Джинн на полставки, или Три желания

      В Ос Керво, столицу Боспории, раскинувшейся на западной части Равки по исторической границе Неморя, вело два пути: сухопутный, подразумевавший долгое изнуряющее путешествие по полям и лесам, и морской, который доставил бы их до места назначения всего за сутки.       По неизвестной причине, Нана наотрез отказывалась переплывать залив.       — У нас нет денег, — безапеляционно заявила она в порту, куда они наведались в поисках забегаловки, в которой, по её словам, можно было перехватить ужин задарма. — К тому же, корабли, прибывающие в столицу, тщательно проверяются. Нам не нужно лишнее внимание.       — С командой договоримся. До прибытия в порт сойдём с корабля, доберемся до берега на шлюпке или вплавь.       — Чем ты зарабатывать на поездку собираешься? Полы мыть пойдешь? Дрова колоть? Не так-то просто собрать нужную сумму, когда на еду-то не хватает.       — Есть разные способы убеждения.       Нана закатила глаза и сдула с лица прядь волос, которая тут же вернулась назад — лавиной. На берегу было ветрено, как бывает перед сменой погоды.       — Горбатого могила исправит. Твоя, видимо, бракованная.       — Которая?       — Все.       Очередной порыв ветра сорвал флаг с флагштока. Что ж, если этот ветер — отголосок шторма, может, и к лучшему, что они не поплывут на корабле. Есть время осмотреться в городе, поразмышлять. Вразумить неразумных.       Порт, признаться, впечатлил его мало: он в сущности ничем не отличался от портов прошлого, пусть и полнился судами, технически более оснащенными, чем скифы и деревянные корабли и лодки, на которых ему приходилось плавать прежде. Отлитые из металла «Ланцовы» и «Владимиры» в несколько палуб соседствовали с более компактными «Урсулами» и «Маради», напоминавшими управляемые гришами суда. Приглядевшись, Александр убедился, что так оно и было. Впрочем, многие корабли очевидно сочетали в себе механическое и живое управление. Внутренняя составляющая наверняка имела нечто общее с механизмами, зародившимися ещё в его время.       Привыкнув к порту, Александр обратил свой взор дальше, в сторону улиц, уходящих вдаль, где сновали люди. Он уже не был Дарклингом сейчас, после его смерти прошли столетия. Он мог бы просто пройтись вместе с ними, взглянуть на мир глазами прохожего...       Дикое урчание перекрыло шум прибоя.       Преисполненный достоинства, Дарклинг обернулся к Нане, державшей руку на животе, с холодным выражением осуждения на прекрасном лице.       Нана выпучила глаза в ужасе.       — О, как некультурно! — пролепетала она. Урчание повторилось. — О, Святые!       — Ты само очарование, — Александр осуждающе вздохнул и отвернулся.       — Благодарю, — присела Нана в реверансе, поправляя «причёску» — взлохмаченные в гнездо короткие черные волосы. — Есть хочу неимоверно. А ещё... эх. Мы, между прочим, на месте!       Они стояли перед дверями из грубо выделанного дуба, выглядевшими массивно и дорого. Название вырисовывалось из причудливых петель металла, его Нана и обвела радостно рукой:       — «Мокр я, корма мокра»! Здесь отобедаем.       Александр подумал, что услышал странноватую скороговорку, но, взглянув на металлические завитки, понял, что то было название заведения.       — Чудесно, — сардонически заметил он, вдыхая запах подгоревшего масла. — В нынешнее время любят всё упрощённое? Речь, манеры, названия...       — Не ворчи, старый дед, — махнула на него Нана. — Забавная же аббревиатура. Обожаю такие. И кормят здесь вкусно.       — Не сомневаюсь. Я не голоден.       Всей душой его тянуло в сторону улиц. Нана, кажется, всё схватила на лету: по её лицу расплылась понимающая улыбка. Для столь ветреной особы, какой она желала казаться, она слишком быстро смекала обстановку.       — Ты знаешь, где меня найти, — пожала она плечами. — Приятно прогуляться.       И, потоптавшись на месте, ехидно добавила:       — Разрешаю.       Честное слово, Александр чуть не зарычал, но совладал с эмоциями.       — Совсем не боишься, что сбегу?       — Вернешься ведь.       — Придушу во сне?       — Ради бога, веди себя прилично.

***

      Как оказалось, они были на территории Новокрибирска, теперь мало чем напоминавшего город-призрак, в который Александр превратил его когда-то ради демонстрации силы. Теперь Новокрибирск цвел жизнью, дышал ей легко и свободно, будто ужасы былого давно канули прочь.       Так оно и было для людей, которые жили здесь теперь. Не обремененных вечностью, что весом всех деяний и ошибок давила на плечи, как чугунный небосвод. Молодых и счастливых.       Но Новокрибирск не забыл. Он стал городом памятников. Они были повсюду, посвященные погибшим, городу, который когда-то существовал на этом самом месте, мечтам, которым не суждено никогда сбыться, героям, остановившим тьму. Само название, оставленное неизменным, было мемориалом.       Здесь Александр ощущал себя по-настоящему древним. Алчной тенью он шнырял среди юных, впиваясь во все, что видел, жадно, хищно и отчаянно.       Он чувствовал себя ископаемым, выбравшимся на поверхность, лишённым права прикасаться к бушующей вокруг жизни, лишённым места в ней. Люди вокруг спешили куда-то, стремились к чему-то, желали чего-то, а он...       У него остались только отголоски былого, лелеемые памятью. Обломки и развалины. Пыль и пепел.       Ему хотелось бы идти с ними, но куда ему...       Великие всегда обречены на одиночество.       Дарклинг не чувствовал себя великим. Только одиноким.       Он всю свою жизнь единой цели посвятил, не помнил даже, кем был до неё; чем он только не пожертвовал, что только не положил на её алтарь, что только не сделал ради воплощения, а теперь... теперь не было цели.       Всё опустело.       Исчезла его мечта — исполнилась.       А он почему-то жил ещё — и куда ему, и зачем, и какой в том смысл?       Гриши свободны. Александр видел это в мелочах, наполнявших улицы Новокрибирска, чувствовал в дыхании жизни вокруг, которое наполняло его лёгкие, тормошило его душу. Видел в непринужденных жестах, которыми гриши поднимали с земли упавшие бумаги невесомым порывом ветра — просто для удобства, — в виртуозных пассах ювелиров, починявших кольца в палатках мановением руки прямо на улице.       У гришей было не просто убежище — у них был дом.       Во дворе жилого дома резвились дети, одетые в чудаковатую одежду; они в открытую управлялись с водой, огнём и ветром, никого не стесняясь, и заливисто смеялись. Большинство убегало от девочки в зелёном балахоне и остроконечной шляпе — она весьма убедительно пародировала злой хохот и столь же устрашающе управлялась с камушками в качестве снарядов. Раньше Александр видел подобное только во дворе Малого дворца. Иногда — в поселениях беженцев-гришей, но там дети всегда носили на себе печать горя и играли с оглядкой. Вдруг кто увидит.       Здесь никто не прятался по углам. Никто не шарахался в сторону. Никто ни на кого даже не смотрел, и на него — тоже. Во всяком случае, не дольше нескольких секунд, требовавшихся на улыбку. Он был обычным прохожим. И отчего-то это ощущалось дико, но в то же время... хорошо.       Свободно.       Хотя отчасти такое равнодушие казалось почти оскорбительным. Черт, он почти скучал по болтовне Наны под боком, пусть и она улетала мыслями в какие-то неведомые дали, когда подолгу смотрела на него.       Люди здесь были заняты собой. Радостные, печальные, злые, глупые, задумчивые, — они были такими же, что и в прошлом, но в то же время совершенно другими. Что-то неуловимое переменилось в них. Александр пока не понял что.       Такими вырастают дети, не вынужденные скрываться, не знающие презрения, войны и горя? Свободными, открытыми и счастливыми? Будущие исследователи, ученые, талантливые гриши, тренирующие свой дар сызмала, растущие с ним, как с чем-то обыденным...       — Дяденька!       Резкий звук вырвал Александра из прострации, когда что-то маленькое ударилось ему в бок, напористо увело в сторону. Не что-то — кто-то: полный невысокий мальчик с рассудительным лицом в гримасе назидания.       — Вы чего на дороге встали? Машин-то сколько.       Александр и сам не заметил, что остановился, — слишком погрузился в раздумья. И как только умудрился...       — Вы из деревни? — не отступал тем временем малец. — Не привыкли к большим дорогам? Дяденька?       Александр поднял ладони.       — Помолчи, пожалуйста.       Малец резко замолчал, двигая губами, как рыба. Возмущенно на него глянул. Александр неловко почесал затылок. Кашлянул.       — Да, я из деревни. Действительно не привык к большим дорогам.       В его время такого на улицах не было: по улицам Равки изредка сновали только экипажи особо знатных господ да одинокие конные всадники. Сейчас же город тонул в шуме двигателей и звуке крутящихся лопастей. Даже в небе сновали маленькие корабли, жужжащие, как шмели.       — Митя, ты идёшь?       — Иду! Я тут деревенских спасаю, — Митя выпятил грудь колесом и засмеялся. Кричала девочка в зелёном балахоне. Видимо, мальчишка был в той компании. — Щас приду!       Александр хмыкнул и с толикой интереса взглянул в сторону детей.       — Во что это вы играете?       — А? — не понял мальчик, и следом воскликнул: — А! В Колдунью-Волшебницу! Она когда-то была добрая, а потом встала на кривую дорожку, и теперь похищает людей, чтобы превратить их в обезьян и сделать своими слугами. Она страшная, но очень слабая и способна только на мелкие козни: пчел наслать, воронов или волков, или башмаки украсть, пока все спят. Но если водой на неё побрызгать, она тотчас растает!       Александр припомнил ещё одну мадаму, которая очень не любила воду, и невольно усмехнулся. В сущности, в нынешних равкианских сказках не было ничего особенного, просто новый сюжет. Помнится, когда-то дети играли в Солнечную святую...       — А вас как зовут? — спросил мальчик. — Я Митя.       — Александр.       — О-о-о... Моего папу так зовут! Тёзки! Мамка сказала бы, что это судьба, что я вас спас. Вы в судьбу верите, дяденька Александр?       — Нет. Не верю.       — Ну ладно... Приятно познакомиться!       Они пожали руки.       — Скажи, Митя, ты знаешь, кто такой Беззвездный святой?       — Неа, — просто ответил мальчик. Его снова позвали. — Ой, ладно, пока! Счастливо!       И он умчался так же быстро, как появился, ичезнув за оградой.

***

      Внутри «Мокр я, корма мокра» напоминал залу круизного лайнера, обставленную на старый манер — Александру случалось бывать в таких на пути в Керчию и Новый Зем в прошлом. Впротивовес первому впечатлению, сулящему второсортную стряпню, грязные столы и запах перегара, это место могло похвастать чистотой и легким налетом богемности. Напротив входа стояло фортепиано, левее расположилась сцена, а остальное пространство занимал бар и множественные столики, в основном — занятые. Меж них сновали официанты в матросках.       Публика здесь собралась совершенно разношёрстная. Моряки, по всей видимости, недавно пришедшие из далекого плавания, пили ром и впивались в шаурму бок о бок с господами более знатной породы, предпочитающими шампанское и несколько вилок для одного блюда. Видимо, и те, и другие были здесь проездом.       Александр пристроился в углу за каким-то тропическим растением неподалеку от аквариума с живыми крабами, высматривая среди других посетителей знакомое лицо. Безуспешно.       Может быть, Нану уже выгнали отсюда взашей за неподобающее поведение или кинули в темницу?       — Кого-то ищете?       Рядом остановился плечистый земенец — с виду обычный посетитель без всяких опознавательных знаков. Ширина костей делала его похожим на вышибалу, но охрана, как и официанты, носила форму. Земенец же был в гражданском — при накрахмаленной рубашке и в длинном плаще, какие носили обычно моряки. Волосы его были заплетены в мелкие косы — это, кажется, традиция одного из коренных народов новой земли.       — Разве что, смысл жизни. И свободный стол.       Земенец громогласно расхохотался, сверкнув золотым зубом, но глаза его напоминали глаза акулы.       — С последним могу помочь. Прошу в мидель, — и указал своей широкой ладонью в нужном направлении, куда позднее и отправился следом за Александром.       — Стол есть, а следом и смысл жизни найдётся. Ты, боец, залёта не боишься?       — Бояться ещё эту шелупонь.       Земенец расхохотался снова, а акулий взгляд тотчас потеплел, как только моряк узнал моряка. Неважно, бывший или нынешний.       Или липовый.       — Что-нибудь закажешь? Пайку или шила?       — Всего понемногу. Одного из этих, — кивок в сторону крабов в аквариуме, — да ещё чего-нибудь добротного.       — Добрая сельдь есть, ребята только сегодня утром подвезли.       — Добро, значит.       — Вина? Пива?       — Кваса.       Земенец кивнул и подал знак проходящей мимо официантке.       — Откуда будешь сам?       Разговор спорился. Выяснилось, что земенец — хозяин трактира, заправляет им уже много лет и обожает травить байки о своих былых приключениях в море, а также слушать чужие. Александр назвался путешественником, по воле случая оказавшимся в Новокрибирске и ищущем скорейшей возможности отплыть. Баек у такого Григория-путешественника было много — вагон и маленькая тележка. Благо, за восемьсот лет накопилось, из чего выбрать.       Пока они болтали, на сцене организовалось представление, заставившее занятых собой господ оторваться от еды — на пару минут или на пару секунд. Вышла троица девушек в вечерних платьях. Песню на земенском они сопровождали грациозным танцем, двигаясь почти что синхронно.

I'm on an island

Even when you're close

Can't take the silence

I'd rather be alone

      На них можно было бы засмотреться, но Александр, как и многие в зале, лишь скользнул по ним взглядом, чтобы вернуться к трапезе и беседе. Сидеть так, впрочем, было приятнее с музыкой.       — Не знаешь, друг, плывет кто-нибудь в Ос Керво?       Хозяин трактира, напротив, представлением заинтересовался.       — Плывет! — отозвался он, будто под гипнозом. — Много кто.       — Зайцем никто не возьмет?       Земенец отвлёкся совсем и прищурился в задумчивости.       — Может, и возьмёт. Знаю я ребят одних... отплывают с четвертого причала раз в пару дней. Договоришься — переплывешь. Но тут уж все от тебя самого зависит. Время сейчас неспокойное, казни эти... Как стряпня?       Казни?       — Язык проглотишь, — Александр не стал спрашивать, сделав себе, впрочем, пометку разведать эту область знания. Кажется, он начинал проникаться местной манерой речи. — Говоришь...

No need to hide it

Go get what you want

      Взгляд его сам собой как-то напоролся на знакомое лицо на самом видном месте, и Александр подавился воздухом, не успев донести до рта кусочек крабового мяса.       Со сцены ему подмигивала Нана — причесанная, при макияже, в серьгах и вечерном платье в пайетках, выглядевшая так, словно там и должна быть, словно только тем и занимается, что поет в трактире, а не призывает умерших и скрывается от солдат в лесах с подозрительными старушками.       Нана, поймавшая его взгляд, тем временем послала ему воздушный поцелуй в танце и грациозно вытянула руку в черной атласной перчатке, обводя ею залу.

Let's end this like we should and say we're good

      Святые, как ей только взбрело это в голову?       На что она тратит время?       Настроение земенца, видимо, пребывало на радостной ноте. Музыка неслась, трактир пополнялся. Александр же пребывал в состоянии смешанного стыда и шока.       Он не верил своим глазам в течение получаса, пока Нана меняла наряды, заигрывала с публикой и пела любовные арии, танцуя по всей сцене, включая нишу музыкатов, обходила столы в зале. Разок она прошлась мимо них с земенцем, нарочито взмахнув подолом платья, а иной раз избегала их, предпочитая мешать пианисту спокойно делать его работу и присаживаясь к нему на скамью.       Публике, впрочем, нравилось. Они всё больше отрывались от разговоров между собой.       — Давно она у вас работает? — поинтересовался Александр, кивая в её сторону.       — Нана? — риторически вопросил земенец, проследив за ней взглядом. — Появляется время от времени, уж не знаю, сколько так длится... Знаю её давно. Понятия не имею, кто и откуда. Деньжат у неё никогда не водится, а вот так не много заработаешь... Чем живет — неизвестно. Но публика её любит. Быстро заводится, веселеет. Вот и сегодня... — хозяин трактира вдруг вгляделся в Александра внимательней. — Она говорила, с ней сегодня тип будет мрачный. Позднее зайдёт. Это не ты ли часом? Чет ты глаз с неё не сводишь.       Александр молча кивнул. Земенец также молча хмыкнул.       Длившаяся, казалось, вечность, песня кончилась, сменившись бодрым ритмом фортепиано. Нана раскланялась на сцене, прежде чем спуститься вниз и начать пробираться в их сторону.       — Барбос! — воскликнула она приблизившись. — Ну что? Накормишь, отогреешь?       Она ещё не успела отдышаться после номера, на лбу у неё выступила испарина.       — Так и быть — угощаю. Заработала. Рита принесет, — расплывшийся в улыбке земенец глянул на Александра. — Как познакомились?       — Путешествуем вместе, — отозвались они хором после непродолжительной паузы и тут же хмуро переглянулись. Хозяин трактира хохотнул и встал, уступая Нане место.       — И куда теперь?       — На запад, — бросила Нана.       — На восток, — заявил Александр.       Снова злые переглядки. Земенец рассмеялся.       — Понятно. Ну, пойду я. Тебе как всегда?       Нана жеманно поклонилась довольной кошкой. Кивнула.       — Как всегда. Благодарю.       А затем, утомленная, села за стол. Барбос накинул ей на плечи свой плащ и удалился.

***

      Счастье будто выкачали из девчонки, не оставив и крупицы. Стоило ей сесть, обман развеялся: улыбка сошла с губ, плечи сгорбились, и, секунду назад преисполненная энергией, сейчас Нана казалась бесконечно уставшей. Оно и понятно — она не спала почти двое суток.       Как и Дарклинг, но он вовсе не был уверен, что может спать.       Мысли не давали ему и шанса.       — Так как тебе Новокрибирск? — спросила Нана, когда молчание начало тяготить. Еда вернула ей немного сил, раз захотелось развлечься пустой болтовнёй. Руки плохо её слушались — разок стакан, благо, пустой, выскользнул из пальцев на край стола и посадил себе скол. Нана, досажденно цокнув, приладила отколовшееся стекло на место ловким движением пальца.       — Так, значит, ты фабрикатор, — произнёс Александр, проигнорировав вопрос.       — Была бы в твоё время. Теперь мы не делимся. Согласно последним исследованиям, сила гришей зависит от множества факторов и тяжело поддается классификации. Она скорее вредит, чем помогает. Устарела. А новую никто не разрабатывает. Каждый гриш талантлив в своём. Я вот, например, хороша в обращении с материей, — Нана нашла на тыльной стороне ладони царапину и показательно провела по ней пальцем, стирая дочиста. — Всеми её видами. Но корпориал из меня вышел бы отвратный — если попросят помочь с чем посложнее, я, того и гляди, сердце с печенью поменяю местами.       Лёгким движением руки Нана положила в рот листик юрды. Продолжила.       — На развитие такого подхода в значительной мере повлияла твоя знакомица, Зоя. Женя Костюк тоже. Мой прадед. И множество других, включая святых. Когда гонения на гришей сошли на нет, в науке произошёл резкий скачок, и гриши стали одной из самых популярных тем для исследования. Они и раньше были — в виде экспериментов над людьми, но все эти программы объявили незаконными, а тех, кто занимался подобным, ждала тюрьма, — Нана съела ложку супа. — Или казнь. Затем её отменили, потом снова вернули... В общем, теперь ученых интересует не выжимание соков из гришей и контроль сознания, а таинства Малой науки. А тех, кто идёт дальше, как правило, неизбежно ловят.       — Как тебя? — Александр сделал глоток кваса.       Нана ответила загадочной улыбкой.       — Отличный трактир, говорила тебе.       — Да, — согласился владыка тьмы, попивая квас. — Отличный. Вот только логично ли было приходить сюда и устраивать целое шоу, чтобы привлечь к себе больше внимания? Тебя ищут.       — Всё равно найдут. И знаешь что? Думаю, уже не только меня. Нас ищут.       Александр устало провёл по лбу рукой.       — Так для чего шоу? Почему просто не украсть, не получить силой, скрытно и без свидетелей?       — И остаться без театра абсурда, приоткрывающего завесу тайны? Какой прок в силе, если не знаешь истины?       Иногда тяжело было понять, когда она всего лишь раздувала драматичность, а когда за её словами пряталось что-то ещё.       — Ты не понимаешь, — вздохнула Нана. — Всё, чего ты когда-либо хотел, это силы.       Признаться, сейчас, оглядываясь назад, он не мог бы сказать, что всеми средствами стремился лишь к благородной цели. Он помнил, что хотел править.       Жаждал власти.       Неограниченной, неоспоримой.       Полного повиновения.       Но ещё раньше, много-много лет назад, он был мальчиком, любопытным к миру. Учёным, которого интересовал прогресс. Внуком своего деда до того, как стал сыном своей матери, а после — чудовищем. До того, как всё запуталось. Извратилось. Пропиталось жадностью и ненавистью, полнейшим разочарованием...       Нана встряхнулась и кокетливо дёрнула плечом, будто ещё пребывала в образе. Понизила голос до заговорщических вибраций:       — К тому же, люди обожают шоу.       — Всегда обожали и всегда будут, — ответил Дарклинг, мрачный, как грозовая туча. — Ожидаешь, что они тебя полюбят?       — Я не верю в чудеса.       — Дай угадаю: в ваше время чудес больше нет?       Нана растянула уголки губ в очередной улыбке и кивнула. Всю свою жизнь она желала, чтобы её любили, искала небылицы, но в конце концов лишь теряла то, что уже имела, разбирала чудеса кирпичик за кирпичиком, пока они не переставали быть чудесными, и сталкивалась со слепотой, холодностью и черствостью. Любой порыв её души в итоге приводил к катастрофе. А стремление найти родное, близкое сердцу место превращалось в очередную байку и небылицу.       Нет, она уже не ждала, чтобы её любили.       Не знал этого Дарклинг, но и сейчас видел отголоски в исказившемся лице. Знал, что попал в точку, пусть пока и не понял, что именно затронул.       — Слишком ты любишь показушничать, — бросил он.       — Вот это словечки, — присвистнула Нана, стряхнув маску горечи. — В городе нацеплялся?       — На моем веку и не такое говорили.       Так они и сидели, изредка перебрасываясь бессмысленными фразами, за трапезой в портовом трактире. Звучала виолончель, звенели приборы, люди уходили, приходили новые, такие же чужие и равнодушные, как и предыдущие. Александр изучал обстановку, рассматривал картины на стенах, изображавших религиозные, исторические и мифологические сюжеты. Кажется, на одной из них был он, уничтожающий город. На другой явственно виделся Ланцов, ведущий скудную равкианскую армию на войну с Фьердой, дракон в небе и культ Беззвездного на горизонте.       Барбос не подходил к ним более, хотя Александр видел его пару раз, приветствующего гостей — каких-то бандитов из Кеттердама, судя по языку и манере держаться. Здесь было порядочно подозрительных посетителей среди рядовых зевак. Включая его и Нану, вероятно.       Сидеть вот так просто было дико. Разговаривать с кем-то, кто его не ненавидел. Не ощущать вокруг благоговения или животного страха. Не быть обремененным ничем, кроме связующего проклятия. Он и не мог вспомнить, когда с ним такое случалось в последний раз.        «Полагаю, смерть даёт свои преимущества», — подумалось Александру. Но покоем он не обманулся. За ним, как обычно, таилась буря. Нужда.       А потому он спросил:       — Долго будешь тянуть время?       К её чести, Нана не стала притворяться глупой.       — Сколько потребуется.       — Даже и о планах не расскажешь? — поднял Дарклинг брови. Прежде ей нравилось делиться схемой своих преступлений — сплошь мелких, но притом зачастую — частей общего пазла.       — Чего ради? — ответила Нана на сей раз. — Чтоб ты предал меня снова и использовал узнанное в своих интересах?       Александр поморщился с видом, мол, вспомнила тоже!       — Ты сама поступила бы так же.       — А ты, значит, планы разбалтываешь?       Они говорили на пониженных голосах, дабы никто не услышал.       — Мы даже не уверены, засчитано ли первое желание, — продолжал он, решив зайти с другой стороны. — Вещицу ты достала сама. Где она, кстати?       Нана указала глазами куда-то вниз.       Александр не понял.       Нана многозначительно похлопала себя по ноге.       Александр изогнул бровь.       Нана пожала плечами.       — Думаю, можно считать, что желание ты выполнил. В некотором роде... помог, коль уж не смог помешать, — самодовольная улыбка. Хоть справочник по ним составляй. — Полагаю, мы в любом случае узнаем. Браслеты же не причинили тебе адской боли?       — Холодны, как душа твоя жестокая.       — Вовсе и не жестокая. Всего лишь злая.       — Для чего тебе вообще понадобилось его забирать?       — Для дел великих и ужасных, — ответила Нана невозмутимо и, подумав, добавила. — Хочу исправить кое-что. Я сильно накосячила.       Какое-то время они сидели в молчании посреди всеобщей какофонии. Александр, как повелось, разглядывал ландшафт. Когда взгляд его упал на картину, на которой Григорий Лесной сидел у постели больного, Нана заметила это. Сказала:       — Мой любимый Святой. Умный человек, боровшийся против невежества и хвори, которого сжила со свету кучка тупых крестьян. Очень реалистично, не находишь?       — Не он один плохо закончил, наткнувшись на «кучку тупых крестьян», — заметил Дарклинг.       — Как и у многих, его ошибкой была неиссякающая вера в разум человечества. Зато шапка прикольная. И балалайка ничего.       Побарабанила пальцами по столу, глянула на часы. Дарклинг терпеливо выжидал, когда её прорвёт, готовый к очередному удару судьбы.       Он бахнул, абсурдный и беспощадный.       — Слушай, мы можем упростить друг другу жизнь, — заявила Нана без обиняков. Александр прикрыл глаза. Как предсказуемо. — Ты хочешь быть вовлеченным в мои планы, ещё сильнее — освободиться. Предлагаю сделку: ты перестаешь строить мне козни, а я говорю откровенно и гарантированно отпускаю тебя в конце. Станем партнёрами.       Ладно, не совсем предсказуемо, теперь — по-дурацки.       Из него не выходил услужливый подчиненный — пока Нана дралась, он, как правило, зевал или пил чай, ночами создавал сгустки тьмы в неожиданных местах в качестве выражения протеста, пытался выкрасть ветвь, к которой, как оказалось, не мог притронуться, несколько раз предпринимал попытки избавиться от кандалов, не поддающихся даже разрезу, мешал общаться с местными жителями. Разок пытался навлечь на них волков. Рвение портить Нане жизнь не утихало в нём ни на йоту. Было даже приятно.       Неудобно так дела делать, он прекрасно понимал. Потому и продолжал.       — Помнится, поначалу ты обещала мне свободу безо всяких условностей.       — Но я не обещала, что сдержу слово, если станет слишком проблемно. Например, если мир снова захочет использовать твое сердце в качестве подушечки для иголок.       — И снова обещания, данные на словах. Которые люди так не любят держать.       — Я поверю твоему, если поверишь моему.       Дарклинг покачал головой.       — Слишком расплывчато.       — А какие здесь могут быть гарантии? Поклянемся на мизинчиках? Скрепим договор на крови? Это глупо. При прочих обстоятельствах, отбросим их, я единственная, кто знает, кто ты такой и общается с тобой, как с человеком. Несмотря на все твои злодейские ухищрения. Я понимаю. А теперь я хочу обещать помощь, но — сам знаешь — не просто так. Кого ещё беспокоит твоя судьба? Это лучшее предложение, на которое ты можешь рассчитывать.       Хорошим оно от этого не становилось. Всё, что происходило, было игрой Наны на её собственных правилах, игрой, о которой Александр имел лишь самое отдалённое понятие. Скованный ритуалом, сляпанным на коленке, он и без того не располагал избытком свободы воли. О каком партнёрстве тут может идти речь?       И для чего ей вообще оно нужно?       Не уверена в себе? Боится, что очередная оплошность в формулировке будет стоить ей головы?       Вероятно. Нана явно хотела подложить себе соломки со всех сторон. Гораздо легче воплощать планы в действительность, когда тебе помогают добровольно, и гораздо приятнее иметь рычаг давления, если на доброй воле далеко уехать не получается. Одни плюсы, как ни покрути. Отсюда и вежливость, и долгие беседы.       Но должна ведь она понимать, что договор, заключенный на подобных условиях, буквально обречен на провал?       Стала бы она тогда спрашивать вовсе? Или надеется на лучшее?       Опрометчиво с её стороны.       Нана всё ещё смотрела на него, ожидая ответа. Александр, крепко задумавшись, в сущности не выбирал между «да» и «нет»: он решал, с каким «но» согласиться. К чему артачиться, когда можно усыпить бдительность, заключить мирный договор и разорвать его в одностороннем порядке?       — Мне нужны аргументы получше.       — И чего ты хочешь?       — Отдай мне на хранение артефакт.       Девушка напряглась, легко читалось по лицу. Артефакт, добытый ею с таким трудом, буквально сквозь реки крови, откуда бы они ни лились, был лишь предлогом — проверить её веру в предложенное партнёрство. И теперь она, кажется, явила себя. Слабой и бутафорской.       Сейчас Нана откажется, и разговор будет позабыт.       Может, стоило согласиться сразу, не выёживаясь? Было бы подозрительно...       Но Нана аккуратно, стараясь не привлекать внимания, положила ему сверток на колени под столом.       — Стало быть, партнёры? — лукаво спросила она.       — Да, — улыбнулся Дарклинг со змеёй в душе, — партнёры.       Он всегда успеет её предать, если выдастся возможность освободиться.       Сложно было сказать, поверила девчонка или заподозрила неладное. Александр не собирался выяснять, не сразу, по крайней мере — лучше просчитать все варианты, а пока подыграть.       Нана как-то странно на него смотрела, с прищуром, будто изучала.       — Ланцовы своё сдержали, — внезапно сказала она.       — О чём ты? — равнодушно спросил он.       — Об обещании, данном Святому, который боялся исчезнуть, — продолжила Нана бесстрастно. Кажется, в её словах сквозила жалость — тонкий мираж понимания. — Они постарались, чтобы тебя не забыли. Построили церковь. Поощряли работу над историческими книгами. Ты не исчез, благодаря тому, что они сделали, я смогла тебя найти сейчас.       Тягучее, как смола, чувство разливалось в груди.       — А толку, — ответил Александр. — Обо мне всё равно забыли. Я платил за эту страну кровью, совершил тысячу преступлений ради её благополучия, а теперь никто даже и не вспомнит моего имени, — злость брала его в тиски, заставляя сжимать кулаки.       И он разжал их, отпустил эту злобу, прежде чем она разгорелась пожаром.       — И поделом. Моя кровь — моя осознанная жертва. И все, что я сделал, можно было сделать иначе. Как обо мне говорят теперь, напомни? Известен зверствами, совершенными в ярости? — Александр горько усмехнулся. — Так оно и есть. Как оказалось, достаточно любимой народом королевы, чтобы всё сдвинулось с мертвой точки. Королевы, которая умудрилась не так сильно запятнать руки, потому что шла другими путями. Противостояла мне, как и Алина. Они — герои, я — злодей. Я заслужил своё наказание.       Нана слушала и молчала.       — Могущество кружит голову, Нана. Уверена, что так его желаешь?       — Не могущество мне нужно, — покачала она головой.       Они снова погрузились в молчание, каждый пребывал в своих мыслях. Наконец, она заговорила вновь, мягко и осторожно, будто с диким зверем вела беседы.       — Может быть, пары столетий мучений достаточно, чтобы искупить грехи?       Александр отвёл взгляд в сторону, не ответив. Есть ли смысл искупать грехи, уже совершённые?       Нана, кажется, слишком сильно верила в возможность искупления, исправления ошибок, отмены всего плохого, причиненного в прошлом.       Иногда бывает слишком поздно. Когда оно успевает дать плоды.       — Знаешь, границы невозможного нынче уже, чем были когда-то, — сказала Нана. — Маловероятное случается то тут, то там. Ты можешь и вписаться в новый дивный мир.       Как волна, сносящая город, вписывается в ландшафт, вулкан, извергающий пламя, заполняет поля, а тьма разъедает ткань мироздания. Тот, что несет разрушение, никогда не найдёт пристанища. Ему нигде нет места.       Тьме остаётся лишь бездна.       — Перестань, — не отставала Нана, от которой, видимо, не укрылся трагический оборот его мысли. — Может, ты забыт, и забыт потому, что люди устали от тьмы — это верно. Люди предпочитают не помнить, двигаться дальше. Но чем хуже ты? Думаешь, тебе не найдётся места в этом бесконечном круговороте? Они уйдут и вернутся под другим лицом, ты — останешься, неизменный, как горы и океан. Это даже прекрасно, если подумать.       — Я прожил шесть столетий, я знаю, каково это, — раздраженно пробухтел Александр. — Но всё должно заканчиваться.       — Когда ты того действительно захочешь, да, — согласилась Нана и продолжила в более лёгкой манере, стараясь разрядить обстановку. — Мне никогда не нравились концовки. Всегда приятнее, когда история длится, и длится, и длится... Идёт своим чередом, принимая новые обороты. Это весело. Поэтому ситкомы так популярны, — она никак не прокомментировала непонимание Александра, намеренно его проигнорировала, как частенько делала, разбрасываясь современными понятиями. Ей нравилось сеять смуту и знать больше остальных, даже если это требовало дешёвых фокусов.       — Мне уже все равно. Я умирал не раз, и холод, сопутствующий концу, меня больше не пугает. Вечно мёртвый, вечно пустой... Какая разница, жить или умереть? Цель, которой я посвятил свою жизнь... Единственная, которой стоило посвящать жизнь, достигнута. Остальное... страсти, давно ушедшие в небытие. Время стирает всё, сглаживает все острые углы. Оно забывчиво.       — И оттого циклично, — заметила Нана с ироничной усмешкой. — Может, ты не пуст. Может, ты чистая страница.       — Чистая страница, залитая чернилами.       — Тебя для верности приложить чем-нибудь, чтоб память отшибло? — услужливо предложила Нана и глянула куда-то ему за спину. — Засиделись мы.       Господа из Кеттердама, примеченные ранее Дарклингом, в эту самую минуту вдруг сильно заинтересовались их столиком, а в частности, девицей в изумрудном платье. Иными словами, Наной.       — Встречать знакомых в приятных местах — то ещё удовольствие.       — Все хотят тебя убить?       — Почти что. Давай-ка убираться отсюда. Ещё одни зашли по наши души.       Кивок в сторону входа. Александр обернулся и увидел группу людей в форме. Всего трое, наверняка гриши. Их можно побить, но слух разнесётся, и им опять придется скрываться.       Барбос занимал их беседой, размахивая ладонью за спиной.       — Чего тебе стоило украсть еду? — риторически вопросил Александр и встал из-за стола, когда люди, заходившие в трактир, немного закрыли обзор на их порочную двоицу.       Держась неспешно, они начали двигаться в сторону выхода со стороны помянутого аквариума с крабами. До укрытия оставалось совсем чуть-чуть, когда их заметили. Последовали и крики, и беготня, и досада хозяина, предчувствующего разрушение, и волна огня — она опалила картину рядом с ними. Нана громко ахнула.       — Варвары! — и сунула её подмышку.       Александр не сразу узнал в человеке на полотне своего деда. Санкт Илья, воздев руки к небу, смотрел горестно и смиренно. Его лицо будто говорило: «За что?», что как нельзя лучше выражало отношение картины к происходящему с ней. Цепь на его шее придавала особой трагичности подневольному положению.       Пламя погасло вместе со светом в зале. Александр не тратил время зазря. Количество криков, впрочем, резко увеличилось.       Возможно, разрез был бы более эффективной противопожарной тактикой.       За аквариумом, за который они скользнули в мгновение ока, Нана нащупала в стене углубление и продавила кусок стены глубже. Дверь в половину человеческого роста вела в подземелье. Света от пламени, которым страж порядка щедро поливал всё вокруг, хватало, чтобы выхватить несколько ступеней.       Охранники всё пытались усмирить плохих гостей.       — Лучший трактир в городе, — гордо заметила Нана и юркнула в проём. Александр шмыгнул за ней и закрыл дверь.       Спуск предстоял долгий.       — Знаешь, я тут подумала: будет печально, если я умру, да? — шепнула Нана во тьме. На ней была обувь, поэтому она снова шла вслепую. Александр, который прекрасно видел в темноте, согласно кодексу их свежего партнёрства помогал ей преодолевать ступени — некоторые обламывались в неожиданных местах, другие оказывались не той высоты, какой ожидалось.       Во второй руке он держал сверток — залог доверия, который собирался впоследствии, при возможности, изучить.       — Справишься, — отозвался Дарклинг равнодушно. — Пора привыкать.       Нана хмыкнула рядом с ним.       — Как лестница закончится, нужно будет повернуть налево, выйдем к оживленной площади. Легко скрыться. Видел?       — Площадь?       — Призраков прошлого.       — Этот город буквально кишит ими.

***

      Сеть подземелий, уводящая невесть куда, наверняка похоронила в себе не одну заблудшую душу. Похоронила бы и их, если б души у них остались. А так... В злых духах никогда нет недостатка.       Ход вывел их прямиком в толпу: чтобы выйти наружу, достаточно было открыть дверь, выглядевшую не примечательней, чем все другие наглухо закрытые двери, и подняться по лестнице с цокольного этажа. После — слиться с людским потоком. И дело в шляпе.       Какое-то время Нана щурилась и прикрывала глаза ладонью — яркий свет после кромешной темноты явно доставлял ей дискомфорт. Дарклинг не ощущал ничего подобного и осматривался вокруг с искренним любопытством: в этой части города он не был. Здесь люди будто бы старались скорее убраться прочь, опускали головы низко. В воздухе висело напряжение, и он знал, какое. Оно было знакомо ему.       «Ужасно», — говорили безмолвные лица вокруг. — «Меня это не касается. Быстрее убраться прочь».       Левее расположилась площадь, на которой висели повешенные. Картина из прошлого. Неужели за прошедшие столетия не нашлось иных, более гуманных способов убийства?       Хотя к чему гуманность, когда смерть должна быть показательной. Александр прекрасно знал этот трюк, и отчего-то — о, чудо — ему становилось не по себе.       Нана на площадь даже не смотрела и уверенно шла быстрой походкой, смотря прямо перед собой. Подобное поведение в её случае было своего рода знаком — всё она прекрасно видела и знала, и это ей совсем не нравилось. Она злилась.       — За что их повесили? — спросил Дарклинг.       Лишь тогда Нана бросила равнодушный взгляд в сторону.       — Госизмена, — начала с того, что слева. — Террор. Госизмена, госизмена, госизмена.       Прохожие, засвидетельствовавшие сей безразличный перечень, посмотрели на неё со странноватой смесью боли, страха и робкого осуждения. Боль эта была сродни общей трагедии, когда всем вокруг плохо, но никто не решается не то, чтобы сделать что-то, а даже заговорить об этом, и любой, кто осмеливается, считается человеком сильной воли.       Александр заключил для себя, что главное преступление здесь, по всей видимости, — госизмена. Любопытно.       — Какая чудесная страна.       — Израда, можно сказать, началась с предательства, — как-то по-своему едко откликнулась Нана. — Неудивительно, что она стала государством летящих голов.       — С самой гражданской войны?       — Нет, — последовал сухой ответ. — Казни отменяли. Потом ввели снова.       — Ты так видимо равнодушна, — заметил Дарклинг. — Почему? Потому что тебе не всё равно?       Нана промолчала.       Поправляя картину подмышкой, она остановилась лишь раз, когда они были уже на другой улице. Свернула к торговым рядам, где сменила платье на широкие штаны и блузку. Расплатилась перстнем, снятым с пальца. Украшения не бутафорские, что ли?...       Пока Нана переодевалась, Александр разглядывал местный ассортимент: буйство красок и фасонов. Недалеко от примерочной висела куртка с павлиньими перьями. Поэтому, признаться, он был несколько удивлен, застав Нану в столь прозаичном образе. При всех обстоятельствах современной моды она как-то выделялась своей... нормальностью.       — Тебе бы отлично подошло, — указал он на вышеупомянутую куртку.       — Очень смешно.       — Значит, предпочитаешь старый стиль? Не в то столетие ты родилась.       — Что поделать: кто-то ею становится, а я старухой родилась.       И они двинулись дальше.       — Почему бы нам не закрепить наше партнёрство правдой? — заговорил Александр снова, продолжая линию лёгкой беседы. — Расскажешь, быть может, почему призвала именно меня?       — Разве не очевидно? — удивилась Нана, прекрасно зная, как раздражает. К удивлению, она не отделалась очередной шуткой. Объяснила. — Мне нужен был кто-то, чья сила выходит за пределы привычного. Гриши ныне не ограничены рамками орденов, но чудеса, знаешь, измельчали... Другого калибра стали. В Святых острая нехватка. Малая наука не может воскрешать мёртвых, а все Святые, как известно, мертвы. Окончательно и бесповоротно. Все, кроме одного, чья участь оказалась хуже смерти. Которого можно было вернуть, если сильно захотеть. Понимаешь?       — И для чего тебе понадобилась сила, выходящая за пределы обычного?       — Так я себе представляю сильного союзника.       — Союзника в чём?       — В борьбе за справедливость, — загадочно улыбнулась Нана. Так закончилась минутка искренности.       Или очередного вранья, приправленного горсткой правды.       — Опять врешь, — произнёс Александр, скорее, как утверждение, нежели как вопрос.       — Главная проблема со лжецами: никогда не знаешь наверняка.       — Скажешь, хотя бы, куда мы идём?       — В Университет, гранит науки грызть. Тебе там понравится.

***

      Пришлось поплутать, дабы найти нужный вход: Нана ругалась на чем свет стоит и постоянно давала по задам, стоило им завернуть не туда. Из атриума, в который ворота были распахнуты настежь, можно было попасть в великое множество разных мест... и заплутать навечно.       Наконец, они нашли нужный вход, который сторожила суховатая на вид мадам с кожей, напоминавшей папирусную бумагу, и острым взглядом из-под узких очков. Она властвовала над кнопкой охраны и проверяла пропуск.       Которого, разумеется, у Наны не водилось.       — Лариса! — воскликнула она, распуская свои павлиньи перья — видимо, их единственной надеждой на вход было её обаяние. Александр надеялся, что его не рассмотрят рядом с ней, как следует. — Сколько лет, сколько зим! Как дела?       Лариса поджала губы в тонкую ниточку.       — Вам здесь не рады, — бросила скупое-непримирительное.       Нана положила ладонь на сердце.       — Как же так? Родной университет не откроет мне двери?       — После того, как вы его обокрали, нет.       — Не совсем его... К слову об этом. Я готова вернуть позаимствованное!       — Оставьте здесь.       — Не так, конечно, — усмехнулась Нана. — Лично в руки.       — Я не могу вас пропусить. Когда вы ушли, ректор дал четкие указания: «гнать ссанными тапками и натравить всех собак, если попытается пройти».       Неловкий кашель сопроводил столь же неловкий косой зырк в сторону Александра. Он держал лицо кирпичом.       — Позвоните на кафедру, — не теряя самообладания, обаятельно улыбнулась Нана. Оперлась на стол Ларисы, провела по нему пальцем, собрав дорожку пыли. Сдула её. — Уверена, они пересмотрят своё мнение, когда узнают, что у меня материал. Ну, тот самый.       Для убедительности Дарклинг приоткрыл серебряный уголок содержимого свертка, который бережно нёс в руках.       — К тому же... — добавила Нана и шепнула что-то на ухо верному стражу прохода. Женщина побледнела чуть сильнее, чем было ей свойственно.       И принялась нажимать на кнопки с цифрами у аппарата, стоящего на её столе. Приложила к уху вытянутую трубку. Перебросилась парой фраз. Вздохнула. Положила трубку назад.       — Имя? — недовольно спросила голосом скрипучим, как старое кресло, и вперилась в Нану. Чувствовалось давление.       Та чуть не рассмеялась.       — Перестань, ты прекрасно знаешь, кто я такая.       Снова вздох. Пометка в журнале.       — Ваше имя? — теперь Лариса вылупилась на него. Дарклинг мрачно уставился на неё в ответ.       Воздух едва не заискрил от напряжения, тени сгустились, движение крыльев мотылька, бившегося о настольную лампу, замедлилось, и Вселенная насторожилась, ожидая исхода.       Нана вмешалась в это противостояние:       — Саша Снежков.       Записали.       Тени вернулись к прежнему своему положению.       — Идите, — последовала лаконичная инструкция Ларисы. — Вас встретят.       Стоило им отойти на некоторое расстояние, Нана начала смеяться и пытаться задавить смех. Александр, тем временем, старался сохранить достоинство, отказываясь признаваться в уязвленном самолюбии. Своё отношение к глупой фамилии он выразил укоряющим:       — Серьёзно?       — А как тебя надо было представить? Чёрный Еретик, владыка тьмы? — Как-как? — эта часть, должно быть, относилась к роли консьержки: Нана сменила голос. — Владыка тьмы, так и запишите.       — В этой жизни я решил назваться Григорием, — зачем-то объяснил он.       — Ну, извини. Прибережем Григория на другой раз.       — Надеюсь, другого раза не будет.       Они преодолели широкую лестницу и остановились между металлическими дверями без ручки и замка. Должно быть, ими управляли внутренние механизмы, потому что они открылись без единого стороннего движения с коротким щелчком, отразившимся эхом от стен.       — И вот она вернулась. Пересмотрела своё мнение?       — Только ошибочное.       Их встретил мужчина, словно вырванный с рабочего места в последнюю секунду: рукава мятой рубашки неравномерно подвернуты, волосы в творческом беспорядке, на запястье чернильный след. Глубоко посаженные глаза смотрели из-под низко опущенных бровей внимательно и спокойно, будто ничто не могло поколебать их обладателя. Вместе с тем в них сквозила печаль.       И некая затаенная, скромная радость, мелькнувшая кометой. Александр, впрочем, был уверен, что ему не показалось.       Широкий лоб выдавал в мужчине мыслителя. Зная гришей, ему могло быть и сорок, и сто лет.       Звали его Дмитрий. Он провёл их через весь университет до кабинета, который, как оказалось, некогда принадлежал Нане. Признаться, Александр и сам догадался бы: был в нём какой-то особый шарм устроения порядка через беспорядок. Всё имело своё место, но какое — знала, видимо, только хозяйка. Кабинет давно стоял запертый на замок: на всех поверхностях лежал густой слой пыли.       Стоя посреди комнаты и вдыхая спертый воздух, пахнущий книгами и деревом, Нана оглядывала всё вокруг с выражением человека, вернувшегося домой после долгой дороги и видящего милые сердцу вещи впервые после многих лет. Создавалось впечатление, что она знает здесь каждую трещинку и каждой этой трещинкой дорожит. Здесь из скиталицы Нана преображалась в учёного. Здесь, казалось, было её место.       Может быть, оттого сожаление и просочилось в слова Дмитрия, остановившегося на пороге на почтительном расстоянии.       — Мне придется сообщить руководству о твоём возвращении.       — Действительно придётся? — пробормотала Нана, мыслями витающая где-то в других временах. Она не сразу сфокусировалась на том, с кем говорила. И на теме тоже с опозданием, но резко. — Что ж, раз придётся, делай, что должен.       — У некоторых из нас есть обязательства.       — И они перевешивают все остальное. Понимаю.       Дмитрий, кажется, хотел сказать что-то ещё, но осекся, глянув на Александра. Нана же, напротив, долго смотрела на человека, с которым её явно связывал клубок взаимных претензий.       — Мне выйти? — любезно поинтересовался владыка тьмы, ожидавший возможности изучить местные хранилища и пути отхода.       — Нет, останься, — ответила Нана. — Тебе ведь нужен артефакт, верно, Дмитрий?       — Артефакт мне был нужен до того, как ты украла его, чтобы самой изучить его свойства, и скрылась в неизвестном направлении. Теперь он нужен Боспории, чтобы предотвратить чертову войну, и университету, чтобы восстановить отношения с Академией. Фьерданцы больше не хотят иметь с нами дел.       — Чертову войну. Давно ты стал ругаться?       — Как с тобой познакомился.       Нана, посмеиваясь, обратилась к Александру, изучавшему фолианты на полках:       — Надеюсь, ты не решил оставить сверток себе на веки вечные?       — К чему бы? — откликнулся он. — Но цену твоего слова не помешает проверить.       Дмитрий принял артефакт бережно, словно боялся повредить, хотя внутри был слиток металла.       До сих пор у Дарклинга не было возможности узнать о его ценности, но это, вероятно, будет легко исправить здесь, заглянув под пару обложек. Артефакт вызывал в нём лишь лёгкое любопытство.       — Это один из редких металлов, вот в чём его ценность, верно?       Дмитрий оторвался от созерцания блудного сокровища.       — Можно сказать и так, — сказал он, подумав. — Также это залог добрых отношений с Фьердой. Уже не существующих благодаря нашей общей знакомой.       — Предпочитаю, чтобы ко мне обращались лично, — откликнулась «общая знакомая».       — Досадная ошибка, — Дмитрий вовсе не звучал так, будто ему досадно. — Прошу прощения, Нана.       — Хватит, Дим. Всё ещё злишься на меня?       — Последствия твоих поступков чуть серьёзнее, чем моя злоба.       Нана прикусила губу. Дмитрий вновь оборвал себя на полуслове и вышел из кабинета, не попрощавшись.       — Увлекательно, — прокомментировал Дарклинг из кресла, с которого снял усеянное пылью покрывало и в котором восседал теперь с книгой по истории.       — Надеюсь, хоть что-то у меня выйдет исправить, — раздраженно буркнула Нана и скрылась в побочном помещении.       Прошли часы, прежде чем она показалась вновь и направилась в сторону выхода.       — Никуда не уходи, — нарекла она напоследок, помахала ему ручкой и закрыла за собой двери.

***

      Дарклинг отправился в библиотеку.       А за пределами кампуса бушевала буря — отголоски буйного ветра захватывали балюстрады и открытые дворы академического кампуса, терзали растения в пузатых горшках и срывали с деревьев в садах пожухлые листья; они пожелтели ещё до наступления осени, не успев зазеленеть. Сильный ветер перемежался короткими ливнями, в такие моменты вода затекала в трещины в старых стенах и стекала по водосточным трубам, барабаня о подоконники.       Дарклинг обыкновенно проводил дни за книгой, сидя где-нибудь в кресле с кружкой чая и сливаясь с ландшафтом. Выхваченный светом пар ровно поднимался ввысь и таял в воздухе.       Его никто не беспокоил, и он день за днём всё больше погружался в свои исследования. Лишь пару раз он встретил на своём пути местных обитателей — как на подбор, заучек в строгих клетчатых жилетках, — но те проявили к нему столько же интереса, сколько и он к ним.       Кажется, здесь все привыкли быть занятыми своим делом и редко останавливались для праздных бесед.       Израда действительно появилась в ходе предательства: неудачного дворцового переворота. После восьмидесяти лет процветания, Зоя Назяленская, Королева Штормов, правящая в одиночестве в течение двух декад после смерти мужа, отдала бразды правления своему старшему сыну Николаю и ушла на покой, исчезнув из мира. Впоследствии его прозвали Николаем Мудрым. Он продлил годы мира ещё на полвека и погиб в кораблекрушении.       Его место занял сын, Иван Мореплаватель, прославившийся тем, что успел укрепить равкианский флот ещё до начала смуты.       Он правил десять лет, а после его дядя Юрий предпринял попытку вооруженного захвата власти с поддержкой иностранных вельмож и некоторых знатных родов Равки, но провалился. Новый король больше внимания уделял войскам и вёл очень слабую внутреннюю политику, мало заботясь о социальной сфере. К тому времени в западной и восточной частях страны сформировалось два сильных автономных центра: Ос Альта и Ос Керво; этим-то и воспользовался Юрий, вынужденный бежать после своей провальной затеи. Он обосновался в Ос Керво, второй столице, торговом центре, где давно жили по своим законам и власть короля была ослаблена. Городской совет проигнорировал требование Ивана выдать его преступного брата. Ситуация между двумя столицами накалилась. Новый король ещё не успел полюбиться народу поступками и посадить на места своих доверенных людей, в делах проявлял халатность, а в нравах — безрассудство. Разгорелась гражданская война. Юрий заручился поддержкой Фьерды, Николай — Шухана. Керчия и Новый Зем с увлечением следили за тем, как два родственничка чуть не раздербанили страну на иностранные колонии, облизываясь на лакомые куски.       Но в итоге она разделилась на две самостоятельные державы: на Равку и Израду. Ивана, в ходе своего правления пережившего ещё три покушения, прозвали ещё и Выжившим, а Юрия — Косящим. Историки замечают, что у него не было косоглазия, хотя другие утверждают обратное.       Оба впоследствии показали себя неплохими правителями, несмотря на страсть к импульсивным поступкам.       Страны развивались, и рана гражданской войны постепенно заживала. Между земляками вновь налаживались государственные отношения, чему способствовала смена королей.       В Равке — королева Татьяна, в Израде — Николай I. Регина Логичная. Илья, король-мальчик, не преступивший порога двадцати лет, но успевший оставить наследницу. Екатерина Цветущая, последняя правительница Израды, вступившая в неравный брак с земенским философом и давшая стране новое имя, царица, мудро правившая в течение века. И королева Мария, о которой в книгах было лишь имя.       Александр не углублялся в новейшую историю, решив использовать данное время, чтобы вникнуть в детали связавшего его ритуала.       Упоминаний о подобном было не так уж много. В сказках Шу джинны обычно — гриши, плененные усилителем, что легко читалось между строк, да и уж он-то знал; так Дарклинг поступил с Алиной, надев на её шею ошейник из рогов оленя Морозова. Рассматривала ли Нана этот вариант? Почему не воспользовалась им? Боялась играть с мерзостью и наступить на те же грабли? Слишком сильная связь с мертвецом, связь, которую тяжело разорвать, если что-то пойдет не так?       А может быть, не осталось в мире усилителей, подходящих для случая?       Едва ли книги могли дать ему эти ответы.       Иные он искал — не отчаянно, напротив, почти равнодушно. В самом деле, после всего прожитого, после всего узнанного, Александр вдруг понял, что не слишком-то переживает за что бы то ни было, в особенности — за свою собственную судьбу. Чувства его будто атрофировались, остались лишь слабые отголоски, да и те — большей частью любопытство, взбудораженное этим странным дыханием жизни, неожиданно обрушившимся на него, противоречивостью окружающего бытия и этим новым, «дивным» миром.       Ему не слишком хотелось освобождаться. Ради чего?       Ничего ведь не осталось.       Иной раз, задумавшись об этом, Александр хотел смеяться, но смех застревал в горле, и в конце концов он устремлял немигающий взгляд на запотевшее окно в каплях дождя и сидел так в течение нескольких часов.       Им владела апатия — так, кажется, называется это чувство зияющей пустоты в груди, застилающее собой все, что было и не было, чувство, когда прошлое вдруг становится глухо, настоящее — слепо, а будущее — туманно?       Александру казалось, он способен просидеть так месяцы, годы, столетия; ничего бы не поменялось в нём; он лишь сидел бы здесь, покрываясь пылью, костенея, обрастая корой...       Может, шипы тернового дерева пустили в нём корни?       Забавно вышло бы.       Нану он видел мало. Заметив его интерес к истории, она советовала поискать что-то в Сети, «той ещё помойке, впрочем, иногда на что-то годящейся», но где эту сеть найти и чем она может пригодиться, Дарклинг так и не понял. Нана была та ещё чудачка.       Она всё пропадала в бесконечных коридорах, в своём кабинете, собирала в сумку какой-то хлам. Кабинет вдруг стал выглядить чище, чем был по приезде сюда, но к чему все эти сборы, для Александра оставалось загадкой. Отчего-то создавалось впечатление, что Нана просто тянет время. Подолгу рассматривает фолианты и дневники, карты с проложенными маршрутами, старые письма, стирает с полок пыль вялыми пальцами...       Отдёргивает руку, будто обожглась. Сжимает пальцы в кулак, уходит в кабинет.       Или просто замирает, глядя в окно под влиянием особо волнующей мысли.       О чём она думала?       Разум — потемки.       Но что ещё Нана делала с особой регулярностью, так это ругалась с Дмитрием. Александр, как за ним повелось, не проявлял особенного интереса и здесь, но временами обрывки их фраз доносились и до него.       Дмитрий явно пытался Нану образумить.       — Нельзя побить всё, что бросает тебе вызов.       — Тебе продемонстрировать?       — Прекрати. Ты пляшешь на кончике ножа. Когда-нибудь оступишься, и лезвие тебя не пощадит.       — Не сегодня.       Холоду в голосе, которым это было сказано, могли позавидовать пики гор Сикурзоя. Этот же голос кричал в другой раз, полный сила и чувства:       — Развод с тобой был лучшей вещью, которую я когда-либо делала!       И так далее, и тому подобное. Как говорится, чем бы милые не бранились, лишь бы не вступали в вооруженное столкновение.       Как-то Александру случилось поболтать с Дмитрием тет-а-тет. Был очередной дрянной день.       — Так кто ты? — спросил у него учёный. — Муза или идейный вдохновитель?       — В некотором роде, полагаю, и то, и другое.       Они заперлись в кабинете, как частенько случалось за последнюю неделю. В камине догорали угли. Со стены на них внимательно взирал Илья Морозов, мученик и просветитель.       Дмитрий курил.       — Не может так продолжаться, — пробормотал он будто самому себе.       По всей видимости, скорлупа, наконец, дала трещину.       — Но продолжится, — вкрадчиво заметил Александр, лениво перелистывая страницу. — Жажда власти — то ещё искушение.       Дмитрий внимательней пригляделся к нему, задумавшись. Дальше разговор не шёл. Тогда Александр выбрал более нейтральную тему.       — Тот артефакт, который я вам отдал, — особых качеств вещество, верно? Ему можно придать свойства воистину невероятные в зависимости от навыка и желания кузнеца. Не просто ковкое — почти живое.       Впечатленный его осведомлённостью, Дмитрий кивнул.       — Полезная вещица, — продолжил Дарклинг. — Почему она так легко захотела её отдать?       — Порою мне кажется, Нана старается исправить старые ошибки, прежде чем пуститься во все тяжкие.       — Очень в её духе.       Мужчины помолчали.       — Посредственное чтиво, — кивнул Дмитрий на книгу в руках Александра. Видимо, почувствовал в собеседнике родственную душу учёного.       — Почему вы так уверены?       — Я его написал.       Александр обратил внимание на обложку. На синей переплётной крышке позолоченным тиснением было выведено: «Филин Д.И. Оккультные практики коренных народов Блуждающего острова».       — Вы к себе жестоки. Чтиво весьма любопытное.       — Жаль, оторвано от жизни и никому не нужно, — хмыкнул Дмитрий. — Нана тоже считала его любопытным много лет назад... Все эти оккультные практики давно устарели. Теперь малая наука столь неразрывно связана с обычной жизнью, нормальностью, а границы между дарами так размылись, что описанными чудесами никого не удивишь. Это — так, дань истории. Маленький пьедестал. Памятка о существовавшем.       Дмитрий выдохнул дым и сделал очередную затяжку.       — Нана так не считала, всё лезла из огня да в полымя. Вся кафедра над ней смеялась... Когда не разевала рты в изумлении, — беззвучный смешок. И тень на лице: — Вечно она старается что-то доказать, не зная, когда остановиться. Уже так много потеряла, столкнулась со столькими пересудами, а никак не угомонится...       — Она не любит об этом рассказывать.       — Никому бы не понравилось о таком говорить. Эта её целеустремлённость, эта её жажда, отчаянная нужда в признании... Всё похоже на одержимость. А главное, Нана сама отказалась в своё время от того, чего так страстно теперь желает. Сама сделала себя изгоем отовсюду. Скажите, она говорила о том, что собирается делать дальше?       — Только обещала сказать.       — Обещала... Она много чего обещала. Не понимаю, как можно быть такой жестокой и такой человечной одновременно, — с этими словами Дмитрий поднялся на ноги. «Человечной» в его интепретации звучало хуже, чем «жестокой». — Двадцать лет с ней прожил, знаю — и того дольше, но так и не могу понять.       — Возможно, жестокость — плод человечности.       — Что ж, у всего есть свои плоды.       И Дмитрий ушёл, тихо закрыв за собой двери.       Александр задумался, сколько ещё пройдёт времени, прежде чем им снова придётся бежать.

***

      Потребовалась неделя, считая со дня их прибытия.       Нана читала письма, взвалив ноги на столешницу крест-накрест, Дарклинг рассматривал свежие карты. Время текло вяло.       Открылась дверь, впуская Дмитрия, а следом — честную братию в форме. Любопытная это вещь — форма: может рассказать массу интересного, если всмотреться. Солдаты носили усовершенствованную вариацию кефт с различными шевронами; фиолетовые относились к королевской гвардии, синие отличали полицейских, а вот у этих на груди красовалась желтенькая бляшка университетского герба: перо, окруженное надписью.       Александр знал, что там написано. «Или не твори тайны, или сотворив ти сам веси точию».       Или не делай тайны, или, сотворив тайну, знай ее только один.       Нана отвлеклась от чтения, мимоходом пихнула ногой сумку за стол, чтоб видно не было, и медленно встала из-за стола. Сморщилась, как слива сушёная.       — Опять?       Неторопливо свернула письмо, которое читала. Бросила его в камин, где оно тут же занялось пламенем. Подняла потемневшие глаза на Дмитрия.       — Сделки с совестью — одни из самых коварных. Сможешь спать по ночам?       — Если можешь ты, смогу и я.       Угодил точно в цель, прямо в яблочко. Дарклинг с интересом ожидал дальнейшего развития событий.       — Я не дамся без боя, — всё так же нарочито спокойно продолжала Нана. Скрытая угроза висела в воздухе. — Уходите, пока можете.       — Прошу, не надо представлений.       И завертелась потасовка. Нана схватила сумку и рванула в сторону окна, что послужило для солдат сигналом к действию. Они атаковали, она взмахнула рукой. Полы вдруг заходили ходуном, к ней метнулись по воздуху наручники; книги сорвались с полок, залетав по комнате, атаки шквальных лишь усиливали окружающий хаос, и тогда внутрь ворвались другие солдаты. Нану повалили с ног, и девушка , глухо застегнутая под самый воротник, сковала её тело. Нана не могла пошевелиться. Книги тотчас упали, как громом пораженные.       Девушка извивалась, пока её не обездвижили совсем и она не смогла только головой вертеть. Тогда она посмотрела прямо на Дарклинга.       — Спасибо за сотрудничество, — Дмитрий подошёл к нему и протянул руку.       Александр, устало вздохнув, пожал плечами и заволок все тьмой.       Снова — паника.       Когда он добрался до Наны, она уже поднялась на ноги, и вместе они вылезли через окно побочного кабинета на улицу и залезли в соседнее помещение. Выбежали в коридор и помчались прочь.       Солдат-корпориал быстро их нашла. С этим нужно что-то придумать.       — Сюда! — раздалось за их спинами, и Нана, рыкнув, бросила сумку себе в ноги и остановилась прям посреди коридора. Обернулась. Слева на них взирал портрет Юрия Косящего над музейной коллекцией ножей времен гражданской войны. Александр вдруг вспомнил, что они оставили его деда в кабинете.       Досадно.       — Валите прочь! — заорала Нана. — Последнее предупреждение!       Корпориал остановилась и занесла было руку для удара, но не успела — нож врезался в её лоб промеж бровей по самую рукоять.       Большая часть впечатляющей коллекции покинула место своего упокоения с громким звоном разбивающегося стекла и молниеносно, совсем тихо, без сопротивления врезалась в плоть их преследователей, как в масло.       Трупы повалились наземь.       Дмитрий, единственный выживший, замер среди них, пораженный. Остолбеневший в кошмаре.       — Что ты... — в ярости и ужасе прошептал он, не находя слов. Мужчина присел, зажимая рану солдата, который захлебывался в собственной крови. Прошла минута, и он умер.       Вода в фонтачике возле них закипела, когда Дмитрий снова выпрямился.       Нана, до сих пор стоявшая неподвижно и молча наблюдавшая за немой сценой, ударила кулаком вниз, и пол провалился под его ногами.       — Не стоило их убивать, — заметил Александр. — Теперь другие обозлятся.       Хотя, надо сказать, способ был действенный: так их точно никто не будет преследовать. Не сразу, по крайней мере.       Нана обвела взглядом дело рук своих и подняла с пола сумку. Её лицо было скрыто за волосами.       — Пора убираться отсюда.       Они двинулись в сторону, противоположную главному входу, теряясь в коридорах.       — И стоило ли сюда приходить, раз все закончилось так грязно... Только артефакт отдала почем зря. Ничего ты не добилась, только усугубила.       — Артефакт — лишь предлог, чтобы сюда забраться, — буркнула Нана. — У меня здесь были дела.       — Перебрать все свои игрушки — заманчивое дело. И кто нас приютит на сей раз?       — Улицы Новокрибирска. Круг моих должников, увы, исчерпан.

***

      — Скажи мне, каково жить, не имея за душой ничего?       — Ты мне скажи. У тебя душа-то вообще осталась?       Снова они были в толпе, вынужденные повиноваться её течениям. Окруженный со всех сторон, Александр раздражённо подумал, что теперь, кажется, вокруг было слишком много людей — раньше по улице можно было пройтись спокойно.       Нана показала клыки — видимо, хорошее расположение духа оставило её. Говорила она с тем же холодом, с которым взирала на повешенных.       — Не кажется ли тебе, что всё, произошедшее с тобой, ты заслужил?       Казалось временами, конечно, — он гнал эти мысли прочь. Что сделано, то сделано. Он был лидером, от которого зависела страна.       Кто, если не он?       Толпа засосала их, не давая возможности сдвинуться в сторону; они и не желали этого. Опустив головы пониже, оба высокие, почти одного роста, Нана и Дарклинг старались спутать след. Случай лишь играл им на руку.       До тех пор, пока не вынес их к месту действующей казни. Ещё живые люди болтались в петлях, ещё не отзвучал приговор. Нана встала на месте как вкопанная, уставясь в ту сторону: так уж повелось, что сначала она услышала, и только потом — увидела.       Двигаться назад, впрочем, было поздно. Их засосало, обступило со всех сторон; Нана дёрнулась прочь, но увидела впереди оцепление — полицейских с синими шевронами. Он тоже видел.       У них не осталось иного выбора, кроме как остаться здесь, застыть, словно мухи в янтаре.       То ещё выходило шоу. Людям такое нравится, да?       Приглядевшись к окружающим, Александр не заметил ни единой улыбки — лишь напряженные выражения лиц, побелевшие полотна кожи, сочувствие, смешанное со страхом. Зрители взирали на экзекуцию с ужасом, зная, что однажды могут оказаться на обратной стороне сцены. Их были здесь сотни — они превышали оцепление числом минимум в три раза.       И все, запуганные, стояли.       — Почему вы не уходите? — спросил он у женщины, стоявшей рядом.       Она подняла на него лицо, полное скорби.       — Там мой муж.       — Почему не уехали?       — Куда нам уезжать, юнец, — зло рыкнул мужчина, стоявший позади. — Это наш дом.       Приговор, тем временем, огласили. Отнюдь не удивительный: госизмена, самое страшное преступление в Боспории.       — Да здравствует Мария Кровавая! — неожиданно крикнули рядом с ним, надрывно, но так, что подхватили со всех сторон. «Да здравствует Мария Кровавая!» — прокатилось по площади многократным эхом, лишь малая часть крикнула иное: «Да здравствует Королева!»       Нана взирала на всё это молча, затравленно. Когда она заговорила, он даже не сразу смог разобрать её слова, — так тихо они звучали.       — Останови казнь, — повторила Нана громче.       — Одна остановленная казнь ничего не изменит.       — Именно поэтому я хочу, чтобы ты сделал это определённым образом, — разозлилась она, вспыхнув, как бочка пороха. — Я бы могла положить этому конец сама, но мне нужно шоу, прецедент, который запомнится надолго. Мне нужно чудо.       Александр покачал головой — это бессмысленная затея. В ней говорили эмоции. Их так обнаружат.       — Я не стану вмешиваться.       Не глядя на него, Нана процедила:       — Я хочу, чтобы ты остановил казнь, заставив свет погаснуть. Погрузи площадь в непроглядный мрак, в котором не будет монстров. Освободи висельников от петли, используя разрез. Убей разрезом того, кто оглашал приговор. Это моё второе желание.       Браслеты на руках блеснули светом, и у него не осталось выбора, кроме как выполнить все в точности, как было сказано.       Чудо свершилось — полетела голова с плеч, исчезло солнце в тучах непроглядной темноты, а приговоренные пали на слабые колени, жадно хватая ртом воздух, словно в самый первый раз.       О знаке божьем, явившемся во время казни в Новокрибирске, новость разлетелась со скоростью света.       Лишь единицы говорили, что всё это — дело рук двух молодых людей. Судопроизводство на время встало: представители власти сочли необходимым ситуацию разведать, чтобы предотвратить возможные терракты. Приговоренные к смерти получили лишнее времечко в прогнивших насквозь камерах.       А те двое к тому времени были уже далеко.       До тех пор, в тот момент, когда они только уходили с площади в гуще народа, пребывающем на подъеме надежды священного благоговения, Александр выплюнул лишь:       — На этот раз ты постаралась с конкретикой в инструкциях.

***

      Исторически сложилось, что бродяги, отшельники и отверженные, оказавшись в городах, находят своё место в парках, под мостами и на кладбищах. Иногда — точно в такой последовательности, зачастую весьма трагичной для самих бродяг, отшельников и отверженных. Нана и Александр, избегая патрулей, прошли все эти пункты за один вечер и одну ночь.       Сидя вечером в парке после казни, они наблюдали за людьми, танцующими под весёлую музыку из колонок, за велосипедистами, проезжающими мимо с букетами цветов в корзинках, неспешно прогуливающимися пожилыми парами, вслушивались в праздные разговоры, и, быть может из-за контраста, увиденное казалось им страшным сном.       Хотелось бы, чтобы оно так было.       Чтобы всё было страшным сном...       В парке они не оставались долго. Нана, взирающая на всё со стороны, казалась родственной окружающей радости, но вместе с тем — чуждой.       Ей больше к лицу были кладбища, полные призраков. Скверы со статуями, наводившими страху на праздных гуляк. Леса, полные непроходимых чащ и опасных болот. Печаль там была кстати.       Он сам комфортнее чувствовал себя в подобных местах.       На следующий день, ранним утром, они были в сквере, где провели ночь на жестких скамейках под пронизывающим ветром. Нана отправилась на поиски завтрака и разведать обстановку, а Дарклинг остался здесь сторожить их скудные пожитки.       Нанину сумку сокровищ, если быть точным. Если правдивым: сумку барахла.       Он неспешно прогуливался среди декоративных прудов и водяных лилий, всматривался в статуи, устроивших его дорожке почетный караул, и вдруг заметил ответвление в сторону небольшого тупика. Но не оно привлеко его внимание, а статуя в конце дороги.       Сделав несколько шагов, Александр остановился напротив статуи Солнечной Святой и Следопыта.       Ты мог бы сделать меня своей равной.       Что было бы, если бы он сделал?       Могли бы они избежать всего того мрака, которым, изнывая, полнилась его душа, мрака, вырвавшегося из неё лавиной, стоило ему лишиться того, чего он так желал?       Могла бы Алина, в действительности, сдержать в нём тьму, если бы он остановился и задумался на один короткий миг о том, что готовился совершить?       Если бы повременил ещё немного, прислушался к слабому голосу разума, зацепившемуся за единственный тонкий луч света, пробившийся из за туч?       Проявил милосердие...       А способен ли он был на милосердие?       Способен на мудрость, которой мог бы обзавестись за ходом прожитых веков?       Или в нём бурлила лишь злоба и жадность?       Не осталось ни единого правдивого изображения Алины Старковой после её мнимой гибели, ни одного портрета или подробного описания, и всё-таки теперь он видел в скульптуре перед собой столь знакомые, столь точно воплощенные черты, отпечатавшиеся на его сердце столетия назад. Черты, которые он так и не смог выжечь, как и собственное имя.       Они преследовали его в снах, как наваждение.       Преследовали неумолимо...       Но неизбежно таяли, как и любовь, которая умерла, задушенная их собственными руками.       Сейчас, глядя на статую, он вдруг понял, что начал забывать.       Сердце ещё хранило её черты, хранило память о чувствах, пробившихся на мертвой земле его души, но что-то, он знал, уже невозвратимо ушло прочь.       — Всё-таки любил.       Нана оказалась совсем рядом с ним с глазищами проницательными, полными интереса, понимания... и отдалённого удивления. Александр встрепенулся и вдруг понял, что совсем не следил за лицом.       — Осталась у тебя душа, — кривенько ухмыльнулась Нана и всё смотрела на него, как на один из удачных безумных проектов. — Покореженная, с запашком, но живая. Мороженое?       Только теперь он заметил, что в руках девушка сжимала два шоколадных рожка. Другой еды при ней не имелось — пришлось согласиться.       После всех событий вчерашнего дня, после массового убийства при побеге, после казни и разрушенного партнёрства (пусть и липового), Нана просто предложила ему... мороженое?       Что у неё творится в голове?       Она выглядит вполне спокойной, но Дарклинга тяжело просто так обмануть. Со лжецами всегда так — постоянно ждёшь подвоха.       А с ней он провёл достаточно времени, чтобы чувствовать его подсознательно.       Какая буря скрывалась в её душе?       — Все выезды из города перекрыты, — сообщила Нана как ни в чем не бывало.       Они вышли из тупика прогулочного лабиринта, направляясь к скамейкам, чтобы обсудить дальнейшие планы, и Нана подобрала с земли цветок, оказавшись в одинаковой позе со статуей за своей спиной и продемонстрировав с ней поразительное сходство.       Пнула камешек в сторону скульптуры девочки, поставившей ногу на камень, как первооткрыватель, чем заслужила комично-возмущенное «Эй!» от особенно чувствительного к искусству прохожего.       — У нас всё ещё остаётся другой вариант, — напомнил ей Дарклинг.       — В портах полиция. Никто не станет укрывать нас.       — Даже приятели Барбоса с четвёртого причала?       Нана скривилась и какое-то время молча жевала рожок, пока в её голове с громким лязгом двигались шестеренки.       — Твоя взяла, — вынесла она вердикт, явно борясь с собой. И выдавила следом: — Морем пойдём. Трепещи, королевский двор!