хабитанты питерской мглы

If you bleed I bleed the same

If you're scared I'm on my way

Илья очень сильно удивился, когда открыл дверь собственной квартиры и увидел на пороге сапоги матери. С кухни доносилось приглушённое, но очень мелодичное и завораживающее пение, смешивающееся в голове мальчишки с запахом какой-то сладкой выпечки. На всякий случай Муромов даже посмотрел на календарь в телефоне. Сегодня был обычный сентябрьский день безо всяких праздников (даже без православных, на секундочку, праздников), а потому градус заинтересованности в происходящем у Ильи поднялся повыше. Его искреннее удивление возросло еще в несколько раз, когда он, раздевшись и прошествовав на кухню, заметил, что мать была совершенно трезва и адекватна. Она спокойно переворачивала блинчики — по правую руку от нее уже выстроилась высокая бакалейная башня — и одновременно с этим оживленно болтала, кажется, с одной из своих театральных подружек по видеосвязи. Когда Яна Игоревна заметила появление сына, она быстро попрощалась со своей собеседницей и радостно помахала ему рукой. Мысленно мальчишка прикинул: мама вернулась домой спустя… два месяца отсутствия? Она заметно загорела — наверное, часть ее отпуска прошла на солнечных побережьях, — и ничуть не постарела лицом, что, собственно, и подобало ее профессии. Илью совершенно искренне бесил состав семьи, в которой он родился. Его родители, возможно, и не были плохими людьми, и в какой-то степени мальчику правда повезло: его отец был доктором физико-математических наук, мать работала актрисой (несколько лет назад ее уволили из Мариинки, но такое понижение не очень ее расстроило). Была лишь одна маленькая проблема — последние шесть лет мать и отец старались вообще не контактировать друг с другом. Пока адекватные дети поглощали энциклопедии с разноцветными динозаврами и их сложными названиями, Муромов взахлеб упивался книжками по психологии и все никак не мог понять, почему его родители не разводились. Они даже спали по отдельности: отец — в их когда-то общей спальне, мать — с какими-то мужиками в театре за нормальные роли (последнее было приведено со слов отца Ильи, а не мыслей самого мальчишки). Каждая их встреча заканчивалась скандалом, битой посудой и истерикой, когда мать Ильи, всхлипывая, скрывалась в комнате дрожащего от страха мальчика, объявляла мужу голодовку, а наутро исчезала, будто и вовсе не приходила домой. Всю воспитательную роль родителей на себя взяла бабушка по отцовской линии. Именно под ее руководством Илья углубился в изучение точных наук; в одиннадцатилетнем возрасте он с увлечением листал учебники в библиотеке Петербургского университета, пока бабушка работала там в деканате, а, став постарше, среди вольнослушателей уже посещал полноценные лекции. Проблема такого воспитания заключалась в том, что иногда мать вспоминала о своем предназначении. Тогда в жизнь Ильи несмело попыталась вклиниться музыка, и это маленькое, незначительное по масштабам вторжение подвергло жизнь тогда еще маленького мальчика бесчисленным сомнениям. Вокал, скрипка, скрытые от бабушки музицирования в театральной студии — все это повлекло за собой очень бурную реакцию даже со стороны отца, который яростно противостоял любому влиянию жены на их общего сына. Илью разрывали на части: с утра он решал задачи по физике, после школы ехал в музыкалку, а вечером терпел скандалы насчет того, что мальчик должен быть либо ответственным физматом, либо никому не нужным тщедушным гуманитарием. Пока все те же «нормальные дети» курили за гаражами свою первую ментоловую сигарету и гоготали над игральными картами для взрослых, Илья, скрывшись за трансформаторной будкой, играл на скрипке; в библиотеке он прятал за массивными томами про прикладную арифметику свои тоненькие тетради со стихами. Мальчик мог увлекаться настолько сильно, что часами импровизировал со своим многострадальным инструментом в отсутствие дома родителей и сочинял аранжировки на вычурную классику и зыбкую популярщину из ТикТока, но, как сын, он все равно оставался для всех незаметным предметом интерьера и являлся исключительно способом их вечных соревнований за кубок «Лучший родитель в отличие от тебя». Впрочем, для одноклассников он не существовал априори даже в роли фикуса и привык быть скитающейся тенью, поэтому его адаптация в любые коллективы благодаря родителям была не такой жестокой. — Мам, вот чисто ради интереса, — Илья безуспешно пытался вытащить из головы зловещую песенку бабушки про моряков и цингу, когда наливал в стакан апельсиновый сок, — почему вы до сих пор не разведетесь? — Это сложно, — просто ответила женщина, допекая последний блин. Илья не удивился тому, что она не удосужилась повернуться в его сторону — уж больно много чести для какого-то там мальчишки. — Сложнее, чем терпеть друг друга? — саркастически поинтересовался Муромов и хлопнул дверцей холодильника чуть громче, чем следовало. — Сложнее, чем оставлять тебя одного. Илья был готов рассмеяться ей в лицо, но позволил себе лишь одну язвительную фразочку: — С этим вы успешно последние несколько лет справляетесь, спасибо. Этот комментарий она постаралась проигнорировать, но Муромов заметил, какими эмоциями реакция отразилась на ее лице: уголки рта женщины натянулись настолько неестественно, что ее сын подавился злополучным соком. — Илюш, — неожиданно ласково после такого фокуса проворковала она, и Илья заранее настроил себя на крайне неприятные известия, — к нам сегодня друзья мои придут… — Ясно, — коротко ответил Илья и хлопнул кухонной дверью еще громче: вечер был заранее испорчен. ПДМД — загадочная аббревиатура, время от времени всплывающая в мемуарах Ильи и его мыслях — обозначало круг самых нелицеприятных людей на всей планете Земля. В разные периоды это сокращение обретало разные расшифровки; сейчас Муромов зафиксировал «Противные друзья матери — дебилы» основным значением придуманного им сочетания букв. Мать, как личность творческая и взбалмошная, была склонна к разного рода сомнительным друзьям и сомнительным мероприятиям. Илья не помнил, в какой момент ее вечеринки перетекли в их квартиру. Он помнил лишь то, как это рассорило родителей еще сильнее; помнил, как бабушка, громко ругаясь на мать, вытаскивала тогда еще юного мальчишку из квартиры, потому что алкоголь и восьмилетний ребенок были совсем не совместимы друг с другом. Когда Илья стал постарше, он стал оставаться дома и запирался в своей комнате на приделанный самостоятельно по урокам из Ютуба шпингалет. Материнская тусовка была шумной, яркой, навязчивой, богемной; до самого утра на кухне гремели бокалы с просекко, смеялись заливисто девушки и истошно вопила напившаяся мамина подруга. А потом кухня снова становилась уютной и маленькой, словно ничего и не было. Не менялся в ней только Илья — он, как и был загнанным в угол мальчиком, который, поджав под себя колени, испуганно смотрел на шумных гостей и скрывался за соседней стенкой, им же и остался. Муромов со всей ответственностью подошел к вопросу предстоящего апокалипсиса. Сначала он с надеждой позвонил отцу, но тот уже предусмотрительно свалил с друзьями в какой-то паб, о чем тут же записал сыну ликующее видеосообщение, поэтому наивный вариант «папа разгонит эту шайку к чертям собачьим» был предан мысленному огню. Следующим шагом Илья просто скачал на ноут несколько серий любимого сериала, рассчитав их количество в соответствии с длительностью маминой тусовки, заказал себе две пиццы, два литра колы (песенка про цингу заменилась сочинением про сахарный диабет) и полкилограмма ванильного мороженного. Проверил шпингалет — для работы пятиклассника все держалось очень хорошо — расставил на полке три иконы с математичкой, физичкой и биологичкой, перекрестился и лег на кровать дожидаться доставку. Мальчишку категорически не устраивала шумоизоляция в квартире: судя по тому, что на часах было десять часов вечера, пришли от силы только человек пять-шесть, а гомон стоял такой, что уже хотелось повеситься на наушниках. Приложение с пиццей прислало уведомление — курьер ждал Илью на пороге. Он посмотрел на триптих с иконами еще раз и покинул стены своего убежища, понадеявшись на милость Господа Бога. Пространство кухни, зала и квартиры в целом каким-то неведомым образом расширялось вдвое, втрое, а то и вчетверо, когда к матери стекался ее сброд. Расчеты Муромова впервые за долгое время оказались ошибочными — большая часть гостей уже собрались на этом злосчастном мероприятии. Илья сразу же потерялся в гогочущей от смеха толпе, в удушающем дыму от сигарет, в запахе навязчивого, тяжелого парфюма и дешевого лака для волос. Сколько их было всего: человек пятнадцать, двадцать? Мальчишка отшатнулся в сторону, чтобы пропустить какую-то особо пышную особу, и случайно уловил кого-то подозрительно знакомого среди всего сброда людей. — Напомни, зачем матери нужен следователь? — спросил сам себя Илья. — Хотя плевать на мать, он нужен мне… Он торопливо забрал у курьера пиццу, споткнувшись попутно об две пары чьих-то кед, и составил коробки прямо в коридоре. Внезапное детективное чувство раздражало — Муромову совсем не хотелось контактировать с ПДМД даже в такой плоскости взаимодействий, — но и оно же было способно вовлечь парня в невозвратную пучину какого-то странного, местами пугающего, но чертовски интересного расследования. Вот что с людьми, короче говоря, делали ментовские сериалы с Первого канала, просмотренные вместе с бабушкой. Второй взгляд на парня: в мыслях Ильи сразу же всплыло воображаемое досье. Его, кажется, звали Арсений. На третий и наиболее объективный взгляд он не выглядел излишне пафосным или наигранно взрослым, к чему порой активно стремились его сверстники. Парень был скорее реально уставшим — когда он подносил электронную сигарету к губам для очередной затяжки, Илья видел, как подрагивали тремором его руки. Объект наблюдений выглядел спокойно. Белая рубашка, черные брюки, ничего вычурного, исключительная классика. А еще, согласно досье, Арсений никогда не говорил, что он гей. На каком-то сомнительном подсознательном уровне Муромов просто знал это: это читалось в манере речи, это проглядывалось в том, как жеманно вел себя тот на публике и какие взгляды бросал в адрес других людей. Илья быстро поправил на себе футболку и джинсы, сделал быстрый вдох и как ни в чем ни бывало направился к креслу, в котором восседала его будущая жертва. Парень заметил появление мальчишки раньше, чем тот поздоровался; он явно угадал, к кому направлялся Муромов, а потому сразу же протянул ему собственную электронку, как бы располагающую к ненавязчивой беседе. — Будешь? — Я не курю, — отрицательно мотнул головой юный детектив и уселся на подлокотник кресла без разрешения. Такой жест парень оценил — его глаза сузились и наполнились уже хищным интересом. — Странно. Ты ведь… Илья, верно? «Врет, что вспоминал. Знает ведь.» — А Вы, если мне не изменяет память, Арсений Вячеславович, — Илья цепко следил за руками парня, а потому старался отвлечь внимание следователя мимикой — язык мальчишки уже полминуты блуждал по его пересохшим от идиотского стресса губам. «В какой я момент скатился до совращения дедов — одна большая загадка конечно…» — Для тебя просто по имени, — расслабленно усмехнулся тот. — Можешь даже сократить до Арс. Хотя, что трудно не признать, из твоих уст мое имя звучит особенно сладко. — Вы ведь понимаете, что я тут не просто так, правда? — голос Ильи стал тише и четче, но мальчишка умело, словно на досуге только этим и занимался, впустил в него завораживающее придыхание. Его ладонь расположилась аккурат на спинке кресла; по тому, как дернулся Арсений, было понятно, что тот был готов ее перехватить. «Точно гей», — окончательно убедился Илья. — «И девушка его фуфлы-ы-ыжная.» — Уже догадался… — гласные в речи Арсения знакомо растягивались и расплывались, из-за чего Муромов самодовольно выписал себе медальку за лучшее совращение. — Я знаю, что Вы работаете следователем в МВД, — проворковал Илья, с отвращением чувствуя легкое прикосновение чужих пальцев. — Мне нужны материалы про Театралов. — А, это те, которых давно пора за мелкое хулиганство пришить? — Ага, они самые. — А чего это тебе вдруг понадобились малолетние уголовники? Планируешь податься в их ряды, чтобы похерить карьеру мамочки? — издевательски поинтересовался тот. — Было бы куда херить, — фыркнул Илья, от чего парень коротко рассмеялся. — Я просто паблик веду в ВК на сто тысяч подписчиков, где собираю разные штуки… — Воу-воу-воу. А ты знаешь, что делают журналисты ради грязной инфы? — понизил до идиотской таинственности голос Арсений. — Спят с информаторами. От «спят» Муромова откровенно передернуло — тошнотворный рефлекс на идиотов сработал у него на ура. — Давайте будем честны: я не журналист, да и Вы не претендуете на то, чтобы со мной спать. Так что… — в глазах Ильи промелькнул такой искрящийся, но такой жесткий и обжигающий блеск, характерный лишь для него одного, — могу предоставить себя в качестве эскорта на этот вечер без… спать. — Идет, — Арсений старался быть незаинтересованным, но это получалось у него откровенно плохо — его взгляд то и дело возвращался назад, к мальчишке. «Хреновый следак», — мысленно отметил Илья. Он еле-еле удержался от того, чтобы с абсолютным отвращением, которое в присутствии маминых друзей овладевало им все больше, отпрянуть в сторону, когда длинные, острые, похожие по ощущениям на лезвия пальцы крепко-накрепко сжали его подбородок, притягивая лицо Муромова к хищно растянувшейся ухмылке Арсения. «Ну хоть не переспать», — с сомнительным облегчением подумал мальчишка и плотно зажмурил глаза — только это порой спасало его от появления рвотного рефлекса, панических атак и накручивания себя ночами. Он позволил себе широко распахнуть глаза и грубо отпихнуть парня в сторону, когда пальцы недвусмысленно заползли за пояс джинсов мальчишки; прикосновение холодной, грязной, чужой кожи вызвало у Ильи едва ли не жуткую истерику. — Я попросил, — едва слышно прошипел мальчишка, в панике оглядываясь вокруг — не дай Бог это увидела бы мать. — Ты просил без секса, — пожал плечами Арсений. Его внешнее равнодушие не скрывало торжествующей ухмылки, а Муромов вдруг — странно, что сейчас — почувствовал себя очень униженным. — Пожалуйста, поищи инфу про этих детей среди своих, — пробормотал он, глядя в персидский ковер под ногами. Его цветастые полоски смешивались и расползались из-за головокружения — Илью реально затошнило. — И много проституток сейчас работает на добром слове и за пожалуйста? — Не знаю, у девушки своей спроси, — процедил Муромов и кивнул в сторону барной стойки, где, потеснив собой кофеварку, расположилась девушка в коротком цветастом платье, чьи ноги скрестились за спиной какого-то взрослого мужика. — Будешь надо мной издеваться, и я засажу тебя по сто тридцать третьей, сыскарь. — Это — сто тридцать пятая, — лукаво улыбнулся Арсений. — А ты по триста девятнадцатой пройдешь. — Ты не при исполнении, так что можешь завалиться. — Вы посмотрите, какие мы бываем злые, — закатил глаза парень. — Как взрослых совращать, так это мы первые, а как за это отвечать, так это мы не виноваты. Заскочишь завтра в мой отдел, малыш, я попрошу передать тебе пару файлов. В ладошку мальчишке упала визитка. — Спасибо, папочка, — опущенным до полустона голосом прошептал ему Илья на ухо и для полной эффектности прощания коснулся губами его разгоряченной шеи, пока свободной рукой вытягивал электронку из кармана чужих брюк — своровать после такого ее было гораздо приятнее, чем взять добровольно. — И все же советую обратить внимание на то, что твою фиктивную девушку вот-вот уволокут в туалет. Илья спрыгнул на ковер и, позабыв про существование в коридоре пиццы, заперся с концами в своей комнате. Он сполз по двери и начал надрывно рыдать: поднявшаяся до пределов тревога душила его и издевалась над покалеченными чувствами. — Ничтожество, ничтожество, ничтож… Слабо звякнуло, нагло перебивая его самоуничтожительную тираду, уведомление телефона. Сквозь пелену слез, беспорядочно стекающих по щекам, Илья увидел светящиеся в темноте буквы: Все нормально? И, подписанное сверху — «никогда не брать звонки с этого номера ни при каких условиях». — Гребанный Черны-ы-ых, — простонал Илья — удивительно, но Фил даже понизил истеричность рыданий. — Вот что еще ему в одиннадцать ночи от меня надо…

сппсибь чтр спрочио, нпт.

Чертыхнулся, исправил:

Спасибо, что спросил. Нет.

Спасибо, что ответил, и я надеюсь, что все будет хорошо. И следом — сто пятьдесят вариаций розового сердечка в смайликах. — Точно гребаный, — вывел заключение Илья, обнял себя за колени, как это подобало всем традициям материнских вечеринок, и уснул прямо на ковре.