хабитанты питерской мглы

не беги за ним ты, глупый -

по его следам идут лишь трупы

— Напомни-ка мне вот что: мы сейчас стоим здесь, потому что ты думаешь, что Фил — Театрал, поэтому в девять утра в мой единственный выходной ты решил лишить меня права на здоровый сон? Здравые мысли Киры Сменкиной, жертвы жестокого обращения над детьми в воскресенье, буквально пролетали мимо необъяснимо взбудораженного Ильи, который выпил полтора литра кофе за два часа и теперь являлся живым пособием по изучению симптомов СДВГ: он беспокойно блуждал из одного угла комнаты в другой, не мог сконцентрировать вечно плывущий взгляд на чем-то одном, а его мысли попросту разлетались в разные стороны, не давая хозяину и шанса на адекватное мышление. Это было далеко не его первое выступление на публике, но сегодня он должен был один выступать перед людьми, которые читали его творчество уже больше полугода и ни разу не видели его создателя ни на фотографиях, ни в живую. От мандража настолько сильно потряхивало ладони, что рыжеволосый мальчишка даже не решался взять в руки телефон, боясь разбить его об пол. — Жаль, конечно, — протянула Кира, наблюдая за всеобъемлющей паникой Ильи, которая начала передаваться уже воздушно-капельным путем, — что у тебя совсем нет друзей, кроме меня. — Это еще почему? — нахмурился тот, не став даже уточнять, почему что: почему жаль или почему нет друзей. — Тогда бы тебе уже давно намекнули на то, что ты гребаный псих, Муромов. А сейчас всю эту работу с тонкостями психологического воздействия приходится разбирать мне. Кстати, ты видел, сколько уже человек пришло? Муромов с опаской посмотрел на дверь, разделяющую небольшую комнату, которую они с Кирой завербовали под собственную импровизированную гримерку, и основной библиотечный зал, откуда уже слышались чьи-то голоса, и даже не решился и на сантиметр приоткрыть ее. Он машинально, но с крайне перепуганным выражением лица округлил глаза, когда Сменкина открыла было рот для нового издевательского комментария: — Замолчи и даже не пытайся намекнуть, сколько там людей, если не хочешь потом хоронить меня с сердечным приступом. — А кто сказал, что я буду тебя хоронить? — крайне притворно изумилась девушка. — Именно поэтому, Кира, ты мой единственный друг… — Единственный? Илья закатил глаза, чтобы не получить божественный подзатыльник от не менее божественных сил: — И неповторимый, конечно же. Как же я мог об этом забыть… Кира встала со стула, из-за которого часом ранее она поссорилась с библиотекаршей (та пыталась доказать Сменкиной, что при перемещении стула в пространстве более чем на пять сантиметров он может исчезнуть навсегда), выглянула в зал через узкую-узкую дверную щелочку и удовлетворенно сообщила: — Твой Черных пришел. Что странно, кстати говоря. Илья, как, согласно всем шуткам Киры, самый гетеросексуальный ребенок в здании, мгновенно среагировал на слово «твой», на котором та зачем-то сделала полуехидный-полуязвительный акцент: он машинально пробормотал себе под нос что-то вредно-ругательное, прицокнул языком и что-то сказал даже про зловредных подружек товарища Мещерякова, который числился в их профсоюзе «товарищем» лишь из-за корыстных целей. — Во-первых, не мой, а ничей. Во-вторых, почему это странно? — Да так, — Кира более чем равнодушно пожала плечами, всем своим видом высказывая свою позицию относительно этой ситуации. — Никогда не думала, что вы друзья. — Вот и я тоже не думал, что мы друзья… — задумчиво протянул Муромов, но тут же оживился, вспомнив о вчерашнем разговоре с Черных: — Я, к слову, бросил ему вызов. Фил как в «Человеке-Пауке» с Холландом будет, прикинь? Кира изобразила на лице самое искреннее удивление, на которое только была способна: — Холланд? Какой Холланд? Существует еще кто-то, кроме Эндрю Гарфилда? — Ой, то есть ты даже не настолько старая, что знаешь, что существует кто-то, помимо легендарного Тоби Магуайера? В Илью полетела тяжелая связка ключей, но тот успешно увернулся в сторону — навык избегания всяческих летающих предметов он вырабатывал годами — и победно подбоченился, сверкнув лукаво янтарно-зелеными глазами. Он подхватил бумажку с набросанным вручную текстом. Пара-тройка вопросов, несколько тезисов, которые он планировал внедрить в свой монолог, и даже парочка остроумных шуток были заготовлены заранее и уже интегрированы в таблицу (Фил точно бы фыркнул на такую придирчивость ко всему, что лежало не на своих мнимых местах). Илья собирался импровизировать на ходу, но какая-никакая поддержка в виде бумажного помощника все-таки вселяла в юного актера стендапа надежду на светлое будущее с его темным настоящим и нефильтрованным прошлым. Кира добродушно, как-то даже по-пацански хлопнула его по плечу и подтолкнула в сторону выхода в зал: минутная стрелка часов, которая обозначала казнь Ильи, достигла своего финиша, и Муромов медленно вышел из подсобки. Его не выделяли среди других никакие софиты, но ощущение того, что все внимание мгновенно притянулось только к его персоне, взялось не из ниоткуда. Десятки любопытствующих подростковых глаз в момент оторвались от экранов смартфона и сосредоточились на ссутулившемся немного мальчишке, который вышел на небольшое сценообразное возвышение, потупил смущенно взгляд и негромко произнес: — Приятно впервые собрать всех вас в стенах… Его взгляд безошибочно нашел среди всех собравшихся Фила — ухмыляющегося, вредного, противного временами Фила — и что-то в голове рыжеволосого мальчишки с треском коротнуло, вмиг отключив чувство всякого самосохранения. Мозг вспомнил о том, что Илье до самого головокружения нравилось быть в центре внимания и быть кем-то любимым. Его согревала публика и лелеяли ласково множество взглядов, обращенных только лишь на него; его зажигало, словно праздничный салют, внимание, которого он не получал в нужном ему количестве от родителей и друзей, а потому на сцене он трансформировался в лучшую версию себя. По телу прошла легкая вибрация, сопровождаемая подъемом уровня адреналина в крови и даже временным повышением самооценки. Илья встряхнулся, поправил челку и разом утратил одолевшее его ранее волнение, будто сбросил его с себя, как надоедливую вещь. — …В стенах библиотеки на нашей встрече, посвященной самым сомнительным подростковым группировкам, — договорил он, и на поблескивающих в свете теплых лампочек губах мелькнула самая обворожительная улыбка на свете. Его рассказ незатейливо полился прямо из мыслей. Глаза лихорадочно сияли навстречу чужому вниманию, от которого у парня реально сносило крышу, а возбуждение то ли от кофе, то ли от адреналиновой эйфории не давало Илье ни устать, ни остановиться в своих беспорядочно-упорядоченных рассуждениях. Он рассказывал о том, что успел найти: о связях Театра и японской мифологии, о кумихо, кицунэ и хули-цзинь, о выборе масок и том, где в последние разы видели участников этого странного сборища. Он рассказал о значениях нарисованных граффити и своих собственных наблюдениях, а также хвастливо упомянул о «секретных материалах» (Арсений Вячеславович, ушедший в это время на рабочий перерыв, наверняка подавился кофе). Илья не успевал дышать между словами — настолько сильно взбудораженная интонация забирала из легких его кислород — и даже не мог сконцентрировать на злополучном Филе взгляд, потому что тот успешно сливался с другими зрителями и терялся от вездесущего внимания. Закончив бесконечный поток информации, Муромов глубоко вздохнул и окинул толпу более адекватным и трезвым взглядом, невольно ища, словно важную опору, Черных. Фил, нашедшийся вновь, улыбался — улыбался широко, открыто, но настолько насмешливо, что Муромову почудилось, будто все здесь было ненастоящим. А затем распахнулась входная дверь, впустив в помещение холодный сентябрьский воздух и высокого парня с катаной наперевес. Илья, в отличие от всех остальных людей, которые испустили единовременно донельзя изумленный вздох, удивился даже не тому, что Театрал решил посетить их маленькое мероприятие, а скорее тому, что привычная его черная экипировка исчезла в небытие. Сравнение их с досками с Пинтереста привело к самому странному результату: уже знакомый ему Кэцу обратился в очень яркую и вырвиглазную эстетику Японии (ну или в пародию на эту самую эстетику). Длинное разноцветное кимоно почти до самого пола, заканчивающееся у подошвы кастомизированных кед — их украшали почему-то не японские, как тематика самих театралов, а китайские драконы — было расписано множеством витиеватых иероглифов; свободная кислотно-зеленая футболка была более чем небрежно заправлена в остатки былой роскоши в виде черных джоггеров. И они, к слову, тоже претерпели издевательства со стороны хозяина, потому что теперь с них свисали пошлые серебристые цепочки в духе подвального кентервильского приведения. В голове Ильи очень иронично заиграла песня Леди Гаги, когда Кэцу зашагал к нему навстречу. Он не оборачивался ни на вспышки камер смартфонов, ни на оклики, ни на восторженные возгласы, пока шагал между рядов, и Муромову это даже польстило. Кэцу остановился в пятидесяти сантиметрах от него и молча уставился своей лисьей маской на юного хэйдлайнера сего мероприятия. Илья, в свою очередь, постарался поподробнее рассмотреть его ножны с катаной и нервно сглотнул, не зная даже, что предпринять в такой остросоциальной ситуации. Не мнимое, не воображаемое, а самое настоящее, ощущаемое каждым сантиметром кожи напряжение между ними росло в какой-то чертовски странной геометрической прогрессии. Нутром Муромов уже даже чувствовал, сколько гейских фанфиков появится буквально через час в его комментариях. — Кэцу, — произнес с нажимом Илья. — Илья, — в голосе того в ответ послышалась усмешка; он сделал паузу и задумчиво добавил: — Михайлович. Приятно вновь вас встретить. Телефон не пострадал после случая на крыше? Судя по фоткам, которые я нашел в интернете, ни капельки, верно? — В целости и сохранности, — кивнул, соглашаясь, Муромов. Он немного прищурился, рассматривая внешность парня. Идея о том, что Фил мог отправить вместо себя кого-то другого, с треском провалилась: Илья слишком хорошо запомнил внешность и черты Кэцу в прошлый раз, а потому был вынужден вычеркнуть Черных из списка подозреваемых, поскольку настолько идеального «клона» подобрать себе было попросту невозможно. — Почему физмат, а не востоковедение? — вдруг спросил Кэцу, будто они вели совершенно праздный диалог между собой, на кухне. Сбоку донесся полумолитвенный шепот Киры, которая наблюдала за происходящим из-за шторы: — Посмевший перетянуть на себя одеяло внимания будет упокоен в стенах этого учреждения на веки веков, аминь… — Потому что мой выбор — аналитика, а не история и политика, — машинально ответил Илья и тут же прикусил язык — откуда Кэцу вообще мог знать о таких деталях? Столь удивительная для незнакомого человека конкретика сбила Муромова с толку, а потому он тут же решил спросить: — А к чему это вообще? — Разве аналитика и история не связаны между собой? Илья плотно-плотно сжал губы, вытянув их в не самой приятной своей улыбке, при этом предельно стараясь оставаться хладнокровным хотя бы ради сохранения собственного имиджа и понижения градуса гейского напряжения в комнате: — Разве вы ответили на мой предыдущий вопрос? — Мне просто стало интересно, откуда взялся столь неподдельный интерес к азиатской культурологии у человека, который ни разу не интересовался мифологией. — Время от времени ищу экстраординарные способы, чтобы себя развлечь, — Илья хотел казаться отстраненным, искренне пытался отводить раз за разом взгляд, чтобы удостоверить собеседника в собственной незаинтересованности, но совершенно безбожным образом его глаза раз за разом стремились преследовать Кэцу повсюду, что бы тот не сделал. А тот, словно всерьез издеваясь над «слабовольным» Ильей, то начинал перебирать пальцами свисающие цепочки, безнадежно приковывая к себе чужой взор, то похлопывал в ладоши. В общем-то говоря, сводить Муромова с ума у этого крайне противного молодого человека получалось просто профессионально. — Предлагаю вам устроить блицкриг для нашего юного знатока истории, — Кэцу уже явно, в открытую, безо всякого стеснения подтрунивал над слабой нервной системой Ильи. — А то он все рассказывает да рассказывает — умаялся, наверное, бедняжка. Начну, пожалуй, я — Илья Михайлович, не поведаете ли вы нам что-нибудь о своих увлечениях? Кроме сомнительной детективной деятельности, вероятно. А то ваши догадки насчет того, что я изображаю кицунэ, несколько меня удручают. — Нет ощущения, что ты общаешься со своей идеальной копией? — прошептала из своего укрытия Кира. «Есть, — подумал Муромов, умудрившись даже в мыслях произнести это сквозь зубы. — И меня это жутко бесит.» — Почему это удурчают? — уголок рта Ильи чуть дрогнул и пополз наверх, стоило только ему сделать крохотный шажок на темную и невозвратную дорожку полемики. Глаза полыхнули новой вспышкой безудержного пламени, которое, как на секунду показалось наблюдающей за ними Кире, на крохотное мгновение вырвалось из плена радужки глаз и обдало бесстрастную маску теплым светом. — Или вы хотите склонить меня к образу Дзинко? Тему с Дзинко в его паблике он разобрал на кирпичики еще два месяца назад, когда кто-то спросил, почему Муромов склонен считать парня-лису именно кицунэ, а не дзинко, придуманным специально родом магических лис-парней. Тогда Илья, который провел около трех бессонных ночей за изучением огромных библиотечных фолиантов в секции злополучного, чтоб черт Кэцу побрал, востоковедения, напомнил, что Театр не взял бы в свои стены существо, вскользь бегущее между строк легенд без единого достойного упоминания. А вот многоликую, хитрую и поистине коварную лису, фигурирующую во множестве историй — запросто. Илья, хмыкнув, принялся безнаказнно упиваться чужой досадой, которая послышалась в том, как Кэцу прицокнул языком. — Нет, — невинно ответил собеседник. — Скорее, к образу Тэнко. — Тысячелетней лисы, хранительнице мудрости и знаний? — переспросил недоверчиво Илья. — Мне кажется, или вам пошло бы больше звание Ногицунэ? Зловредное, беспринципное, непредсказуемое существо… Все один-в-один. Из зала послышался смех. Муромов гордо вздернул было подбородок, но был вынужден испуганно округлить глаза, когда услышал кокетливый девчачий голос: — У тебя есть девушка? Илья уже был готов уверовать в то, что какая-то бабка-гадалка с рынка, не получившая от него в свое время сто рублей на милостыню, решила погнушаться над бедным мальчишкой, и теперь на нем лежит неизгладимое проклятье провальных отношений — причем, как стоит резонно отметить, не только романтических. Его пугала и перспектива личного коммуницирования с предполагаемой фанаткой (хотя кто знал, вдруг это кто-то просто затащил сюда свою подружку), и перспектива отношений в настолько близком будущем в целом. Хотелось как-то… подумать, пожить для себя — короче, хотелось всех этих странных оправданий молодожен, которыми они обычно оттягивают для родителей появление внуков, а не вот этого вот всего «пришли фотку, если любишь», «а почему ты не пишешь, если весь день не был занят» и «ты не поставил сердечко в конце сообщения…» — Да, Илья, — мгновенно подключился к разговору Кэцу, как будто только его тут и не хватало, — что там на личном фронте? Вдруг тебе просто одиноко, вот ты и решил на меня запасть? — А я говорила, — торжествующе прошептала Кира, — а я говорила, что вся эта чертовщина от недостатка внимания! «А ты вообще чей друг-то?» — негодующе подумал Муромов и едва не надул щеки по привычке. — Явно не тобой занято мое бренное сердце, — обратился к Кэцу с очаровательнейшей улыбкой Илья. — Не люблю высокомерных мальчиков. — А каких мальчиков ты любишь? — На вопросы личного характера предпочитаю не давать публичных ответов. — А если я сейчас предложу тебе встречаться? — Можешь сразу предложить замужество. Соглашусь примерно с таким же успехом. Илье почудилось на секунду, словно улыбка маски на секунду дрогнула и изогнулась в кислотной ухмылке, а в следующий момент Кэцу, словно ожидавший такого ответа Ильи, упал на одно колено, чем моментально вызвал полувздох-полустон со стороны собравшихся. Муромов нисколечко не удивился бы, достань тот из кармана кимоно коробку с обручальным кольцом, но Кэцу обыграл его мысли и протянул ему… катану. «Самурай ненормальный», — подумал Илья, панически решая в мыслях, что теперь делать. Отказаться от подарка казалось невозможным, а принять его — абсурдным: Муромову не хотелось, чтобы его посадили за хранение холодного оружия, если подарок злополучного театрала, заточенный пока в ножны, окажется не детской бутафорией. Вместо того, чтобы предпринять что-то из этих двух вариантов, он зачем-то сказал: — Когда самураи входят в дом, они кладут катану на пол. — Взаправду, — внезапно согласился Кэцу. Он опустился на оба колена, положил перед собой ножны и вновь уставился пустыми глазницами маски на Илью: — Возьми. «Вот так и посадят меня, вот так и попаду снова к Арсению, вот так вот и умру…» — мысленно прокручивал Муромов, с несгибающимися от страха коленями пытаясь упасть рядом с Кэцу. — «А ведь мне уже семнадцать, это уже не детская колония получается, а все…» — Ну а я пойду, — театрал совершенно по-свойски хлопнул Илью по плечу, заставив его окончательно упасть рядом с катаной — никто бы ни разу не удивился, напорись он на нее, — а сам отвесил низкий поклон собравшимся и напоследок произнес: — За лучший гейский фанфик в комментах следующее граффити посвящу вам. «Вот говорила мне бабушка, мол, Илюша, не общайся с юными уголовниками, а я все не слушал, и где я сейчас? На коленях перед колюще-режущим в компании ребенка, которому мало детской комнаты полиции!» — Удачи, — шепнул напоследок Кэцу. — Увидимся… где-нибудь. — Не дай Бог, — выдохнул перепугано Муромов и проводил Кэцу своим самым — в это утро все было «самым» в его жизни — растерянным взглядом, когда тот зашел за мешковатую фиолетовую портьеру, пыльную и черт знает при каком генсеке КПСС стиранную, и растворился в небытие с едва слышимым хлопком. Однако Илья знал, что за шторой находился запасной выход, а потому лишь устало улыбнулся самым краешком своих подрагивающих от страха губ.