Джинн на полставки, или Три желания

      Снились сны — туманные и чарующие.       Чернее ночи безлунной, ярче зенита солнца; горячечные, отчаянные, болезненные. Те, что сразу забывались по пробуждении, оставляя после себя лишь послевкусие в памяти, тонкий эфемерный след, паутину мыслей, которую невозможно было распутать.       Те, что видеть так сладко, а упускать — так горько...       Изящные, жестокие фантомы, ласково проводившие ладонью по щеке и исчезавшие в забвении.       Они кружили вокруг хищными птицами, щелкали клювами, царапали когтями, не оставляя следа.       И кричали.       Лишь об одном, как в письмах от сердца разуму или от разума — сердцу, будто ещё не было поздно, будто ещё не все потеряно:

Вернись домой.

      Только эти пространные, далёкие слова. Режущие без ножа и оттого звучавшие так четко.       Наутро, за исключением всего лишнего, осыпающегося в первые секунды, как песок сквозь пальцы, оставались они. И мысль, ими порожденная.

«Сны забываются по пробуждении. Так почему ты помнишь?»

      А они продолжали сниться, заволакивая разум кварцевыми листьями, царственными лозами, пепельными гроздьями, гробницами и раскопами. [1] Красными реками, куклами с пустыми глазницами. Сгустками мрака, окутывавшими прямые, словно древки копий, спины...

***

      На корабле Нана заперлась в каюте и не выходила оттуда в течение всего плавания, за исключением приемов пищи. Когда же ей приходило в голову понежиться в лучах солнца (бывало и такое), она цеплялась за борт зеленей петрушки и быстро уползала обратно. Судно вовсю качалось на волнах.       Таким образом, Александр был предоставлен сам себе.       Он не скучал. Время подумать пришлось очень кстати, как всегда в долгих путешествиях, благодаря чему он всегда находил в них особого рода удовлетворение. На его вкус, плавание до Ос Керво было даже чересчур коротким, не взирая на дрянную погоду. Шторм не пугал — куда уж там.       Тем для размышлений скопилось порядочно.       Что ждало впереди? Из обобщения всего, что удалось узнать, вырисовывалась определённая картина. Местами на ней проступали слепые пятна, но остальное позволяло строить догадки, подкреплённые фактами. На слова Наны стоило опираться в самую последнюю очередь.       Итак, она — беглянка, преследуемая законом и презираемая знакомыми. Большой багаж её вмещает и врагов, и друзей, хотя последние, на примере Дмитрия, могли давно переквалифицироваться в первых. Лёгкий нрав не спас Нану от последствий некоторых её поступков, вероятно, совершенных необдуманно, по молодости: случилось так, что она заварила кашу, а теперь не знала, как её расхлебывать. По вине Наны погибло много людей — отсюда и кровь в пещере Яги, и туманные намеки Дмитрия, и странное поведение на казни. Справиться с таким в одиночку оказалось трудно. Для этого ей и понадобился джинн.       Союзник в лице Дарклинга наверняка привлек не одной лишь силой, но и политической историей. Нана вскользь упоминала о неприятностях с королевой Марией, которую народ прозвал Кровавой, и, наконец, сама говорила что-то о восстановлении справедливости и исправлении ошибок.       Вероятно, она собиралась избавиться от королевы, проникнув во дворец. Может, даже занять трон самолично, по примеру прадедов.       Но до сих пор Нана совершенно не стремилась о себе заявить, и каждое её желание не вязалось с другим. Артефакт оказался пустышкой, остановка казни и вовсе походила на шаг на поводу у эмоций... Она будто игралась с новой силой, разбрасывалась ею направо и налево, хотя количество желаний было ограничено.       Впрочем, Александр допускал, что на самом деле их может быть куда больше, чем три. Не он здесь устанавливает правила, ему о них только сказали.       Имела ли остановленная казнь какое-то важное значение в планах Наны? Так ли важно им было попасть в Университет, чтобы что-то забрать?       Содержимое сумки оставалось для Александра загадкой до тех пор, пока они не сошли на берег в бочках из-под сардин и не укрылись на песке подальше от порта, где Нана начала прихорашиваться.       Большую часть места в сумке занимал наряд. Очередная нелепица, которым, впрочем, давно пора перестать удивляться. Александр был недоволен.       Видя его смятение вперемешку с разочарованием, Нана тихонько посмеивалась про себя.       Костюм из струящегося зелёного шёлка сидел на ней свободно и смотрелся элегантнее, чем смотрелось бы любое платье на его месте. Черный кожаный пояс утягивал стан, на пальцах появились ещё не распроданные перстни, в ушах — крупные серьги. Накануне в каюте Нана хорошенько выкупалась, теперь её волосы были аккуратно уложены и пахли яблоком за километр, кожа казалась бархатной, а смуглое лицо — ухоженным.       В целом, выглядела она так, будто собиралась на светский приём, на коронацию, на публичные похороны или на войну.       Смотрела с подобающей, полной решительности драматичностью.       Александр сидел на камушке, наблюдая за преображением и подперев щеку рукой. Сам он давно привел себя в порядок, облаченный во мрак. Брюки, водолазка, пальто — всё притягивало свет своей чернотой.       — По какому случаю наряжаешься? — справился он в полном отсутствии надежды на разумный ответ.       — Злодей должен выглядеть с иголочки, — Нана приняла наиболее выгодную позу, чтобы продемонстрировать наряд. — Ты, определённо, в курсе.       Всё загадочней и странней.       Так или иначе, ей нужно было пробраться во дворец. Каким образом Нана собиралась это сделать — он не имел не малейшего понятия. Как, впрочем, и желания выяснять заранее.       Сама всё покажет и сама всё расскажет.

***

      Они шагали по желтой плитке, покрывавшей дороги Ос Керво, открыто, не таясь и не опасаясь быть пойманными, с гордо поднятыми подбородками и расправленными плечами. Нана оставила сумку недалеко от берега, под мостом, чем породила очередные вопросы в свою сторону.       — Может, нам ещё случится туда вернуться, — удосужилась она туманным объяснением.       Александр довольно быстро догадался, чего Нана добивается, разгуливая по столице.       — Рассчитываешь быть пойманной, значит.       — Именно, — жизнерадостно сообщила она. — Хватит бегать!       — Мы столько сил тратили на побег, а могли сразу отправиться в тюрьму.       — Тогда было ещё рано! Всему своё время. И место. К чему пробираться во дворец, когда туда нас приведут сами?       — Как-то ты слишком уверена, что тебя не вздернут на половине пути за госизмену.       — О, Мария захочет со мной поговорить, — заявила Нана. — К тому же, никто не ожидает, что я решу открыто пройтись по улице в Ос Керво. Видишь? Никто нас не трогает. Спрятались на виду.       Так оно и было. Совершенно абсурднейшим образом им удалось спокойно дойти до самых ворот, отделявших от остального города обширную территорию королевского двора с его белоснежными беседками, увитыми лозой, и цветущими садами, полными дурманящих ароматов. Дорожка из желтого кирпича привела их прямо к цели, непринужденно и легко.       Часы тикали заведенной бомбой.       Нана не стала стучаться — открыла ворота сама широким жестом снимающего занавес фокусника, и они зашли внутрь, как в сказке. И просто продолжили двигаться в сторону маячившего впереди дворца. Солдаты, стоящие по обе стороны, не обращали на них внимания, будто они — гости, прогуливавшиеся по саду, и им здесь самое место.       Александр глазам своим не верил.       А затем всё стало куда прозаичнее: благостная атмосфера сменилась на суровую. Им в нос уткнулась дюжина ружей и готовых к атаке гришей. В амплуа приглашённых гостей Нана с Александром не прошли и ста метров. Но даже преступниками выглядели по-прежнему искусно.       В тюрьме им это, конечно, пригодится.       Широко улыбнувшись, Нана поклонилась солдатам. Александр в очередной раз мысленно обратился к Вселенной с вопросом, чем он всё это заслужил... и почему именно это.       — А я уж думала, не заметите, — рассмеялась Нана, говоря нарочито громко. — Ну, кто проводит?       — Стойте смирно. Не двигайтесь, — был смурной ответ по другую сторону ружья.       — Ну-ну, зачем же так сразу... Сообщите обо мне королеве.       — Тебя спросить забыли, — вырвалось у одного из солдат, и старший строго на него глянул. Солдат оправдался: — Она здесь никто.       Нана ласково на него посмотрела: таким же взглядом награждался краб в её тарелке.       Наконец, старшему поступили распоряжения: кажется, он прислушивался к чему-то, что засело у него в ухе. Далеко технологии продвинулись, всё-таки...       Приказ сверху не заставил себя ждать.       — Мы вас проводим.

***

      Казалось, пока кордон шел через сад, им вслед шептали розы, склоняясь поближе. Сама земля цеплялась за ноги, стремясь поглядеть на преступницу и её провожатых, а ветер с побережья изображал бурную деятельность, чтоб подобраться поближе и подслушать людские толки.       Нана держала голову высоко. Её пытались вести под обе руки, но она шла сама, обгоняя солдат.       Александра только окружили, поэтому он не злобствовал и пребывал в состоянии благодушного дядюшки, как на экскурсии рассматривал коридоры дворца, застланные красным ковролином, проявляя умеренное любопытство. Широкие и высокие, коридоры напоминали ему Большой дворец дома, в Равке. Свой дом предпоследний равкианский король-Ланцов обставил в ужасающей тошнотворной роскоши, стремясь выставить напоказ любой предмет, имеющий ценность, будто в стране не было никаких проблем с казной. Александр III имел поразительную способность жить не по средствам и не по талантам. Николай в этом плане справлялся лучше.       Как и люди, работавшие над интерьером дворца королевской четы Боспории — алое зарево, пурпур, золото и серебро сочетались друг с другом и менялись местами на удивление лаконично, фиолетовые знамена с гербом не бросались в глаза, сливаясь с ландшафтом, а буйство растений в каждом помещении радовало глаз. Слуги на их пути не показывались.       На стенах водном из коридоров висели картины с портретами членов королевской династии — от Юрия Косящего до Екатерины Цветущей, изображенной в кругу своей семьи: красивого мужчины и двух худеньких девочек, одной постарше, другой — помладше. Александр задержался взглядом на лице Екатерины на несколько секунд, пытаясь проанализировать увиденное, потому что с семейного портрета на него взирала женщина, теперь шагавшая от него в нескольких шагах впереди.       Впрочем, лицо Наны имело немного другие черты и мимику, но как знать, дело здесь в мастерстве живописца или в чём-то ещё... Гриши живут долго.       — Вы должны радоваться, что идёте говорить с королевой, а не барахтаетесь в петле, — донеслись до Александра неприязненные слова солдата, по пятам следовавшего за Наной.       — Твой острый язычок нескоро отрастет после того, как оторвется, — пропела Нана с видом светской львицы, что заставило солдата схватиться за рукоять ножа за поясом. Впрочем, нож он так и не смог вытащить, как и другие его товарищи, потянувшиеся к оружию в воспитательных целях. Ножны дружно начали заедать. Огнестрельное оружие перестало сниматься с предохранителя. Волна беспокойства прокатилась по конвою, занервничали и сопровождавшие их гриши.       Нана прибавила:       — Легко быть храбрыми, когда под рукой жестокие игрушки. А без них вы кто?       Занятное выходило представление.       — Достаточно, Анна.       Солдаты тотчас поклонились. Нана лишь повернула голову в сторону голоса, её лицо расплылось в кривой улыбке.       — Привет, Маш.       Это детское «привет, Маш» звучало хуже, чем пожелание скорейшей смерти. Впрочем, сталь и холодное презрение засквозили с обеих сторон.       Александр рассудил не вмешиваться и сложил руки за спиной, рассматривая девушку, казавшуюся ненамного старше Наны и его самого, совсем ещё юную, но — с короной на голове.        Она носила красное. Корсет с черной вышивкой плотно облегал грудь, не открывая ничего лишнего, накидка едва ли касалась пят, с волос и шеи свисали золотые украшения, но венцом всего была, конечно, корона — украшенная жемчугом и сияющая, как пламя пожара.       Смотрела Мария Кровавая прямо, без малейшей крохи тепла, а черты лица у неё были резкие, совсем как у мужчины с портрета.       Нана казалась мягче, но это в купе с цветом глаз было самым ярким отличием между ними.       — Чего ты ожидала, заявившись сюда? — спросила Мария.       — Поговорить, — Нана скромно повела плечом.       Так прозаично, что даже смешно. При всех обстоятельствах. Мария не оценила шутку.       — Что ж, пойдём, поговорим.       Она дала знак невесть откуда появившимся слугам, чтобы открыли дверь зала перед ними, и зашла туда первой. Бросила не оборачиваясь:       — Ошибочно думать, что ты выпорхнешь из дворца свободной пташкой. Эта беседа — единственная жалость, которую к тебе проявят.       Нана ничего не ответила. Выражение лица у неё стало нехорошее — Александр видел, когда она зашла внутрь. У королевы ведь есть охрана?...       Двери закрылись за сестрами, и конвоиры занервничали, поглядывая на него с выражением сильнейшего смятения: никаких приказов на счет второго гостя не поступало, поэтому никто толком не знал, что с ним делать. Потоптавшись и пошептавшись, решили посторожить в коридоре.       Александр против такого положения дел не возражал. Звуков разговора слышно не было, поэтому он продолжил рассматривать картины на стенах, изображавшие различные сцены боспорийской истории.       В соседней с залой комнате, из которой вышла накануне Мария, не закрыв плотно дверь, кто-то играл на фортепиано, складно и заводно. Конвоиры вовсю шушукались за его спиной, поглядывая на дверь, за которой проходила аудиенция, с большей опаской, чем на него, поэтому, никем не останавливаемый, Александр попробовал заглянуть внутрь. Щелку закрыли прямо перед его носом.       Солдат, позволивший себе такую вольность (тот самый с острым язычком), будто бы уменьшился в размерах при взгляде Дарклинга. Больше парень дёргать за ручки не вызывался.       Дверь, впрочем, открылась снова, выпуская хорошенькую девочку лет двенадцати, светлоглазенькую, с русыми кудрями. Она смеясь оглядела присутствующих.       — Александра Федоровна! — ахнули изнутри. — Вернитесь!       Александра Федоровна, смекнув, что попала на запретную зону, деловито поправила голубое платьице и внимательно посмотрела на незнакомца перед собой. Тонкие губы придавали её виду особенную серьезность.       — Я слышала, во дворце гость, вы пришли с ним? — полюбопытствовала девочка, по всей видимости, решив, что Дарклинг заслуживает доверия. — Мама нервничает. У меня жутко болит голова, когда она нервничает...       Некоторые корпориалы, особенно в юном возрасте, проявляли чувствительность к недугам и нервозам других людей, из-за чего страдали сами. Не умели ещё контролировать.       — С этим я, пожалуй, смогу помочь... — проговорил Дарклинг, протягивая девочке руку. — Позволишь?       Александра Федоровна схватила его за теплую ладонь и нахмурилась — должно быть, боль усилилась. Солдаты насторожились. Он убрал руку и повторил то же самое несколько раз. Затем сказал:       — Запомни чувство, когда сильная боль утихает, и попробуй повторить сама.       Девочка сосредоточилась. Тем временем двери комнаты для переговоров открылись, выпуская слугу, всего вспотевшего.       — Королева приказала Григорию войти в залу, — сообщил он.

***

      — Ну, — заявила Мария, — позвала. Зачем он тебе понадобился?       — Невежливо держать гостей за дверью. Ты совсем позабыла этикет?       Сёстры сидели за длинным столом друг против друга. Александр уселся в центре, прямиком под перекрестный огонь, чтобы ничего не упустить.       Слуга попытался подлить Анне чаю, но она остановила его взмахом руки.       — Не нужно, дорогой. Я у себя дома.       — Дворец перестал быть твоим домом, когда ты от него отказалась, — раздраженно бросила Мария.       Нана медленно налила чай в кружку, поставила чайник на стол с тревожным лязгом, подняла глаза на королеву. К напитку Мария не притрагивалась — не стала и она. Александр же беззаботно наслаждался терпким вкусом шуханской провинции.       — Истина не меняется так, как нам хочется, милая сестра, — ответила Нана и сложила руки перед собой. Стража по углам дернулась, она засмеялась.       Мария осталась беспристрастна, но невооруженным глазом было видно напряжение в её выпрямленных плечах и плотно сжатой челюсти.       Должно быть, Нана осознавала производимый эффект. Довольство собой — весьма броская штука.       Королева покачала головой, успокаивая стражу, и решила перейти прямиком к делу.       — Чего ты хочешь?       Нана будто не услышала.       — За что ты меня наказываешь?       — Я о тебе не думаю вообще. Зачем ты пришла?       Нана всё так же невозмутимо продолжала, пребывая, очевидно, в глубокой прострации.       — За то, что я ушла тогда?       — Анна...       — За то, что оставила тебя одну с багажом всех этих ожиданий?       Мария покачала головой.       — Ты невозможна.       — За то, что я не вернулась после десятков материных писем?       Смех Марии Кровавой эхом отдался от стен. Лицо её перекосило от злости.       — С чего бы мне желать твоего возвращения? Любимая старшая дочь, которой достанется всё. Непревзойденная наследница, в чьей тени мне следовало провести всю жизнь.       Нана приняла удар с достоинством.       — Так вот, к чему это всё?       Мария отвернулась, поняв, что сказала лишнее.       — Чего ты хочешь? Корону? — схватывала она налету, рассудил Александр. Можно было и пораньше. — Насколько тебя хватит? На год? Два? Прежде, чем ты сбежишь, как в прошлый раз.       — Нет ничего предосудительного в том, чтобы быть тем, кто ты есть, — поморщилась Нана. — Я отступила, решив заняться тем, что мне по душе. Не из королевского теста я слеплена.       — Не из королевского... Из какого ещё? Из теста сумасбродного бродяги без рода и племени? Мама так не считала, ей претила сама мысль о том, что править буду я.       — Неправда, Маш. Она любила тебя.       — Тебя она любила больше! — рявкнула Мария, некрасиво изогнув рот.       Утершись, она отпила из чашки с чаем, провела рукой по волосам. Движения у неё были дерганые.       Нана оставалась до странного спокойна.       — Но тебе всё равно, не правда ли? — вновь нервически заговорила Мария. — Тебе всегда больше нравилось проводить время с отцом, который поощрял все твои идеи. Больше, чем с матерью и сестрой. Со своими глупыми изобретениями. Так легко быть любимой дочерью! Ты пренебрегала всеми обязанностями, зная, что тебе всё простят.       — За это ты меня наказываешь, — догадалась Нана, голос у неё едва слышимо дрогнул. — Вот, ради чего это все. Хочешь отомстить. Так мсти мне, виновнице всех твоих бед. Зачем наказывать других?       — Наказывать? — искренне удивилась Мария. — Я правлю так, как должно, жесткой, но справедливой рукой.       Теперь пришёл черёд Наны задохнуться от возмущения. Мария продолжала.       — Екатерина ни за что не позволила бы мне править, она бы сделала что угодно, чтобы вернуть блудную дочь и возвести её на престол вместо никому не нужной младшей дочурки, родившейся по ошибке. А отец... ему было всё равно. Он всегда под ней прогибался, рано или поздно.       — Власть — единственное, что когда-либо тебя волновало?       — Нет, конечно, нет. Я хотела семью, которая заметила бы меня. Сестру, которой было бы не плевать. Поначалу.       — Это мне плевать? Ты даже не отправила мне ни единого письма.       — Ты наплевала на всех в этом доме.       «Дети», — подумал Александр. И Марии, и Анне, определённо, было намного больше лет, чем казалось по внешности, но обе копили в себе обиды и говорили друг с другом, как обиженные дети. Багаж претензий, правда, выходил объемнее.       Старики, в сущности, мало чем отличаются от молодых.       — Ты пыталась убить меня! — воскликнула Анна.       — Да? — риторически спросила Мария, делая очередной глоток чая. И заметила, отступив от темы: — Ты так похожа на мать... и такое разочарование. Какая досада.       — Не тебе говорить мне о разочаровании, Мария.       — Теперь я Мария, не Маша? — знакомая косая усмешка. Семейное, поди. — Ну да, правильно, кому нужна сестра, семья и государство, когда можно ныкаться по лесам в грязи и постигать себя. Знаешь, что я думаю? Ты просто боишься ответственности. Всегда боялась.       — Тебе тоже стоило бы.       Какое-то время они сидели в тишине. Все пили чай. Александр ждал, когда Нана перейдёт к активным действиям. Пока ситуация походила на семейные разборки, потакание эмоциям. Но он был уверен: у Наны есть план.       Её голос разорвал тишину зала.       — Я знаю, что ты сделала, — резко, холодно, решительно. Пошла ва-банк, видимо, Александр не чувствовал уверенности. Ему казалось, она боится ответа.       Мария подняла на неё тёмный взгляд лживых глаз.       — У тебя нет доказательств.       Нана чуть сжала ладонь, борясь с собой, едва видимо сглотнула. По всей видимости, ответ ужаснул её, как она и опасалась.       — В них нет необходимости, — захрипела в ответ, — мы обе знаем правду, — голос обретал силу. — Поначалу я не могла в это поверить, потом — понять... Не понимаю до сих пор. Почему ты это сделала?       — Я ничего не делала, — бесстрастно соврала Мария.       Нана вдруг с силой ударила кулаком по столу, так, что он треснул. Мария вскочила на ноги, Анна осталась сидеть. Стража вновь напряглась, на этот раз никто не приказал им отступить.       Нана их полностью игнорировала.       — Я знаю, что ты сделала, — было повторено вновь, угрожающе, с отголоском испепеляющей ненависти и боли.       — Будто ты ни от кого не избавлялась, — повела Мария плечом. Сходство поразительное. — Мы с тобой одинаковы по сути, дорогая сестра. Матушка хорошо нас воспитала.       — Матушка никогда бы не сделала ничего подобного с теми, кого любит, — презрительно ответила Нана.       — Но она делала. Каждый день, разрушая нас кирпичик за кирпичиком, чтобы вылепить нас по своему образу и подобию.       — Поэтому ты убила их? — стража переглянулась, Мария нахмурилась. — А отец что тебе сделал? Попался под горячую руку? Оказался неудобным?       — Я убила их? — возмутилась королева с нотками истерики в голосе. — Ты пришла сюда затем, чтобы обвинять меня в своих преступлениях? Ты, ты избавилась от наших родителей, слишком увлекшись своими чертовыми экспериментами! Ты убила их! И теперь ты пришла, чтобы обвинить в этом меня? Ты сошла с ума!       А вот теперь совсем не похожа.       Стража перешептывалась, враждебно глядя на Нану.       — Да, сумасшедшая... — протянула она, проведя пальцем по трещине на столе. — Анна Безумная, взбалмошная сестра Марии Кровавой. Стоящие друг друга сестрички. Вот только меня не было в Ос Керво в тот день, когда взорвалась башня. Не было уже много лет.       Мария сглотнула и подобралась, выпрямившись.       — Всё это враньё.       — Да, мы с тобой начинали вместе, — продолжала Нана, не глядя на сестру. — Мы были одинаковы. Но между нами — пропасть. Пути разошлись давным-давно... Ты не знаешь, кем я стала. А я не узнаю тебя.       Залу тряхнуло — кажется, с потолка посыпалась побелка.       — Я посажу тебя под замок, и ты никогда не увидишь солнечного света, — произнесла Мария, пятясь назад. Стража обхватила оружие поудобнее.       — И как же ты это сделаешь? — вкрадчиво спросила Нана, склонив голову набок. Стены тряслись, волнение нарастало. — Брызнешь в меня водой?       Королева беспокойно огляделась.       — И что теперь, — заговорила она, — убьешь меня? Убьешь всех в этом замке своей силищей, которой так рьяно кичишься? Повергнешь страну в хаос просто потому, что вбила себе в голову, будто...       — Я не буду извиняться за то, что я сильнее, — оборвала её Нана. — И поддаваться — тоже. Ты так смешно боишься потерять свою власть... Знаешь ведь, что пришла к ней преступно. И в то же время, это единственное, чего ты достигла. Я могу лишить тебя этого в долю секунды. Запросто.       Вот оно. Сейчас Нана заявит свои права на трон.       — Не нужна мне твоя корона, — произнесла она так, словно говорила о ничего не стоящей, презренной безделушке, иметь к которой отношение — ниже её достоинства. Блефует?       Мария тоже растерялась.       — Хочешь обелить своё имя, стало быть? — спросила она. — Всеми презираемая, обвиненная во всех грехах, косвенно виновная в войне и казнях... В убийстве отца и матери, — Нана вздрогнула, как от удара. — Хочешь амнистии, признания? Возвыситься, опустив меня? Вот только нет у тебя никаких шансов. Ты ничего не можешь сделать и доказать. Тебе не отмыться. Даже если убьешь меня, везде будешь гонима.       Жуткие слова — Александр видел, как тяжело Нана дышит, сдерживая гнев.       — Плевать мне на имя, — возразила она, тем не менее, без всякого выражения, что стоило ей большого самообладания. Впрочем, скорлупа трескалась, пропуская злобу. — На амнистию, признание. Я хочу, чтобы солнце исчезло, мир погрузился во мрак и кругом было лишь одно беспробудное ничего. Никаких людей, никаких монстров, никакой короны. Я хочу, чтобы в эту самую секунду из тьмы была создана армия ничегой, и пустота ринулась сюда из разрыва в пространстве. И... — Нана посмотрела на Александра, и он, не веря глазам своим и ушам, понял, что она собиралась произнести.       Самое важное, единственно важное желание.       Что первое, что второе были пустышками, проверкой перед последним, главным пунктом плана, кульминацией игры Наны, которую она вела с самого начала. Не важен артефакт, казнь — лишь случайность. Проверка силы.       Ей больно, и она просто хотела закончить всё это по щелчку пальцев, стерев всю боль и грязь начисто.       Не оставив ничего испорченного и ничего, что можно испортить.       В её зелёных глазах застыли слёзы, а замок всё рушился вокруг них. Александр покачал головой, смотря на Нану в упор. Она вообще понимает, что творит?       Не для того он кровью и потом обливался, чтоб положить всему конец! Эти игры не годятся для личной вендетты!       — Мама, что это такое? — Александра Федоровна ворвалась в залу, перепуганная. За ней вереницей бежали слуги, такие же белые от страха.       И вдруг всё прекратилось. Оборвалось.       Когда Нана заговорила, слёз не осталось, голос был тверд. Александр не мог не заметить её долгий взгляд на девочку.       — И я не убью тебя, — произнесла Анна, на ходу переобуваясь. Он знал, что она в действительности собиралась сделать секундой назад. — Думаешь, я уберу всю грязь, которую ты развела, исправлю все твои ошибки? Так просто? Нет уж. Ты будешь жить, Мария, — звучало это, как проклятие. Никто не понимал, что происходит. Александра Федоровна жалась к матери, которая замерла, будто в трансе. Представление с землетрясением явно произвело на неё впечатление. — И станешь отличной королевой. Отменишь казни, уменьшишь налоги, сбавишь цензуру, заинтересуешься, наконец, экономикой, а не параноидальными идеями о мятеже. Я прослежу.       Затем Нана поднялась на ноги, ножки стула в богатой обивке громко процарапали по плитке залы. Она выпрямилась во весь рост, и Александру вновь показалось, будто это Анна принимает Марию в своём дворце, а не наоборот.       — В самом деле, было время, когда я хотела, чтобы меня любили, — протянула Нана, осматривая залу будто бы напоследок. — Теперь предпочту, чтобы боялись.       И направилась к выходу.       Вот так просто. Подумав, Александр направился за ней, помахав на прощание перепуганной Саше, обнимавшей мать за талию. Девочка заметила его и немного оживилась.       — Ты не выйдешь отсюда! — вдруг крикнула Мария, сделав шаг в сторону удаляющейся фигуры сестры. — Я не отпущу тебя! Ты мне не страшна!       Стража напряглась в ожидании приказа. Нана продолжала невозмутимо идти в сторону выхода, Александр столь же невозмутимо поравнялся с ней.       — Ты всегда будешь изгоем! Никто тебя не примет! — кричала Мария.       Ноль эмоций.       — Ни одно из твоих изобретений не будет признано! Тебя запомнят как врага народа, убийцу, злобную ведьму!       Александр видел, что Нана стиснула зубы. Молча идти вперёд стоило ей больших усилий.       И наконец, им вслед ударилось:       — Стража!       Нана косо глянула на него, и Александр провернул трюк, который они делали много раз: похитил весь свет в комнате.       А потом они мчались прочь прямиком в ловушку; где бы не случилось им найти выход, всюду ждали вооруженные отказники и гриши, готовые к бою; всюду ждала тюрьма. Чтобы выбраться, Нане пришлось создать новый вход, разрушив западную стену, но и это помогло мало.       Тогда Александр увлек её в тень, где их вдруг не стало.       Так солдаты и сообщили королеве, за что многие из них были разжалованы.

***

      Они оказались на обрыве над морем. Далеко позади проступали очертания замка с освещенными заходящим солнцем шпилями: оно пробивалось сквозь плотный слой туч не иначе как чудом и быстро за ними скрылось.       Шлепнувшись на колени, Нана хохотала, как безумная, до дрожащих скал и пылевой бури; Александр невозмутимо замер в стороне неподвижной тенью, дожидаясь, когда истерика сойдёт на нет. Штормовой ветер усилился с тех пор, как они плыли в столицу, волны теперь поднимались намного выше, а кораблей плавало куда меньше: никто не рисковал плыть в такую погоду.       Случай занёс их прямиком на уступ, вдающийся в пропасть. Внизу бурлило море, пенилась вода, проступали скалы. Кусок этого самого уступа откололся и рухнул вниз, когда смех прервался и Нана страшно закричала — яростно, обрывисто и громко, разгоняя немногочисленных чаек по округе.       Крик перетёк в бессильную ярость. Пнув землю, Нана уселась на пенёк и спрятала лицо в коленях. В эту минуту она казалась совсем юной девочкой.       — Почему ты вызвала меня? — спросил Александр в очередной раз.       Думал, что не ответит. Но Нана повернулась к нему своим красным ликом.       — Почему это вообще мог быть ты? — тон её голоса указывал на то, что истерика перешла в новую, более тихую, но не менее опасную фазу. Оттого Александр и верил ей — в эмоциональном раздрае люди чаще говорят правду, чем в спокойствии души. — Чем наиболее прославлен Чёрный Еретик? Для чего он мог понадобиться? Ответ проще некуда. Я хотела уничтожить всё, и мне нужен был тот, кто справится с этой работой лучше других.       — Тогда почему остановилась?       Злобные глаза вновь обратились к нему с бешенством.       — Когда массовый убийца говорит тебе остановиться, невольно прислушиваешься, — процедила Нана. — Не знаю! Не смогла. Слабая! Трусливая. Не могу сделать, что должно, к чему стремилась! Всегда могла, а сегодня — нет. Язык проглотила...       Накрапывал дождь; Нана как-то рассеяно поймала несколько капель ладонью и тут же о нём забыла. Забормотала, как в трансе.       — Знаешь, я ведь не хотела всего этого. Никогда не думала... У меня только мечты были, большие, серьезные, к которым я всей душой стремилась. Хотела повидать мир, чудеса увидеть, к каким-то прикоснуться, принести пользу. Зачем в замке сидеть, если можно заняться чем-то поинтереснее? И что?... Увидела я и северное сияние, и жар-птицу, да вот стала не нужна! Плюнула в душу королеве-матери, знаменитой Екатерине Цветущей, отказалась от титула, и сказали мне: будь добра, иди вон. Я никак понять не могла... Доказать что-то пыталась, реабилитироваться в их глазах, а потом поздно стало. Погибла при взрыве и царственная мать, и отец. Он мне, оказывается, письма писал, а я и не знала... Оказалось, я их убила. Сама того не ведая. Люди легко поверили: из дома я ушла со скандалом, церковь сожгла, фьерданский артефакт «украла»...       Богатое резюме.       — Многого не нужно, чтобы стать козлом отпущения. Людям не интересна правда, они хотят верить в Злую Ведьму!       Александр изогнул бровь.       — Тебе тоже правда не интересна?       Губы Наны скривились в ухмылке, она качнула головой.       — Что мне интересно, уже и неважно. Сам всё слышал.       — Слухи и пересуды не отменяют того, кто ты есть.       — А кто я есть? Кто? Изгой? Отшельница? Безумная сестрица? Историю пишут победители, Еретик, тебе ли не знать. Они зовут меня Злой Ведьмой, так пусть. Отлично. Пусть я буду злобной ведьмой в их глазах. Может, мне действительно стоит ею стать!       Александр слышал подобное раньше.       Отлично. Сделай меня своим злодеем.       — Перед тем, как переметнешься на сторону зла, будь добра, исполни свою часть договора.       — Договора? — звериный взгляд метнулся к нему. — О, я не отпущу тебя. Чего ещё от меня, в конце концов, ожидать... Мне бы не помешал усилитель.       Святые, он всё это предугадал.       Отпустил бы он кого-то, чьей безграничной силой мог распоряжаться бесконтрольно и вечно? Нет. Так почему отпустила бы Нана? Почему девушка, которая врёт всегда и везде, станет проявлять по отношению к нему благородство?       Власть, могущество... Их жажда всегда превалирует в человеческом нутре.       Кому, как не ему, об этом знать.       В конце концов, кто такой бог? Одинокий ребёнок, брошенный всеми.       Нана тем временем как-то вся съежилась, покачала головой, снова закрыла лицо руками.       — Может, я она и есть, — прошептала голосом севшим. — Я никогда не думала о других, только о себе, поэтому и пролилась вся эта кровь. Потому что я сбежала, не задумавшись о последствиях. У тебя, хотя бы, была страна, нуждавшаяся в защите. А я... я всё делаю для себя. Даже теперь, даже пытаясь исправить что-то, делаю это для себя, потому что чувство вины мешает жить.       — Не ты одна поступаешь жестоко просто из собственной ярости.       Так он и жил. Имея другие пути, шёл напролом. Не из необходимости. Из боли.       Оно того не стоило, но так оно и было.       Он просто человек, дорвавшийся до власти.       И всё это — ему расплата. Наверное, вселенная смеялась, когда решила сделать из него мальчика на побегушках, а хозяином избрала человека, обреченного наступать на те же самые грабли. История повторится, а он будет смотреть.       Он ведь нашёл ответы в библиотеке университета Новокрибирска. Не выпутаться ему в одиночку.       Нана надолго затихла, а Александр использовал появившееся время, чтобы насладиться пейзажем. Что ему оставалось?       Освободиться посмертно, покончив жизнь самоубийством?       — Третье желание, — неожиданно зазвучало над прибоем. Александр взрогнул, обернувшись. Нана спокойно смотрела на него. Краснота сошла с её лица. «Ну что ещё?». Так сразу, серьёзно? — Будь свободен, — «Что?» — От всех обязательств, которые я на тебя возложила, от проклятий, страстей и злого рока. Живи. Я тебя отпускаю.       И в тот же миг, как были сказаны эти слова, упали с его рук кандалы, в последний раз пробежав сиянием. Александр не исчез, пронзенный шипом, не умер, настигнутый кармой.       Остался смотреть на неё, как громом пораженный. Неверящий. Живой. Свободный.       Свободный просто... жить.       Немного ошарашенный, но не чувствовавший ни боли, ни страданий.       Почему она это сделала?       Он не знал.       Но понял, что Нана частенько хотела казаться хуже, чем была на самом деле.       Она, признаться, никогда не хотела быть злобной ведьмой. Ей эту роль навязали. И несмотря на все удобства присутствия в стране подобной фигуры, которые обнаружились впоследствии, она тяжело страдала от внутреннего конфликта ценностей.       — Проваливай, — бросила следом, нахохлившаяся, как воробей, в своём гигантском зелёном пиджаке, и отвернулась.       Что делать с обретённой свободой? Александр не знал толком и будто смотрел на себя со стороны, когда просто сказал:       — Никуда я не уйду.       Нана будто бы и не удивилась.       — Может, я и не хотела этого делать, — сказала она ему, словно оправдывалась. Потребовалась секунда, чтобы сообразить, о чём речь. Пчела, пролетавшая с луга, уселась ей на палец, и Нана долго наблюдала за ней. — Я, вообще-то, люблю этот чёртов покорёженный мир.       Мда уж. Покорёженный. Может, и Александру в нём найдётся место?       — Винишь себя?       — Не виню, — покачала Нана головой. Пчела перепорхнула на цветок неподалеку. — Мне гадко. Всё это не моя вина, но если бы я забила на свои амбиции и осталась, ничего не произошло бы. Тиранка не заняла бы трон, родители были бы живы, а Боспория не ввязалась бы в войну.       — Когда ты изрекаешь подобные незрелые мысли, я сразу вспоминаю, что ты ещё совсем девочка.       — Какая я тебе девочка. Мне под шестьдесят.       — Нашла с кем мериться.       Слово за слово, они снова ввязывались в спор, и Александр чувствовал, что был бы не прочь пожить так ещё немного...       Несмотря на то, что Нана успокоилась, буря росла. Небольшой дождик накрапывал каплями с фасолину, ветер грозился ураганом, а на горизонте сверкали крюки молний.       — Так как мне теперь тебя называть? Анна или Нана?       — Как пожелаешь. Что мне больше подходит?       — Нана — это авантюристка, выступающая за суп в портовом кабаке. А вот Анна уже интереснее.       — Стало быть, от случая к случаю. Можно по дням недели. Как звать тебя? Дарклинг, Чёрный Еретик, Александр или, быть может, Григорий?       — Дарклинга больше нет.       Ничего ещё он не успел сказать, потому что на их глазах недалеко от пенька, ровнехонько между ними, пожухла трава. Тот самый цветок, облюбованный пчелой, увял, как в ускоренной перспективе.       Пчела упала замертво.       — О, — у Наны не вышло удивиться, как, впрочем, и у Александра.       Неспроста разгоралась буря. Мир бушевал, лишившись стража.       — Ты говорила, пустота больше во мне не заинтересована.       — Я соврала, — легко откликнулась она. — У меня не было ни единой причины быть честной с тобой. Я просто хотела, чтобы ты перестал пялиться на меня, пока я сплю.       — Не пялился я.       — Мы оба знаем, что это не так.       Сквозила в ней какая-то тоска, тяжкая печать осознания неизбежности перед грядущим и того простого, неизменного факта, что любая шутка, даже самая весёлая, обречена на плохой конец. Увидев ветвь, Дарклинг понял: стоять здесь ему осталось недолго. В этом времени и месте он был всего лишь гостем, призванным на короткий срок.       За всеми чудесами кроется жестокая реальность.       — Плохо... Выходит, придётся платить по счетам, — задумчиво пробормотала Нана, глядя на ветвь в своих пальцах. — Моя вина: я игралась с тем, чего не понимаю. Уж прости.       И тогда она разломила веточку пополам.       Грудь заволокло огнём. Александр почувствовал, как шип врезается в сердце; рот его распахнулся в немом крике, а в висках билась всего одна единственная мысль. Простая и наивная, столь свойственная любому живому существу, обреченному на погибель!       «Неужели всё закончится именно так?»

***

      Над прибоем, на утёсе, стояла фигура, задумчиво взирающая на закат. Сквозь облака, стоило ветру утихнуть, проклюнулось солнце и раскрасило небо в розовый, а горизонт наполнился пением птиц. Феерическая минута спокойствия. После этакой-то бури.       Всё закончилось, не успев начаться.       Боль, вернее, её тошнотворный фантом, была где-то рядом, на периферии сознания. Отдалённая, приглушённая, как... Как воспоминание, которое легко воскресить, стоит лишь к нему потянуться.       Но чужое.       Александр обернулся к пеньку, на котором ещё пару минут назад сидела Нана: о ней напоминала лишь прядь чёрных волос, будто бы оставленная на память.       Снова он остался совсем один наедине с миром.       Знала ли она, чем обернётся её поступок? Намеренно ли исчезла вместо него? Почему?       Хотел бы он спросить.       Вероятно, вытащить человека с границы между мирами тяжеловато.       А вот каково при паре стоящих книг и подходящем материале для крепкого нового сердца — вопрос.