Бездна

Драко Мне надо реабилитировать свое положение и дать в очередной раз понять Поттеру, что он лишь послужил мне подстилкой. Это важно. Пробегаюсь взглядом по его расслабленному, изможденному телу и сразу же вижу, куда бить: — Два раза кончил от хера в заднице, — хмыкаю. — Зная это, даже тебя уважать не смогу. Поттер открывает глаза и приподнимается для того, чтобы подпихнуть себе под голову подушку. — А ты до этого уважал? — Уважал, — наклоняю голову и прищуриваюсь, — как соперника, как человека. По идее, он должен сейчас промолвить про то, что вытекающая из него сперма не убила в нем человека или что подмахивания моему члену не искоренили в нем соперника, но Поттер удивляет: — Мне это уважение ничего не приносило, в то время как «хер в заднице» заставил меня ощутить себя действительно человеком. Теперь я понимаю, почему люди так часто занимаются сексом. Переводит тему, да так ловко, что мне хочется засмеяться, лечь рядом и воскликнуть: «Да, такой секс и во мне что-то человеческое пробудил!» Он бы на это тоже засмеялся и сказал бы что-нибудь про то, как я потерял разум. — Ты жалкий, — выкарабкиваюсь из наших ошибочно хороших сейчас отношений. — Ты такой жалкий, Поттер. Я лишаю тебя работы, жены без недели и выкапываю яму для твоего друга, а ты подставляешь мне свою дырку из чувства похоти, и после еще что-то бормочешь про ощущения. Он смотрит на меня внимательно так, что я не могу не продолжить: — Ты жалкий педик, все мне позволяющий и прощающий. Да, в начале ты пытался мне противостоять, но сейчас оглянись, — во мне просыпаются резервные силы для унижения Поттера. — Лежишь тут, использованный мной, как обычная шлюха. А ведь когда-то ты был героем. Шумно сглатывает, и я прямо вижу, как ему хочется сказать мне что-то очень дерзкое и вызывающее, но он борется с собой. — Шлюха, — подтверждает он, поборов и заглушив тот порыв правды, который должен был прозвучать, — пусть так. Мне было в кайф, и мне не о чем жалеть. Можешь не уважать и презирать… — поднимается и подползает ко мне на коленях, — и пусть это будет моя плата за удовольствие быть с тобой. И как я мог подумать, что Поттер куда-то от меня сбежит? У него же нет гордости. — Не быть со мной Поттер, а быть подо мной, — острое уже не желание, а потребность его поцеловать накатывает поступью. — Не путай. — Ох, прости, — говорит он издевательски, — прости, Драко. И сам целует меня, угадав или прочтя потребность в глазах. Целует так нежно и упоительно, что мне почти жалко кусать его за губу и врываться по-хозяйски в его рот, но это необходимо. Обнимаю его, притягиваю к себе. И очень хочется сейчас предложить ему лениво подрочить друг другу, а потом… Жаль, нельзя. Если я трахну его еще раз, то он точно подумает, что между нами есть что-то серьезное. Например, чувства. — Хорошо целуешься, мне нравится, — отталкиваю его и поднимаюсь с измятой постели. Одеваться трудно и лениво, но и это необходимо. Пока натягиваю брюки, снова толкую, даже не смотря на Поттера: — Знаешь, мне понравилось тебя ебать, — пауза для усмешки, которую он не видит. — И ты хорошо слушаешься… Тебе нужно продолжать эту линию. Я имею в виду, что если и дальше ты будешь так раздвигать ноги, то я стану тебе помогать. — Помогать? — Да, ты ведь не спешишь устраиваться на работу, да я и понимаю, после всей этой шумихи… А сбережения таки кончатся, и когда это произойдет, ты сможешь мне отсосать, и после попросить монетку-другую. — Смеюсь, хотя на самом деле не шучу. — Чем покорнее ты будешь, тем щедрее буду я. Сначала не слышу ничего и, перестав застегивать рубашку, я поднимаю голову, чтобы увидеть, как Поттер беззвучно смеется. — Ты так милостив, — делает вид что серьезно так считает, — но ты не волнуйся, я обойдусь. — Как? — не без злобы вырывается. — Как ты обойдешься? — Драко, мне не пятнадцать и не сто, я могу работать, — пожимает плечами, и я понимаю, что это самый бесящий меня жест в мире. — Так и я же тебе не за просто так, а за работу. — Гм, вали, а? — ложится на спину и подсовывает руки под голову. Да, мне пора уходить, но оставить Поттера в таком хорошем расположении духа — плохо. Я приходил сюда, чтобы его унизить и размазать грязью по асфальту, а не потрахать и свалить. — Уже-уже, надо торопиться, мне еще Джинни оповещать о твоей разработанной… — Чего? — перебивает и, убрав руки, смотрит на меня круглыми от удивления глазами. — Ты правда имеешь с ней контакт? Нет, я не имею. Но вот в тебе еще жива какая-то гордость, что все же радует. — Пока, Поттер. Я оставляю его громом пораженным, однако он не бежит за мной, чтобы выяснить. Странное равнодушие, вгоняющее меня в сомнения. Может быть такое, что победитель не я? * * * Рон — А еще что он сказал? — Гермиона делает глоток чая и тянется к свежеиспеченному печенью с корицей и изюмом. — Что ему нужно побыть одному, — припоминаю прошедший разговор по камину. — И что он устал, и ему… — Да сколько можно ему быть одному! — вскипает жена. — Я люблю Гарри, люблю не меньше тебя, но год за годом я слышу от него одно и тоже, одно и тоже! Сколько он прожил с Джинни? Но так и не смог впустить ее к себе в душу, а ведь они могли бы жить очень счастливо. — Поверь мне, — доливаю себе заварки в чашку, — мне обидно за Джинни не меньше, чем тебе, но для него же все не так страшно. — Что? — она недоумевает и вот-вот начнет срывать злость на мне. — Я клоню к тому, что… Эм… Что на него и в сто пятьдесят будет спрос, — две ложки сахара в чай, — Даже после того ужаса, что сейчас происходит в министерстве. — Произошло, уже произошло! — поправляет меня. — А Джинни? Что она говорит? — Ничего, она вообще ничего никому не говорит, — прочищаю горло. — Когда я в последний раз навещал ее, она была в комнате и сидела у окна, словно ждала кого-то. Я подумал, что Гарри, и хотел ее подбодрить известием о том, что побеседую с ним еще, и, быть может, он передумает насчет своего одиночества, но… — Какой ужас, — шепчет. — А она даже не посмотрела на меня! Мама сказала, что игнорировать внешний мир — это ее обычное теперь состояние. — Навещу ее завтра же, — размешивает мне сахар в чашке и вытаскивает маленькую ложку. — Может, получится ее утешить. А еще мама сказала, что ей приходит по несколько писем в день, не понятно от кого. На конверте от адресата всего одна буква «Б», и Джинни очень ревностно относится к содержимому — никому не дает прочесть и ничего не объясняет. Получает письмо и сразу же запирается в своей комнате, и оттуда же шлет ответ немедля. А еще мама говорит, что пару раз она все же выходила за пределы Норы, но тоже не понятно, куда именно. Виделась с «Б»? — И все равно я не понимаю Гарри, — заводит она старую песню, пользуясь моим молчанием. — Мне казалось, что все случившееся в школе осталось там же, — немного наклоняется вперед, делая голос заговорщицким. — Я про связанное с Малфоем… Разве он не должен был все забыть, как страшный сон? — Мерлин, Гермиона, прошу тебя, — при упоминании этой фамилии у меня от злости перед глазами мутнеет. — Не упоминай этого гада, у меня же руки чешутся его задушить. — Да-да, но… Как ты думаешь, они общаются теперь? Общаются. Хотя, возможно, Малфой отвалил от Гарри теперь, когда у последнего не самое лучшее положение. Но я все же склоняюсь к тому, что они поддерживают общение, потому что Малфой не из тех, кто оставляет противника лежащим на лопатках. Он из тех, кто наступит на пальцы и плюнет в лицо обессиленному. Когда Джинни прибежала ко мне, ее всю трясло. В руках были какие-то бумаги, и она находилась в очень заведенном состоянии. Эти бумаги, как выяснилось, принадлежали Гарри, но про Гарри там не было и слова. Какие-то тупости и заметки про Малфоя, которые, казалось, составлял помешанный, а никак не мой друг. По крайней мере, тот друг, которого я знал и знаю. Я рассказал Джинни тогда все, что помнил, и этого ей хватило вполне. Когда она сожгла все бумаги и более-менее пришла в себя, то начала бормотать огню: «Он написал мне правду, он мне не врет и желает добра, добра, не врет». Сначала подумал, что это она про меня, но потом, повернувшись, она объяснила, что один хороший человек рассказал ей все еще до меня. Она ему не поверила, но не смогла удержаться и в порыве начала искать сама не зная, что конкретно ищет, по всему дому. А потом нашла эту папку. Она пояснила, что пришла ко мне, потому что до конца не верила в существование этих бумаг, и то, где он лежала… А я стоял и думал — стоит ли мне обмануть ее? Правильно ли сделал, что рассказал про Гарри и Малфоя? И я думаю об этом до сих пор, постоянно задаюсь этим вопросом, когда навещаю Джинни. Но не Гарри. Гарри выглядит неплохо, хоть и потерянно. Я намекал несколько раз ему, что он может вернуть ее, и тем самым доказать, что все ложь, но он только кивал и старался уйти от темы. Возможно, через пару недель он все же надумает прийти за ней. — Ты жалеешь? — Гермиона смотрит на меня печально. — Она должна была все знать, она… Джинни умная, она и так подозревала… И все в руках Гарри. Жаль только, он их опустил, и живет совершенно бесцельно. Киваю и делаю большой глоток сладкого чая. — Все закончится хорошо, если Гарри соберется с мыслями и наконец поймет, что ему нужно, — размышляет она вслух. — Да, если поймет, что ему нужна Джинни, — поддакиваю. — Главное, чтобы не Малфой, который ему желает только зла и приносит всегда его же. Тварь. — Рон! — возмущается. — Без этих слов, пожалуйста. — Однако я все равно прав, такой твари, как Малфой, в этом мире больше нет. Я все время спрашиваю небеса: Ну почему он так и не сгинул с концами? Ну почему он вернулся? — Ладно, все встанет на свои места, — Гермиона допивает чай и собирается подняться, и я решаюсь открыться: — Главное, чтобы не было поздно, я подозреваю, что у Джинни кто-то есть. — Кто? — ставит локти на стол и забывает про намеренье подняться. — Не знаю, но мне этот человек уже не нравится. Во-первых, он ей все время пишет и не указывает свое полное имя на конверте, — начинаю загибать пальцы. — Во-вторых, скорее всего, именно он рассказал ей про помешательство Гарри, и в-третьих, он, возможно, имеет на нее слишком больше влияние. Больше, чем мое, мамино или Джорджа, и, вероятно, даже больше, чем твое. — Хм, человек, который многое знает? — хмурится и так же, как и я, задается вопросом про таинственную личность. — Когда ты был у нее, она никого не упом… — Нет, и отказывается говорить, когда я спрашиваю ее про письма и того, кто оповестил ее про Гарри. Устанавливается тишина, которую нет повода и нужной мысли, чтобы нарушить. Мне правда не нравится этот человек, но если с него начнется собственная история Джинни, я буду рад. Всегда хотелось, чтобы Гарри и сестра были вместе, но… Тот Гарри, с которым я сейчас беседую… Такой холодный и равнодушный, не думающий ни о ком, кроме себя, — не мой друг, с которым я вижу Джинни.