От противного

      Что будет дальше — вот о чем думает прежде всего Серёжа, сидя в такси и теребя дужку очков. Что будет дальше. Что они натворили. Впереди был минимум месяц съемок — в Питере, а потом, в туманном будущем следующего года, еще досъемки в Москве. Если сейчас дурацкий разговор, дурацкий этот эпизод с поцелуем испортит их совместную работу, Серёжа себе не простит. И Чеботареву не простит с его идеями, экспериментатор, блин! Впереди ждет целых три дня выходных, и глядя на питерские огни, мелькающие за окном, на призрачные силуэты деревьев и остановок, Серёжа не знает, как эти три дня выдержит в неведении. Но добравшись до дома, швырнув сумку в угол, стащив ногу об ногу кеды и подключившись к вайфаю, он первым видит сообщение в телеграме от Димы: «Я позвоню?». Серёжа проверяет на всякий случай — да, отправлено всего полчаса назад. Глубоко вздыхает. Вешает пальто на вешалку и идет на кухню. Долго выбирает между чайником и половиной бутылки виски, но все-таки решает, что пить в одиночку на кухне — это алкоголизм. Наливает себе кофе — какая разница, быстро он все равно не уснет. Закуривает, открыв настежь окно. И, наконец, пишет Чеботареву: «Звони». Почти сразу же телефон откликается мелодичной трелью.  — Алло.  — Привет… еще раз, — Дима в трубке вздыхает. — Прости, что поздно.  — Да я только домой приехал. В центре опять пробки, — он садится на краю подоконника, вдыхает холодный воздух, пахнущий близким снегом.  — Серёж, я хотел извиниться, — Серёжа недоуменно хмурится, стряхивая пепел в горшок с полудохлой геранью. — Все, что ты сказал, это очень круто. И здорово, что ты так проживаешь всё на съемках, и что, ну, рискнул поделиться. Я не слишком здраво отреагировал, наверное. Прости, если обидел. Горошко замирает с телефоном, рассеянно пялясь в темноту за окном. Типичный Чеботарев. Весь понимающий и открытый к чувствам других людей. Ноль взаимности, очевидно, зато сколько заботы! Наверное, было бы сейчас неуместно сказать, что «проживание» персонажа тут ни при чем, и что Волков, например, Серёже по барабану. В отличие от настоящего, живого и непостижимого Димы. — Не обидел, — говорит он хрипло. — Я просто… понимаю, что ты был прав. Мне это на самом деле не нужно. Воображение разыгралось. Такое у меня классное воображение. Вроде как голос ни разу не сбивается, все-таки по телефону врать гораздо удобнее. Повисает пауза, даже слишком долгая, за которую Серёжа успевает решить, что снова сказал что-то не то.  — Да?.. Да, хорошо. То есть, я надеюсь, это нам не помешает дальше работать, — говорит Дима вопросительно, и Серёжа скептически улыбается. Ясно. Чеботарева посетили ровно те же мысли, не пойдут ли сейчас коту под хвост все их усилия по созданию хорошего актерского тандема.  — Что ты, конечно нет, — он даже не скрывает сарказм, но Дима то ли не слышит, то ли предпочитает не слышать. — Это была минутная слабость, — добавляет Серёжа уже серьезнее, чувствуя, как сердце сжимается. — Сделай скидку на то, что я молодой и глупый.  — Я тогда старый и подлый, видимо, — отвечает Дима странно. Слегка невнятно, как будто чем-то закрыв микрофон. — Ладно. Я рад, что все в порядке. Спокойной ночи. Серёжа жмет на «отбой» и глухо стонет, швырнув телефон на подоконник. Ему охота заорать в питерскую ночь, но соседи не поймут. Все чудесно. И волки сыты, и овцы целы, работа не пострадает, а Чеботарев успокоился и наверняка теперь считает себя тонким психологом и инженером человеческих душ. Но на сердце у Серёжи полный разброд и шатание, и злость на себя, и иррациональная обида на Диму мешается с отчетливыми воспоминаниями, тактильными, живыми, которые хрен он теперь вытравит. Как говорится, поздно пить «Боржоми», когда ты идиот. *** Последний блок питерских сцен и долгожданные съемки на натуре оборачиваются состоянием «как в тумане». И в целом идут заметно не так, как представлялось Сергею. Ох, плохо он думал, когда отстаивал право носить костюм Чумного доктора! Декабрьский Питер ради разнообразия не мокрый и дождливый, а ледяной, с крохотным колким снегом и ветром в рожу. Костюм явно разрабатывался, чтобы быть крутым, а не комфортным. В итоге Горошко стабильно трясёт, и он очень старается, чтобы это не отразилось на пластике движений. — Серёг, это надо в бонусные материалы однозначно, — Тиша откусывает от пирожка. — Чумной доктор с кофе. Стаканчик горячего капучино на фоне горящего Гречкина.       Горошко фыркает, глотает кофе, понимая, что для ответа у него слишком замерзло всё. В том числе — губы, которые сейчас не способны выдавать слова. К счастью, тут он в основном ходит, стреляет из огнеметов и пафосно стоит.  — Серёж, ты сильно замёрз? — заботливый Котков усаживается рядом со своим термостаканом. — Может, перерыв?  — Давайте снимать, — говорит Серёжа упрямо. Костюм все равно переодеть не дадут, согреться быстро не получится. А задерживать всю команду ещё больше он не хочет, после позорного эпизода с капсулами, которые не хотели вставляться в огнеметы окоченевшими пальцами. Дублей этого момента они сделали, наверное, тридцать или около того.       Он поднимается, оставив стаканчик на столе, и как-то рефлекторно оглядывается по сторонам, отыскивая взглядом Чеботарева. Потом вспоминает — нет, с Димой они уже всё отсняли, Дима теперь будет только в Москве, неизвестно когда, неизвестно как. После потрясающего эпизода с его признанием и Диминым экспериментом прошла, наверное, неделя. Или полторы. Больше не было выяснений и объяснений, ни звонков, ни привычных уже сообщений. Ожидаемо, но всё ещё неприятно. Как же хорошо, думает Серёжа, натягивая маску, что ему нужно прыгать на морозе в огромном резиновом костюме. Это здорово отвлекает от лишних размышлений.       В конце второго съемочного дня он чувствует, что простыл. Ещё в начале чувствует, но под конец становится совсем здорово — озноб его бьёт уже не от холода, вся спина под костюмом промокает, и ноги становятся совершенно ватными. Он начинает плоховато воспринимать команды режиссера, и когда они, наконец, заканчивают, поскорей стаскивает костюм с помощью команды гримеров, виновато косясь на обеспокоенного Рому.  — Так, Серёж, вот прямо сейчас скажи, нам отменять завтрашние съемки?  — Не надо отменять никакие съемки, что ты говоришь такое, — Серёжа ёжится, застегивая пальто на все пуговицы, и жалеет, что шарф у него такой хилый. Подходит Тихон, уже весь собранный и готовый, ему-то переодеваться — пять минут.  — Серёг, тебя подкинуть до дома? Что-то ты совсем кислый.  — Да я такси вызову, зачем, — машинально отпирается Горошко, помня, что Жизневский живёт вообще в противоположной стороне. Рома изображает самое строгое лицо из тех, что у него есть в арсенале, кивает Тише:  — Слушай, подвези его, и лучше поскорее, а то я ему сейчас втащу. Герой, блин, нашего времени.  — Просто молодой и ответственный, — Тихон прихватывает Серёжу за плечи, не слушая возражений, и тащит в сторону парковки. — Давай, топай. Миллиардер, филантроп и просто красавица. В теплом салоне машины приятно пахнет каким-то автомобильным парфюмом, валяются журналы, пачка влажных салфеток. Серёжа очень качественно согревается, голова становится тяжёлой и сонной. Как всегда, его убаюкивает мерное гудение двигателя и ворох огней, пролетающий за окном.  — Ток не спи, окей? — предупреждает Тихон, выруливая на Приморский. — А то я тоже усну. Шутка. Расскажи давай, как там твоя жизнь. Личная. За пределами этого балагана. Серёжа фыркает, качая головой.  — Какая личная жизнь, ты о чём? Мне бы выпуститься нормально.  — Тоже верно. Ученье — свет. Хотя не знаю, — добавляет Тиша весело, — у меня в Щуке самая личная жизнь началась. Да и на съемках… ладно, неважно. Да уж, думает Серёжа, пытаясь не обращать внимания на то, что его уже натурально колотит. У меня тоже началось что-то. Он в целом своей судьбе доверял, но происходившее сейчас выходило за рамки привычного опыта. И съемки, и все остальное. Он благодарит Тишу, добирается до своей квартиры и заваливается спать. Было бы хорошо выпить на ночь какой-нибудь терафлю, но из лекарств у него дома — аспирин и активированный уголь. Плевать, прорвёмся, думает он, отрубаясь. ***  — Сил моих на тебя не хватает, — ругается Котков, смутно напоминая раздраженного плюшевого медведя. — Что ещё за жертвы? Ты посмотри на себя в зеркало, блин, нет, я так просто не могу, пора возвращать телесные наказания. Температура у тебя какая? Серёжа машинально косится на себя в зеркало гримерки, хотя чего он там с утра не видел. Рожа бледная, глаза красные, синяки под ними темные. Нос тоже красный. Красавец.  — Температура как температура. Я не хочу нарушать график съемок, — гундосит он, мечтая пойти покурить. — Там уже немного осталось, из-за одного дня всё сдвигать…  — Клянусь, Горошко, я найду телефон твоих родителей и позвоню, чтоб они первым же самолетом тебя забрали. А потом выпороли. — Что там у тебя за фантазии насчет «выпороть»? — усмехается Серёжа и тут же заходится кашлем. Котков со словами: «нет, это детский сад какой-то» уходит в неизвестном направлении. Костюм и так был наказанием, а в нынешнем Сережином состоянии это тотальный кошмар. Голова у него тяжеленная, руки и ноги двигаться не желают, и он под маской слушает своё хриплое дыхание, пытаясь заставить толстенную резину гнуться, как ему нужно. Самое главное, что он не хочет просто отстреляться и свалить домой помирать. Он для себя решил в самом начале, что будет отрабатывать всегда по максимуму. «Через не могу», как сказал тогда Чеботарев. В перерыве Котков ему вручает огромную горячую кружку с какой-то терапевтической жижей, пахнущей химическим апельсином.  — Пей давай, — говорит он сурово. — И катись домой лечиться. Я с Олегом поговорил, до конца смены с Тишей будут переснимать. Всё. Дохлый Разумовский нам сегодня уже не нужен. Серёжа подавляет вздох облегчения, запрокидывает голову, глядя в потолок вагончика. Глаза сегодня особенно щиплет от линз, и суставы противно, температурно ноют.  — Пей и катись, Горошко, а не вздыхай! Сейчас такси тебе вызову. Дома тихо, пусто и темно. Переступив порог, Серёжа запоздало понимает, что опять не купил никаких жаропонижающих, да и за продуктами не зашёл — голова соображает плохо. Так что решает пойти по простому пути. Заваривает себе чай и забирается в кровать. Сон не особенно идет, его то морозит, то, наоборот, становится слишком жарко и хочется раскрыть окно настежь. Из-за температуры накатывают странные видения на грани сна и яви. Какие-то мучительные, утомляющие, он вертится в кровати, пытаясь найти удобную позу. В итоге сдаётся и тянется к телефону.       Первое, что видит — сообщение от Чеботарева. Два часа назад. «Говорят, ты сегодня приперся на съёмки полумертвый». Сердце стучит, хотя оно и так стучало, справляясь с перегревом. Серёжа пишет ответ: «Кто это говорит? Да просто простуда». Машинально смотрит на часы, там половина двенадцатого. Вряд ли Дима сейчас ответит, но то, что он вообще написал, отзывается облегчением. Значит, их общение не закончено на той лавочке в гримерке.       Пять минут — и новое уведомление. «Жизневский сказал, ты был как зомби, бледный и трясущийся. Сколько температура?». Да что они заладили со своей температурой, думает Серёжа, печатая ответ. Свет смартфона непривычно режет глаза.       «Без понятия, у меня нет градусника».       И тишина. Больше никаких сообщений, но, несмотря на своё поганое состояние, Горошко смутно радуется, кутаясь в одеяло. Не всё потеряно, однако. Беспокоится. Можно было бы это назвать дежурной вежливостью, но она выглядит иначе. Как сообщения: «Поправляйся!» с идиотскими эмодзи.       Ещё через час телефон звонит, и на хриплое и в нос: «алло» Серёжи отвечает голосом Чеботарева: — Вечер добрый. Какая у тебя квартира? Серёжа шмыгает носом, ничего не соображая, приподнимается на локте.  — Чего?  — Того. Номер квартиры мне скажи.  — Чьей? Дима в трубке длинно вздыхает. — Серёжа. Своей, блин. Своей квартиры. Назови номер, который у тебя на двери написан. Который мне на домофоне надо набрать. Ферштейн?       Серёжа подрывается с кровати в легкой панике. Смутно подозревает, что из-за болезни у него проблемы с оценкой ситуации. Но потом называет номер, и тут же слышит звонок в домофон. Мысли, которым хочется суматошно метаться, только вяло переваливаются в разгоряченной голове. Дима? Это реально он?       Это реально он, в здоровенной черной куртке, с какими-то пакетами. Бросает пакеты на пол, смотрит оценивающе на Серёжу, очевидно делает какие-то выводы и достает из кармана новенький градусник в блистере.  — На. Меряй, — и расстегивает куртку.  — Ты чего тут делаешь? — изумленно сипит Серёжа, машинально взяв упаковку. — Ты… из Москвы приехал?       Дима вздыхает, скидывает ботинки, осматриваясь. — Нет, Сергей, не из Москвы. Я в Питере по делам, на пробы приехал, мы с Тишей выпили по стаканчику. Он мне и адрес твой сдал. Где можно руки помыть? Серёжа обалдевше указывает на дверь ванной, кутается в плед, который утащил с кровати. Нихрена не понимает, идет в ванную тоже, остановившись на пороге.  — А почему ты приехал ко мне? — спрашивает тихо, надеясь, что это все не горячка. Дима вытирает руки, смотрит в ответ внимательно — и улыбается.  — Градусник привёз. Еды и всякие таблетки. Блин, я знаю, как погано болеть в одиночку. Давай ложись, и какого хрена, скажи на милость, ты вообще босиком?  — Я вообще-то спал, — огрызается рефлекторно Серёжа, — я редко сплю в носках. Только по большим праздникам.       Он смотрит на Диму, который привалился плечом к кафельной стенке ванной. И невольно улыбается тоже. Нет, это просто паранормальное явление. Плевать, что там движет Чеботаревым, гуманизм, жалость, долг перед родиной. Видеть его в любом случае потрясающе радостно.  — Ты чего стоишь улыбаешься? В кровать иди, я сказал. Сейчас заварю тебе какую-нибудь дрянь от температуры.       Половина второго, и Серёжа сидит, укутавшись в одеяло, пьёт дрянь от температуры, вкратце рассказывая про успехи в сжигании Гречкина. Дима устраивается тут же, на краю кровати, слушая и посмеиваясь.  — А мы с Тишей сидели в «Терминале» на Белинского. И он говорит: «Малой совсем уже краёв не видит, пришёл сегодня больной, глаза безумные, вид полумертвый. «Ничего не знаю, давайте делать фильм».  — «Малой» у нас Чугунов, — возмущается Серёжа вяло, без огонька. Ему наконец хочется спать по-настоящему, лихорадочная температура сменяется ватной усталостью, тяжелой, как толстое одеяло. Дима забирает у него кружку и пожимает плечами.  — Да это не в обиду будет сказано. Всё, ложись нормально.  — Ты поехал? — спрашивает Серёжа с самому себе непонятным беспокойством. В Димином присутствии становится заметно полегче. Спокойней уж точно. И наконец-то отпадает каверзный вопрос, смогут ли они нормально общаться после… после.       Дима обходит кровать, кладёт руку ему на лоб. Рука, видимо, теплая, но ощущается прохладно.  — Куда я поеду посреди ночи? Посплю на диване. Прослежу, чтобы ты таблетки выпил, не зря ж искал тут у вас круглосуточные аптеки.       Он усмехается, и Серёжу накрывает благодарностью и ощущением непонятной близости. Странное чувство, будто Диму он отпускать не должен, просто не может. Накатывает — и пронизывает до самого сердца. — У меня там в шкафу еще одеяло, — начинает он, Дима отмахивается: — Разберусь. Спокойной ночи, болезный. *** Окончание питерского блока отмечают в одном из павильонов, в огромном ангаре, где снимали эпизод с бойцовским клубом балтийского разлива. Длинные столы с напитками и закусками, почти шестьдесят человек, причастных к съемкам — организаторы не поскупились. По краям ангара огромные обогреватели, все-таки середина декабря, и в вечеринке ощущаются почти новогодние мотивы. Обстановка ангара диктует атмосферу, та выходит простой и неформальной. Половина в свитерах, все расслабленные, радостные, во всем ощущается удовлетворение хорошо сделанной работой.  — Серёж, иди фотаться! — машет ему Люба. Она до последнего не знала, получится ли вырваться с параллельных съемок, и все-таки приехала, хоть и на полтора часа позже. Теперь вот с трудом собрав весь их звёздный состав под огромным постером фильма, что-то там срочно настраивает в телефоне, то и дело повторяя: — Так, только стойте, не расходитесь! Сейчас всё будет.       Серёжа крепко обнимает сияющего Олежку Чугунова, которого привезли родители, и останавливается у постера рядом с Димой. Они быстро переглядываются, Дима улыбается, Серёжа, прикусив губу, улыбается в ответ.  — Как самочувствие, Серёж?  — Гораздо лучше.       Тогда, неделю назад, Дима у него провел почти двое суток. Началось с жаропонижающего, принудительной кормежки таблетками, супом и башкирским мёдом, неловкими вопросами из разряда: «Ну, а чем собираешься заняться после съёмок?». А закончилось просмотром на ютубе какого-то ужасного количества смешных видосов и обсуждением русского и западного кинематографа, затянувшимся часа на три точно.       Дима тогда несколько раз озвучил, что обязан дождаться, пока Серёже станет легче. Как будто и себя в этом убеждал. И может Серёжа себя обманывал, может, выдавал желаемое за действительное, но между ними так и проскальзывало нечто невысказанное, приятное предвкушение. Куча случайных прикосновений, Дима проверял у него температуру то и дело, касаясь рукой лба, хотя купленный градусник лежал тут же. И долгие разговоры, и то, как всё было естественно и просто. Дима уехал в Москву, Серёжа остался один на один с подозрением, что Разумовский, погружение в персонажа и романтический флёр съемок тут вообще ни при чем. Или же были при чем раньше, а теперь — ни при чем. Аксёнова делает, кажется, сотню фотографий, Дима приобнимает Серёжу за талию — само собой, по-дружески. Горошко уверен, что улыбка у него на фотографиях будет кошмарно зажатой. Смотрит ещё раз сбоку на лучащегося жизнелюбием Чеботарева в травяном зеленом свитере и идёт обратно к столу с напитками.  — Серёга, не бережёшь ты себя, — комментирует Тихон, рядом мешающий себе виски с колой. — Только-только выздоровел, и вон, холодное вино посреди холодного ангара. Выпил бы водки! — План на миллион, — прямо между ними возникает Дима, наливает себе шардоне из бутылки, и смотрит на Горошко. — Серёж, на пару слов?       Они уходят с бокалами за стойки с постерами, к большому окну. За окном ровным счетом ничего — вид на стоянку, девушка из команды гримеров роется на заднем сидении машины, что-то там ищет. Зато здесь потише.  — Ты как, пришёл в себя? — спрашивает Дима мягко. И отчего-то у Серёжи возникает ощущение, что речь не совсем про простуду. Серёжа прикладывается к вину.  — Не до конца, — отвечает он, подумав. На Диму он пока не смотрит, потому что знает, что от пристального взгляда Чеботарева начнёт теряться и нести дичь.  — Я тут подумал, — голос у него чистый бархат, — может, я помогу. Разобраться.  — Ты уже помог разок, — вырывается у Серёжи с искренним чувством, хотя он себе обещал никогда об этом не вспоминать и не упоминать. Дима смотрит на него немного печально, немного многозначительно. А Серёжа до смерти боится сейчас понять неправильно то, о чем они говорят. Переврать, надумать, а потом снова чувствовать себя придурком.  — Туше. Просто теперь мне тоже нужно разобраться, — говорит вдруг Дима. И нет, такого просто быть не может, шагает ближе, касается локтя Серёжи, тянет, заставляя посмотреть на себя. — Хочешь верь, хочешь нет, но я тоже ничерта не понимаю. И у меня тоже подобное первый раз. Серёжа не хочет верить, он хочет спросить: какое это «подобное»? Они правда об одном и том же говорят? Вино внезапно пьянит гораздо сильнее, чем должно. А взгляд Димы утаскивает в пучину, из которой Горошко вроде как даже выбрался. По пояс точно. Но в этот раз Серёжа вдруг не теряется и не пугается. В этот раз он почти уверен, что всё понимает правильно.  — Дим, — говорит он твердо, — я тебе уже всё сказал один раз. Прямо сказал. С тех пор особо ничего не изменилось. Кроме того, что после твоего чудесного эксперимента я точно, определённо знаю, что хочу. Кого хочу. Попробуешь угадать с одного раза? Он разворачивается, дурея от собственной смелости, собираясь вернуться к остальным, но Дима ловит его за руку, и пальцы у него горячие, охренеть.  — Поехали покатаемся? — спрашивает он, и уже не сдерживает широкую улыбку.       Такси они ждут минут пятнадцать, каждый успевает выдумать свою потрясающую историю, почему ему нужно срочно уйти. И машину заказывают в метрах пятистах от здания. Шпионский боевик, не меньше. Они едут пока что по умолчанию в центр, и между ними ну очень громкое молчание. Дима наваливается боком, обнимает за плечи, от него приятно пахнет горьковатым и терпким парфюмом, вином, чем-то еще, очень… чеботаревским, неуловимым, тёплым. Дима явно навеселе, и Серёжа не помнит, чтобы раньше видел его вот таким.  — А ты мне покажешь мосты? — говорит он на ухо Серёже, горячо и весело, и очень близко. Что же ты творишь, идиот, думает Серёжа отчаянно. Только непонятно, себе или Диме.  — Декабрь, навигация уже закрыта, какие мосты, Дим? — шепчет он, с трудом сдерживая нервный смех. — Вон, мы по Троицкому едем. Можешь в окно посмотреть.  — Эх, действительно. Ну тогда покажешь мне что-нибудь ещё? — и ладонью накрывает руку Серёжи, мирно лежащую поверх пальто. Серёжа с трудом удерживается, чтобы не дернуться. Вместо этого, кажется, краснеет вместе с волосами. Но этого все равно заметно не будет, они ведь рыжие. Дима медленно поглаживает большим пальцем тыльную сторону его ладони. Смотрит очень особенно, одновременно спрашивая и обещая.       И Серёжа мысленно отвечает «да», называя таксисту адрес. В его мокром дворе-колодце толкутся какие-то ребята с колонкой, увлеченно матерятся, обсуждая последний матч «Зенита». Дима идет ровно и прямо, никаких пьяных покачиваний, значит, не так уж и много выпил. Спокойно дожидается, пока Серёжа откроет дверь. Останавливается в прихожей, стряхивая с пальто водяную пыль. У Горошко даже близко нет такого внутреннего баланса, он спотыкается о собственный порог, чуть не навернувшись, стягивает ботинки, убирает волосы с лица, глядя на Диму и не понимая, что происходит. Что происходит. Что сейчас будет. Дима деловито расправляет своё пальто на вешалке и шагает очень близко, смотрит очень многозначительно, ведет пальцами по предплечью Серёжи, словно не торопясь напирать.  — Серёж, ты как, в порядке? — спрашивает он мягко. — Я могу уйти. То, что я приехал, ничего не значит. Если ты передумал и не хочешь…  — Не говори глупостей, — отвечает Серёжа, машинально кусая губы. Он хочет. Но ему как-то страшно. Открыться — страшно. Довериться — страшно. Поставить сейчас огромный, жирный крест на их с Димой дружбе раз и навсегда — очень страшно. Дружбе? Или что там у них творится? Дима кивает, вполне удовлетворенный, тянет с его шеи шарф, наощупь кидая на вешалку. Он очень неспешен, осторожен, будто ступает по тонкому льду. Запускает пальцы в волосы Серёжи, за шею прижимает ближе к себе и целует. Это ни разу не похоже на их первый поцелуй, Дима настойчивый, горячий, гипнотизирующий своей уверенностью. И Серёжа решает, снимая с него свитер, что вполне может отдаться на волю случаю. Как и всегда делает, обычно это прокатывает. Он испытывает одновременно столько эмоций, что вот-вот должен щелкнуть предохранителем и перегореть. Нервозность — Дима разворачивает за плечи, легонько подталкивая в сторону спальни. Хотя Серёжа предпочел бы, например, диван в гостиной, как менее обязывающий. Желание — они порывисто целуются и так же суматошно раздеваются, цепляясь за пуговицы, путаясь в рукавах. В окно любопытно смотрят желтые фонари. Смущение — он ни разу не привык вот так отдавать контроль. А Дима этот контроль перехватывает легко и естественно, валит его на кровать поверх покрывала, целует напрягшуюся шею, смотрит внимательно.  — Нервничаешь? — спрашивает он, и в глазах поблескивает веселая провокация.  — Слушай, не беси меня, — откликается Серёжа, вспыхнув. У него слегка плывет всё перед глазами, и давно выветрившееся вино явно ни при чем. Это напоминает первый подростковый раз. Никакой порнушной основательности, никакого расчета и соблазнения. Они уже соблазнены спонтанностью ситуации, внезапной близостью. Они говорят глупости и смеются посреди поцелуя, сталкиваются руками, Серёжа откидывает голову и ударяется затылком о изголовье кровати. И они целуются, кусаются, гладят, исследуют с жаром семнадцатилетних, впервые дорвавшихся до чужого желанного тела. Когда абсолютно всё незнакомое и все будоражит. Впрочем, тут и правда всё незнакомое.  — Ты ведь никогда…? — не заканчивает Серёжа, облизывая губы, в легком шоке от того, насколько Дима уверенно ведёт себя в постели с другим парнем. Сам он по большей части зеркалит его действия. Ну а в поцелуях ошибиться сложно.  — Неа, — Дима улыбается, его рука скользит с нажимом по животу Серёжи, тот спустя секунду давится изумленным стоном, который глохнет в чужих губах. Да, это точно атас. Когда простые и незамысловатые вещи кажутся до предела прекрасными. — Просто ты очень сильно на все отзываешься, — шепот проникает под кожу, раскаленными пятнами её прижигает, — это мотивирует. Я так и думал. Что ты яркий и громкий.       А Серёжа даже и не думал что-то думать. Это оказывается каким-то новым пределом, параллельным измерением, где всё иначе, словно насыщенность выкрутили на максимум. Они ласкают друг друга, как-то быстро найдя нужный темп, глядя в глаза, и все это дико непривычно и запредельно хорошо. Так что громкий Серёжа не старается сдерживаться, и его стон наверняка слышали соседи с первого этажа по пятый. — У тебя охренительная шея, — шепчет Дима потом, пытаясь перевести дыхание, тыкается носом под ухо, оставляет очередной влажный поцелуй, жадный и наверняка красочный.  — Я вообще ничего, — отзывается Серёжа рассеянно. По всему телу звенит блаженное удовольствие, и после всех сложных чувств, которые его переполняли, особенно ясно ощущается пустота в голове. Он скользит ладонью по голой спине Димы, слышит, как бьется его сердце, как движется грудь от глубокого дыхания.  — Ну нет, — Дима бормочет, мягко убирая с его лица влажную рыжую прядь. — «Ничего» — слабо сказано, Серёжа. Ты это… «ничего себе». Он вдруг тихо смеется, расслабленно утыкается лбом в плечо Серёжи.  — Чего?  — Да просто подумал: хорошо, что мы поехали к тебе. Отсюда у тебя не было шансов сбежать, как из гримерки. Серёжа громко и возмущенно фыркает, приподнимаясь на локтях.  — Ты сам тогда ничего такого не хотел! Я спас ситуацию.  — Может, если б ты её не спас, я бы уже тогда успел передумать, — произносит Дима со сдержанным весельем. — Или вообще подумать нормально. А так просто… обалдел. Самый дурацкий и самый горячий поцелуй в моей жизни на тот момент.  — Это ты дурацкий, — Серёжа падает обратно на спину, растерянный вновь поступившей информацией, и Дима нависает над ним. В голубых глазах столько тепла, удовольствия, какого-то обещания, что ли.  — И горячий?  — И липкий ещё.       Чеботарев покаянно пожимает плечами, мол, что есть, то есть, умудряется выдрать из-под их тел покрывало, отыскивает сбившееся одеяло, накрывая Серёжу его краем. А потом вдруг садится.  — Ладно, — говорит он отвратительно деловитым голосом, — я, наверное, к себе поеду. Завтра Сапсан в полвосьмого. Серёжа от неожиданности садится тоже. Какой Сапсан, что за бред, куда он поедет?  — Два ночи почти, — он смотрит на часы растерянно, потом на Диму, пытаясь понять, в чем тут прикол. — Ты шутишь?  — Не то, чтобы очень. Мне завтра нужно быть в Москве.  — Ну заедешь с утра в отель, — предлагает Серёжа, сбитый с толку этим поворотом. — Я могу тебя… проводить. Если хочешь, — добавляет тут же.       Дима смотрит на него как-то мучительно в упор. Словно прикидывает для себя что-то сложное. Важное. И Серёжа отчетливо понимает, что это он всё уже в своей голове решил. А Дима решил только одно. Вот это самое, которое только что случилось.  — Знаешь, неважно, — говорит он прежде, чем Дима успевает рот открыть. — Забудь. У меня с утра дела. А тебе правда будет удобнее поехать из отеля.  — Погоди, Серёж, — начинает Чеботарёв, сдвинув брови, но Серёжа уже закрывается стремительно. Сам себе нарисовавший образ того, как Дима начинает искать новые и новые дебильные оправдания, лишь бы потихоньку слинять.  — Погодил, — нет, ему совершенно не улыбается слушать что-то вроде: «все круто, но пусть оно так и останется». Лучше он первый это скажет. — Езжай, правда. Я спать хочу. Кажется, первые несколько секунд Дима еще раздумывает, продолжать дискуссию или нет. Потом очень быстро собирается, вызывает такси, Серёжа провожает его до порога, говорит что-то дежурное типа: «хорошо добраться», захлопывает дверь и утыкается в нее лбом. Хочет ещё побиться несколько раз, для верности. Интересно, а нормально у него бывает? Будет когда-нибудь?