хабитанты питерской мглы

Ставь чайник, зажигай плиту,

Я к тебе приду сегодня, как бы случайно.

Пусть я тебе даже не друг,

Но ты откроешь дверь мне, и я в нее рухну.

Илья предвкушал очень продуктивную работу после разговора с редактором, когда возвращался домой в крайне приподнятом настроении. За его спиной грохотал рюкзак, наполненный документами: то, что он украл из участка, отлично сочеталось с информацией, полученной на его новой работе. Рита удачно подбросила ему полсотни фотографий с места преступлений, и Муромов, представляя в голове мем с доской компромата и красными нитками, уже знал, что этот вечер придется посвятить не осточертевшей физике, а очень любопытному контенту. Первым делом, появившись на пороге квартиры, Илья с небывалым удовольствием убедился в том, что отец продолжает ночевать где-то вдали от дома, а мать куда-то свалила аж на три дня — соответствующая записка на холодильнике приятным бонусом украшала кухонный интерьер. Мальчишка безупречно соблюдал установленные им же самим правила, а потому быстро покушал заваренный за пять минут доширак, и только потом направился за компьютер, ухватив с собой лишь стакан сока. Муромов не верил в бога (в единичных случаях, конечно, он обращался к Господу), но верил в грехи, для которых в его голове существовал личный топ-3. На первом месте находился бессменный лидер — поглощение пищи за книжками, на втором — поглощение пищи за, прости господи, компьютером, на третьем, что неудивительно, — Фил Черных. Как можно понять, блондин занимал свои почетные места во всех топах Ильи, которые хоть немного носили негативный характер. Свои детективные занятия Илья словом «расследование» никогда не характеризовал, считая это оскорблением чувств верующих. Он позиционировал то, что он делал, не чем иным, как настоящим колдовством. Сакральные правила ведения ритуалов взаправду таились в каждом его действии, и никуда не исчезли и сейчас. Он щелкнул выключателем света, чтобы опустить комнату в холодящий фантазию полумрак; тихо, словно кот, Илья прокрался к окну, задвинул тяжелые портьеры, чтобы защитить комнату от навязчивого неона вывесок и яркого света ближайших фонарных столбов. В практически идеальной тишине — ее нарушал лишь шум от включившегося компьютера и шуршание шерстяных носков Муромова об гладкие паркетные доски — чиркнула, разрезая интимное уединение звуков, зажигалка: Илья внес в свое идеально выверенное равновесие между пятью центрами чувств и обонятельную составляющую, когда аромат сандаловой палочки распространился по всему пространству комнаты и убаюкивающе опустился на пол, ласковым зверем облизывая ноги своего хозяина. Рыжеволосый мальчишка избавился и от грязной уличной одежды — мягкие хлопковые домашние вещи лучше всего дополняли его внутренний мир. Муромов, удостоверившись в своей гармонии, наконец принялся колдовать. Все заверения о том, что рыжий цвет волос не гарантировал связь с ведьмами, бесследно таяли при взгляде на его работу. Его пальцы в магическом трансе скользили по клавиатуре, не опираясь на взгляд хозяина, а магия слов, не касаясь мыслей, выливалась в вибрацию на самых-самых кончиках пальцев. Казалось, он всего лишь беспорядочно проводил рукой над множеством однообразных фотографий граффити, разбросанных безо всякого смысла по самым разным строениям Санкт-Петербурга, но даже в этом он смело мог потягаться с «Битвой экстрасенсов»: цепкий взгляд позволял Илье подмечать даже самые мелкие детали окружения вроде оброненного чека, пролитой краски или даже упаковки от шоколадок. В том, с чем он был един, что ежесекундно пронзало его мысли всплесками неконтролируемой энергии, никогда не находилось ему равных. Он выложил пост с обоснованием теорий и последних новостей, свернул браузер и большим шрифтом с до жути официальным лицом напечатал вверху страницы «Почему Филипп Черных никак не связан с подростковым синдикатом». А затем он понял, что все его доводы в пользу этой теории основывались лишь на личном отношении, которое успело сложиться за годы обучения в школе. В поисках защиты Илья машинально вспомнил о сцене на крыше. Фил — заносчивый, самовлюблённый, глупый — не стал бы помогать Илье. Даже под страхом смерти. Даже под страхом очищения аккаунта в Доте. Просто нет. Никогда. Даже если бы Муромов упал, разбился, умер, Фил бы не схватился за капюшон, не потянул бы назад, не вернул бы телефон. Но парень на крыше явно знал, кому телефон принадлежит, а от этого Илье становилось немного тошно. Он вспомнил полицейский участок, и в голову закралась самая настоящая мигрень: в его отчетливых визуальных воспоминаниях на джинсах Фила золотилась еще сырая краска. Рука автоматически ухватилась за фотографию. Золото-серебряное граффити, роспись стены какого-то подъезда иероглифами. Фотография была сделана вчера. В дверь постучали. Илья терпеливо сделал вид, что не заметил. За время его работы стрелка часов давно перешла рубеж «вечер», преодолела даже отметку «поздний вечер», а сейчас была даже ближе к «утру», чем к «глубокой ночи». Почту в такое время явно не разносили, у отца были ключи, и он прекрасно пользовался ими даже будучи пьяным, мать вернуться не должна, а маньяков Муромов вроде бы и сам не ждет. В дверь постучали еще раз. Гость явно знал, что хозяин дома, раз так уверенно барабанил по деревянной поверхности в два ночи. Илья напомнил себе о том, что давно хотел попросить родителей поменять двери. Постучали еще раз, и еще раз, и еще раз — гость был настолько навязчив, что состояние душевного равновесия рыжеволосого парня пошатнулось и, словно карточный домик, рассыпалось к чертовой матери. Илья уже был прямо-таки готов поклясться, что прямо сейчас расстреляет того, кто посмел разрушить его покой и умиротворение. С самым злым выражением лица он хлопнул дверью своей комнаты, накинул на себя теплый кардиган и, проигнорировав все инструкции с уроков ОБЖ по знакомству с незнакомцами, не глядя в дверной глазок распахнул входную дверь. Каково же было его неподдельно искреннее удивление, когда за дверью оказался не кто иной, как Филипп Сергеевич Черных в перепачканных джинсах, с ухмыляющимся лицом, и, по обыкновению, безо всякой человеческой совести и моральных норм. Они столкнулись на пороге квартиры каким-то очень сомнительным явлением природы. Мокрый с ног до головы от привычного сентябрьского ливня, небрежно растрепанный, грязный, взбалмошный, как драчливый воробей, но совершенно спокойный и уравновешенный Фил. В противовес ему выступал сухой, чистый, пижамно-уютный и теплый Илья, который понятия не имел о том, что делать в столь неординарной ситуации, а потому молчал, хлопал глазами и пытался не хлопнуть дверью перед лицом Черных сию же чертову секунду. — Ты в пижаме, — определил Фил, оценивающе проходясь по кофте с котятами своим изучающим взглядом, — разных носках, как какая-то детская Пеппи-Длинный-Чулок и выглядишь очень потрёпанным. Ты спал? «И тебе привет». Илья очень выразительно посмотрел сначала на настенные часы, чья короткая стрелка драматично остановилась на двух, недвусмысленно обозначая сокращение идеально сбалансированного сна Муромова примерно на треть, а затем не менее выразительно и эмоционально повернулся назад, к Филу. Он ведь не спал, но желание съехидничать перевесило желание внутреннего пай-мальчика не врать: — Нет, что ты. Сегодня пятница, а у нас, ведьм, в такое время обычно шабаш. Филу были несвойственны эпиграфы и предисловия, а потому он сразу же перешел к цели своего визита: — Можно войти? — Ты с ума сошел? — уточнил Муромов больше инстинктивно, чем пытаясь выяснить ответ на этот вопрос. — Ударился головой об дверной косяк и двинулся кукушкой? Два часа ночи, Черных, и ты решил заявиться домой именно ко мне? Тебя что, выгнали родители? Фил выслушал эмоциональную тираду Ильи до конца, время от времени согласно кивая его словам, и, когда рыжеволосый мальчишка выдохся, спокойно ответил: — Мне долго ехать до дома. А наши правоохранительные органы не любят несовершеннолетних, в одиночку гуляющих по улицам. Муромов не мог не признать логичность его доводов, но вопросов в его голове оставалась еще уйма: — Да и вообще, откуда ты узнал, где я живу? — Записки классрука, — расплылся в самодовольной улыбке Черных, возвращая абсолютно все сходства со своей обычной версией. — Ее дружба с твоей бабушкой меня очень порадовала. А уж возраст, когда ты все записываешь в блокноты… — Ты лазил по блокноту Марьстепанны? — изумленно уточнил Илья, начиная методично прикрывать дверь от незваного ночного гостя. Ну, подумаешь, поспит в парадной… — Просто посмотрел твой адрес, — Фил сказал это так буднично, будто каждый день ворует учительские блокноты ради адресов одноклассников. — Просто посмотрел мой адрес? — опешил Муромов. — В блокноте классного руководителя, Фил? — Ну, еще свои оценки и замечания учителей, — Фил, пользуясь чужим замешательством, очень ловко перешагнул через порог, — но это в целом-то и неважно, правда? Спасибо за гостеприимность, боже, Илья, ты такая душка, когда молчишь! Муромов ошалевшим взглядом наблюдал за тем, как рюкзак Черных летит в угол коридора, обувь хаотично разлетается по коврику, а осенняя куртка падает мимо вешалки. Фил попытался поправить свои волосы перед зеркалом, но сделал только хуже — растрепанные волосы приняли форму вороньего гнезда. Илья потер переносицу, пытаясь вспомнить правила гостеприимства, и безынициативно поинтересовался: — Чай будешь? Фил пристально посмотрел на Илью таким взглядом, будто это не он, а Муромов в два часа ночи заперся в чужой дом на огонек, но все же согласно кивнул. — Я думал, ты меня не пустишь, — признался он. — Так ты сам вошел, — ворчливо ответил Илья и махнул рукой в сторону кухни, приглашая новоявленного гостя вслед за собой. — Пойдем уже. Разбуженный Ильей электрический чайник показательно-недовольно щелкнул кнопкой включения и сердито начал кипятить воду, смешивая ее с осевшей на дне накипью — еще бы, нечего было ночью встречать непонятных гостей и предлагать им чай за свой счет. Фил задумчиво разрушал пальцами очертания печенья курабье, смахивая с него крошки, а Илья усердно пытался вспомнить, куда мама дела целую пачку сахара, поэтому его рука рассеяно шерстила по богом (и мамой) забытым пыльным полкам в поисках желанного ингредиента. — Чай, кофе, потанцуем? — Фил расслабленно откинулся на спинку стула и теперь с любопытством следил за манипуляциями Ильи. — Если нетрудно, мой хороший, крепкий черный чай с двумя ложками сахара. «Мой хороший», — мысленно передразнил его интонацию Илья. — «Вот вообще ни разу не твой.» — С лимоном без сахара, хорошо, — очаровательно-раздражающе поморгал глазками он в ответ. — Кстати, чего это ты не дома в такое время? На лице Фила застыло неопределенно-странное выражение лица. Муромов еще раз оглядел его одежду и заметил на светлых штанинах джинсов свежие малиновые пятна краски. Краски из баллончика, между прочим. — У меня были… дела, — почти непринужденно ответил Фил. Он изучал печенье настолько пристально, будто пытался совершить научное открытие в области строения выпечки. — Ширялся с Мещеряковым? — полюбопытствовал Илья, наливая в сервизную чашку кипяток. — Опять? — Вот и за кого ты только меня держишь… И в смысле опять?! Никогда такого не было! — Я реалист, — заявил рыжеволосый мальчишка. — Кого вижу, за того и держу. А еще, — зловещим голосом продолжил он, — все помнят, как ты шприц за гаражами нашел… Илья опустил в кипяток пакетик чая и неловко посмотрел на свое отражение в кухонном шкафчике. Чувство паники за какие-то жалкие несколько секунд сумело утяжелить его ладони в несколько раз. Он чувствовал себя чересчур беззащитно, позволяя Филу видеть себя таким — в пижаме, без угловатых шуток и, в конце концов, в своей собственной квартире. Никому не было позволено входить в его дом. Дом — место, которое хоть как-то могло выполнять функцию обеспечения безопасности — не терпел чужих в своих стенах. Из всех возможных сверстников к нему в гости лишь пару раз заходили двою- и троюродные братья и сестры, когда мать ни с того ни с сего решала отпраздновать дни рождения своего сына, и Кира. Но Кира была другом другого уровня, личного, гиперблизкого, особенного, а Фил… Фил другом вообще не был. Он не должен был касаться того, что было сокрыто намеренно за идиотскими шутками, высокомерным поведением, отстраненностью и абсолютной вредностью. Это не входило в планы Ильи — пускать в зону личного комфорта людей, которые никогда не давали и единого намека на близость. Фил заметил дискомфорт, промелькнувший в поведении Ильи, и негромко сказал: — Я могу уйти. «Уходи!» — захотело крикнуть, выпалить, приказать ему сознание, чтобы избавиться от нарушителя спокойствия навсегда, хлопнуть перед ним дверью и больше никогда его не видеть. Но Муромов, воспитанный по канонам вежливости и привыкший игнорировать свои чувства, лишь устало улыбнулся и ответил: — Странный ты такой. То приходишь, то уходить собираешься. Оставайся уж, раз пришел. Илья не понаслышке знал, какой может быть тишина, если два собеседника одновременно замолкают. Он знал тяжелую и тягучую, как противный детсадовский кисель, тишину, когда между двумя говорящими растворялись бесследно буквы, слова и искрящиеся молнии, превращавшие диалог в нечто более увлекательное, чем сухую словесную перепалку. Он знал неловкую тишину, в которой никто из собеседников не мог найти продолжения для диалога и нащупать хоть какие-то базовые точки соприкосновения, чтобы хоть как-то разбавить осуждающую атмосферу. Он знал тишину, воцарение которой не прощало и малейших шорохов. Эта же тишина была воистину уникальным явлением. Илья не почувствовал ни капли тяжести в воздухе. Напротив — взгляды парней, оказываясь друг напротив друга, творили необъяснимую химическую реакцию. Реакция была именно одна — она то затихала, то резко поднималась вверх, то выравнивала свой ритм, но постоянно отправляла в атмосферу кухни свои крохотные электрические разряды, когда сталкивалась с существованием физики. Когда на кухне появился Фил, впервые за очень, очень долгое время при виде чужих гостей она не увеличилась в размерах. Кухня осталась такой же маленькой, такой же камерной, такой же уютной и такой же личной, будто никто и не вторгался в ее скромные пределы извне. Илье нравилось ловить мимолетные взгляды Черных — это напоминало ему детскую игру в гляделки: они то подолгу соревновались в «бурении» друг друга в ожесточенном бою, то неловко отворачивались, стараясь не изображать на лице интерес. Муромов ненамеренно усердно следил за поведением Черных. Нельзя было не признать, что Фил был чертовски изящен исключительно с эстетической точки зрения. В обычное время он склонялся скорее к статусу хулиганья, чем представителя истинной аристократии. Однако даже не выходя из этого приевшегося амплуа, блондин умудрялся держать бабушкину сервизную чашку так, словно находился на личной аудиенции британской королевы. Черты его лица, его взгляд, тонущий в темном вихре крепкого-прекрепкого чая, его машинальные жесты, его природная мимика — когда вокруг них не было лишних людей, изучать Фила становилось в разы интереснее и захватывающе. Муромов едва касался чашки со своим зеленым чаем, потому что внутреннее чувство подсказывало ему, что так немудрено и подавиться от внешности Черных. «Дьявольски привлекательная мечта третьеклассниц», — подумал Илья и хмыкнул тихо в чашку. Тишину захотел разрушить Фил. Честно говоря, именно он любил вечно что-то между ними разрушать. Он сделал последний глоток, оставив потемневший чайный пакетик безвольно болтаться на веревочке, и прокомментировал окончание своего чаевничания: — Индийский. А я обычно пью английский, Эрл Грэй. У него вкус менее тягучий и более конкретный. Илья понял, что пресловутое очарование общества Фила развеивается в разы быстрее, чем появляется: не выдержав его долгого присутствия, рыжеволосый мальчишка махнул рукой в неопределенном направлении: — Езжай. — В смысле? — В Англию. За чаем. Если на моей кухне, — взгляд Муромова сделался очень выразительным, — в два часа ночи тебя вдруг что-то не устраивает, Ваше Высочество. Чай, кстати, Ассам, но шутить про «а сам налей» я не стал, поэтому цени и храни мое персональное расположение. Фил выглядел максимально расслабленным, без всяких скрытых эмоций. Илья понял, что это его шанс, и мгновенно вцепился в необычайно редкую открытость парня: — Докажи. Фил, что немудрено, удивился: — Что доказать? — Что ты дружишь с, ну… — А, тебя все не отпускает тема твоих любимых сектантов? — ухмыльнулся Черных. — Во-первых, не дружу, а общаюсь, разница есть. Во-вторых, я тебе что, теорема… «Ну не объяснять же Филу, что я его тоже считаю сектантом, правда?» — подумал про себя Илья и даже не заметил, как пальцы блондина через весь стол потянулись к его волосам, около висков превращающимся в мягкие раздражающие «пружинки», чуть сжали их, а сам Черных негромко произнес: — Ого, у тебя что, волосы кудрявые? — Отстань, — Муромов не мог скинуть с себя руку Фила — слишком уж был велик шанс, что блондин упадет со стула. — Да почему сразу отстань, красиво же… Илья закусил губу по всем канонам уважающих себя Анастейш и устремил невротический взгляд в потолочную рельефную краску, чтобы не смутиться окончательно. Правило номер один кодекса по выживанию в школе гласило, что ни за что в жизни нельзя влюбляться в одноклассников. Особенно, если это парень. Особенно, если ты при этом тоже парень. Влюбляться в Фила в его планы точно не входило, но комментарий Киры о том, что Илья нуждался в продолжительных романтических отношениях, теперь имел ощутимый вес — когда подушечки пальцев дрожащей Филовой руки невольно дотронулись до щеки Муромова, его пробила настолько сильная дрожь, что он едва не сощурился от удовольствия. Ровно в этот же момент сознание решило, что с него хватит мучений: Илья резко, будто кто-то щелкнул переключателем, начал падать в объятия безжалостного Морфея. Сонными слипающимися глазами наблюдать за Филом становилось сложнее: очертания его фигуры безнадежно плыли в неизвестном направлении, монотонный голос, повествующий о скинах в «Лиге Легенд» то становился оглушительно громким, то затихал до уровня уличного шума. Нужно было предпринять хоть что-то, чтобы не уснуть окончательно, и Илья не придумал ничего лучше, чем тупая викторина: — Ты знал, что можно умереть от передозировки витамином С? — …Что, прости? — Фил, отвлекшийся от повествования, тревожно нахмурился, но тут же стал скорее любопытствующим, когда понял, в чем дело. — Просто факт. — А мне кажется, что тебе пора спать. Слово «спать» подействовало на Илью воистину гипнотически — стоило ему только прикрыть на нем для зевка потяжелевшие веки, как он безнадежно провалился в сон.

В окно бьёт и поёт сквозняк,

Если я могу остаться, дай какой-то знак.

Это всё ведь не случается просто так,

Ну и кто же в самом деле из нас дурак.