дима усмехается. — Давай сделаем так. Я тебя поцелую, и ты сразу поймёшь, что и сейчас не тянет. Сергею кажется, что это либо он сошёл с ума, теперь уже окончательно, либо Дима. Один из двух. А может, и двое сразу. Он замирает, пытаясь понять, Дима угарает или всерьёз сморозил то, что сморозил. Но Дима выглядит спокойно и уверенно. Как будто каждый день поцелуями убеждает мужиков, что они на него не запали. — Ааааээээ, — тянет Серёжа, машинально в который уже раз поправляя волосы, — странный метод.  — Просто голова это голова, а физиология все же отдельно, — говорит Чеботарев спокойно. Жесть, и как он может быть таким непробиваемым? — Я уверен, ты слишком много себе надумал. Но как только реально почувствуешь, каково оно на самом деле, тактильно, все пройдёт. У Серёжи в голове бардак и хаос. Он немного психует, немного злится, ему не по себе, а ещё он понимает, что такого шанса может никогда больше не быть. Опять же, в словах Димы есть странная, загадочная логика.  — Ну… окей, — слышит он свой голос как будто со стороны. Сумку кидает на пол и поворачивается к Чеботареву прямо. Сердце стучит заполошно, и его аж трясёт дополнительно от сознания того, насколько спокоен Дима.  — Вот если сейчас кто зайдет, будет смешно, — говорит тот иронично. Зачем-то тянется, зараза, рукой, зачем рукой-то, без этого никак?! Привлекает Серёжу ближе за шею и целует. Целует. Тёплые пальцы на шее, борода его немного колется, и Серёжа бы рад был, стань ему противно. Но вместо этого становится невыносимо жарко. И он закрывает глаза. Эксперимент, очевидно, неудачный. В голове у него беспощадно шумит, Дима отчётливо гладит его большим пальцем по шее, напирает сильнее, придвигается ближе. Видимо, для чистоты эксперимента. Серёжа слишком громко выдыхает, и вот они целуются уже всерьёз, с обоюдным участием обеих сторон. Как будто поспорили, кто первый отступится от своих идеалов. Первым отстраняется Дима. У него взгляд тяжёлый, как на той самой сцене в казино. Он смотрит пристально и этим прожигает до самого сердца. Потом выпрямляется и говорит — хрипло, медленно, но с чёртовой опекающей интонацией:  — Ну что? Достаточно? И тут Серёжу просто перемыкает. Он точно не подписывался на то, чтобы быть идиотом. Молодым идиотом. Даже если эта роль ему подходит, как никому другому.  — Да уж, — говорит он резко, вставая на ноги. — Наглядно получилось. Действительно, больше не хочется. Он рывком поднимает с пола свою сумку и выходит из гримерки. Стремительно идёт к лестнице и бегом вниз, не чувствуя под собой ног. Губы горят, пальцы почему-то горят, горит шея там, где её коснулся Дима. А сердце стучит и ноет так, что в голове отдаётся. В дурной его голове. Вот и поговорили.