Небо в аметистах

Они располагаются на кухне, заняв стойку и два барных стула. Джеймс ест, неторопливо пережевывая, вмещая в себя достойные суперсолдата объемы калорий. Гельмут улыбается. Он ощущает себя комфортно впервые за действительно долгий период времени. Но теперь это, по меньшей мере, верно. - То, что я лишил тебя свободы воли в вопросах повиновения мне, не значит, что тебе нужно возвращаться к установкам Зимнего Солдата, - проникновенно заявляет он, - на самом деле, мне бы хотелось, чтобы ты оставался собой. Мне нравишься новый ты. Джеймс сосредоточенно смотрит на него, нахмурившись. - Ты отобрал мою свободу. Снова. Ожидаешь, что я буду развлекать тебя? - угрюмо уточняет он, словно бы вновь выпадая в действительность. - Ну, я полагаю, что нам обоим может понадобиться собеседник, - иронично замечает Гельмут, - я понимаю, что тебе вовсе не нравится такой расклад, но теперь мы с тобой действительно работаем вместе. К сожалению, есть проблемы, в решении которых мне нужна помощь. Пауза. - Ты мог просто попросить, - совсем тихо говорит Джеймс. Гельмут качает головой: - У вас есть все права на это, но глупо отрицать, что ты бы отказался от меня и вернул в тюрьму сразу, как я перестал бы быть нужен, - он улыбается, - и это нормально. В порядке вещей. Я не мог требовать большего. В конце концов, у вас были причины подозревать меня, и в итоге эти подозрения оправдались. Вы были правы во всем. Джеймс замолкает, доедая третий бургер. Смяв последнюю бумажку, он встаёт со стойки, но никуда не идёт. - Что ты со мной сделал? - требовательно спрашивает он. Гельмут пожимает плечами. - Это фамильное орудие моего рода. Его способность - подчинение проигравшего мне противника контракту, - без особых проблем поясняет он, - я сделал тебя своим вассалом, что значит повиновение непосредственным приказам, а также неспособность ни прямо, ни косвенно навредить. Нет смысла говорить - ни про возможность заключения контракта на любых иных условиях, ни о том, насколько ему бы хотелось наладить контакт с Джеймсом на добровольной основе, если бы была таковая возможность. Но, раз так в итоге сложилось, то разве есть нечто удивительное в том, чтобы повторно совершить насилие над чужой личностью? - Мы вместе с Самюэлем разберемся с Разрушителями Флагов, - силясь звучать невозмутимо, заявляет он, - и с Джоном в случае, если он перейдет границы дозволенного. После нам, к сожалению, придется исчезнуть. Если тебе понадобится с кем-то попрощаться или что-то сделать, то, пожалуйста, скажи. Гельмут не собирается говорить "я не желаю попирать твой комфорт". Он уже совершил самое плохое, что в целом мог, и не было смысла в оправданиях. Возможно, некоторые злодеи просто оставались злодеями. Гельмут готов принять подобное, когда это значит, что Джеймс теперь будет рядом. Тот, впрочем, качает головой: - Только с Сэмом. - Хорошо, - кивает Гельмут и следом встаёт со стула, - прогуляемся? - спрашивает он, кивая в сторону балкона, и, не дожидаясь ответа, проходит вперед. Джеймс - молча - следует за ним, и, оказавшись на месте, встаёт рядом. Мадрипур по-своему красив, но даже в предрассветный миг до него почти не доходят лучи солнца, и освещается он, в основном, бесконечными линиями неоновой подсветки. И Земо стоит на балконе, лицезрея город, с заложенными за спиной руками, словно бы обозревая собственные владения. - Я все еще очень уважаю твое мнение, Джеймс, - тихо говорит он, - у меня вовсе нет цели ущемить тебя и уничтожить как человека. Мне нужен не только соратник, но и друг. Баки усмехается: - Друг ли? Земо молчит.

***

Баки не сомневается, одним мощным движением раздавливая в бионической руке ампулы с сывороткой, отслеживая, чтобы каждая из них была уничтожена. Он встает и оборачивается, видя ожидающего его Гельмута. Тот кивает, подтверждая, что все правильно. И не сказать, чтобы Баки как-то против. В конце концов, сыворотка никогда не была чем-то положительным в его жизни. Он предпочел бы погибнуть там, в ущелье в сорок пятом, нежели выжить и стать суперсолдатом. Но ему не дали выбора тогда. Тело Карли Моргентау с аккуратной дыркой в центре лба остывает в некотором отдалении, надежно умервщленное раз и навсегда. Баки мажет взглядом по ней почти безразлично, не ощущая никаких проблем с фактом ее смерти, но потом все же сбивается - но по иной причине. Он возвращает свой взгляд на Земо и смотрит ему прямо в глаза, словно бы полагает, что сумеет отличить правду от лжи. И спрашивает: - Почему ты убил ее? Я мог сделать все сам. Ты мог бы сказать мне, и я бы сделал. И Земо улыбается ему в ответ, отчего-то почти робко, что выглядит одновременно естественно и до ужаса неестественно. - Потому что ты не хочешь больше никого убивать, Джеймс, - отвечает он покладисто, на мгновение касаясь закрепленного на поясе в кобуре пистолета, магазин которого сегодня осиротел на одну - роковую для Моргентау - пулю, - для меня же это проблемой не является. Я не желаю лепить из тебя иного человека. Раз ты не желаешь больше убивать, я приложу все усилия, чтобы этого не потребовалось. Баки морщится, а затем дергает плечом. В этом подходе есть что-то болезненно-неправильное. Земо уже сделал худшее, что мог сделать. В чем смысл теперь нежничать? - Поспешим, Джеймс, - Земо совершенно естественно меняет тему разговора, - Джон скоро будет здесь. Предпочтительнее не давать ему причин обвинять нас в чем бы то ни было. Он кивает почти рассеянно - ну, здесь не поспоришь. Но, уходя, опять оборачивается на труп. В конце концов, зло есть зло. Вне зависимости от проявлений и степеней. И это делает все сказанное таким бессмысленным.

***

Он стоит пред пустующим соковийским мемориалом, сжимая в руках букет из трех перетянутых бечевкой кроваво-алых амарантов. Справа позади, немного в отдалении, теплом отдается сигнатура стоящего в молчаливом ожидании Джеймса. - Раньше на этом месте была моя страна, - Гельмут произносит это спокойно, но отчего-то все равно выходит глухо, - а потом Мстители уничтожили ее. Тишина позади становится ответом. Он вздыхает - не сказать, чтобы у него есть причины полагать, что Джеймс станет обсуждать с ним трагедию. - Ты, должно быть, уверен, что в этом не было их вины, ведь лишь Альтрон повинен во всех этих смертях, - грустно замечает он, - но лишь Тони Старк был асом техномагии столь высокого уровня, чтобы дать сознание столь сложному созданию. Никто не мог достичь его уровня и никто больше не мог сделать Альтрона. Тишина, определенно, становится напряженней: Гельмут почти ощущает спиной его мрачное настроение. Магическая лояльность не может давать столь же магического абсолютного доверия, но он в нем и не нуждается. Ему вовсе не хотелось бы, чтобы Джеймс признавал что-либо лишь из-за влияния. - Я понимаю, что ты не станешь мне верить, - замечает он умиротворяюще, - ведь память Стивена Роджерса свята. Но я лишь хочу, чтобы ты услышал. У меня были веские причины, чтобы винить Мстителей в случившемся, и я не стал бы активировать Зимнего Солдата, если бы имел в наличии какие бы то ни было альтернативы. Несмотря на это, я прошу прощения, что использовал тебя как инструмент, и очень сожалею, что мне пришлось сделать это вновь. Ты - действительно хороший человек, Джеймс. Один из немногих, кто на самом деле этого всего не заслуживает. Этот мир причинил тебе слишком много боли, и мы схожи в этом. Затем он оборачивается на памятник, делает глубокий вдох, наклоняется, чтобы положить цветы на постамент, и грациозно опускается на колени следом, словно бы это самая естественная вещь в его жизни. Гельмут молчит почти двадцать минут, застыв недвижимым изваянием перед памятником павших, перед памятником жертв сокрушительной трагедии, о которой теперь все позабыли. Было соглашение, были гранты, были дни скорби, а теперь - пустующий мемориал, молчаливое напоминание о том, что сильные мира сего могут просто выкинуть чужие жизни в мусорку, а потом пойти и заснуть, не увидев кошмаров. Вставая с онемевших коленей, Гельмут не произносит ни слова, но благодарно кивает Джеймсу, одновременно извиняясь за задержку и говоря следовать за ним. Он покидает мемориал широкими шагами, и плащ летит следом за ним, а на озере стоит шуршащая тишина. Вскоре здесь вновь воцаряется уединение. Никто больше не увидит лежащие яркой кляксой цветы, как подношение могиле. А когда-нибудь и вся Соковия окончательно канет в небытие.