Не забывай

— Кайя, как ты себя чувствуешь? — Дилюк снова был хмурым, принося вкусный кофе очередной раз. Он надеялся, что кофеин растрясет нервную систему рыцаря, и он перестанет спотыкаться о собственные ноги. — Я хотел спросить. Знаешь, в детстве — в воспоминаниях, ты всегда улыбался. Смеялся, много говорил. Почему сейчас это такая редкость? — Альберих прищурился, но в нем не было ни йоты ехидности или шутки. Но вопрос застал винодела врасплох. — Люди взрослеют. — бросил мужчина, и, со стуком поставив чашку на тумбочку, убежал в свой кабинет. Отвратительный вопрос. Что ответить? «Ты предатель». — глупо. «Крепус погиб, а ты в ту же ночь вывалил всю правду, за что я чуть не убил тебя?» — еще хуже. Теперь понимает, зачем тот врал. Теперь понимает, почему напивался до чертиков. Вспоминая себя маленького, он, кажется, сам готов задать себе тот же вопрос. Почему вспоминать вместе с ним так больно? Потому что Дилюк предпочитал забыть и жить своей жизнью. А Кайя чтил память. Крепус осел в его сердце сильнее, чем в сердце готового убить за честь отца, Дилюка. Он не отпускал, он не смел забывать ничего. Он жил, пусть и во лжи, зато по совести. Он иногда причинял себе боль, потому что считал, что заслужил ее только потому, что родился. А главное — верил каждому плохому слову Дилюка. Он действительно считал себя отвратительным, мерзким, и ни на что не способным. Предателем и лжецом. — Идиот… — мужчина спрятал голову в ладони. Не хочется. Не хочется, не хочется! Не хочется расковыривать раны, зашитые кое-как, и все равно сгнившие. Не хочется чувствовать липкую тошноту, когда уже не останется сил плакать. Не хочется выкладывать все свои силы, чтобы просто спокойно жить. Дилюк в принципе никогда не любил копаться в чувствах. Он всегда закрывал их или собственной громкостью, или делами, так, чтобы даже перед сном не думать о том, что тебе плохо. О том, что другим плохо. Только Мондштадт. Он — герой, он - легенда, он — хозяин винокурни. Точно не живой человек. Не испытывающий уколы в сердце, раз за разом спасая братишку. Не плачущий по утрам на могиле отца. Не умоляющий полуживого Альбериха открыть глаза. Раньше же он всегда смеялся, и, казалось, не боялся совсем-совсем ничего.

***

— Люк, ну что же ты… — Кайя мягко обрабатывал разбитые коленки все еще смеющегося братишки. Он каждый раз расстраивался и ругал Дилюка за неосторожность, — больно же, зачем на камешек залезал? Знал же, что упадешь. — Хей, успокойся! Мне ни капельки не больно! — Рагнвиндр вскочил на стул, на котором сидел и выставил грудь колесом. — Дилюк Рагнвиндр никогда не будет расстраиваться из-за каких-то там разбитых коленок! Он будет сражаться со страшными чудовищами и защищать город, папу и братишку! — Братишка будет защищать вместе с тобой. — Альберих легонько надавил рядом с ранкой и рыжий мальчик зашипел, — тебе стоит поберечь себя.

***

— Ну же… Проснись, идиот! — двадцатилетний мальчик держал в руках голову друга, наблюдая, как по его лицу расползается улыбка. Даже зубы были в крови, — тебя чуть пополам не разрубили, а ты улыбаться вздумал? — Дилюк отвернулся. Снова слезы. Сколько можно плакать из-за этого дурака? Сколько можно его спасать? — глупый Кайя! — Люк? Почему ты плачешь? Улыбнись, ха-ха, — смех перешел в отвратительный раздирающий кашель. Откашливалась кровь. — Заткнись, ради архонтов, ты еле дышишь… Глаза не закрываем, сэр! На меня смотри, и не вздумай уснуть! — Дилюк хлопал брата по щекам, чтобы тот не отключился. — Разве не этого ты хотел? — он снова хрипло рассмеялся. Знал, что если уснет, то уже навсегда. — ты красивый. — он почувствовал, как на него стало капать. Хотя дождя и не было.

***

Вся его жизнь сопровождалась действиями. Было не до чувств, их всегда можно отодвинуть. Но как трудно ими жить он не представлял. Этот придурок смеялся не от хорошей жизни. Хорошей жизни у него толком и не было: детство с пытками и мертвыми близкими людьми, затем — юношество в чужой семье. Они стали родными, но Альберих нес в себе долг шпиона всю жизнь. Дилюка озарило. Все, что было у Кайи — это он. И он ненавидел его. Вел себя, как будто ненавидел. А на деле спасал, но затем проклинал. И ради сочувствия и чувства нужности капитан попадал в беду раз за разом. — Люк, что с тобой? Нужно соврать. Только тогда он станет не лучше Кайи. А какую правду ему сказать? Дилюк впервые подбирает слова. — Потом узнаешь. Ничего страшного, не обращай внимания. — Ты недоговариваешь. — Именно. Я не готов об этом говорить. Желание обнять этого придурка такое яркое; просто так, не когда он в беде, и не когда кому-то плохо. Рагнвиндр смотрит прямо в кристально голубой глаз. Зрачок бегает по чужому лицу, изучая появляющиеся морщинки и мелкие шрамики. Красивый. Правда красивый. Альберих улыбается и прислоняет свой лоб ко лбу брата, а тот обнимает, тихо выдыхая. Он — родной.

В детстве, помню, как бывало - Упаду на горе лихо, В сердце боль хоть застревала, Я всегда вставала тихо. «Что болит?» – вопрос был твёрдым, Только я не признавалась, – Я была ребёнком гордым, – Чтоб не плакать, я смеялась