хабитанты питерской мглы

ты к ней на чай сходи и сыпь ей в чай мышьяк. побольше дозу дай, а начинай с дозинки.

Илья уже около часа рассматривал катану таким взглядом, словно ожидал от нее поистине магических чудес и перевоплощений уровня фантастического фильма: он то вертел оружие в руках, вообще не боясь пораниться об, как выяснилось на практике, всамделишное лезвие, то подносил его прямо к лицу, то пытался — Кира вовремя его остановила — отпилить половину от цветного карандаша в самых полевых условиях в виде персидского ковра. Стоит упомянуть и то, какими мучениями пришлось выносить холодное оружие из стен библиотеки. В рюкзак катана попросту не уместилась, а потому Илья, как бравый есаул, но только без коня, с ножнами наперевес попытался было покинуть стены культурно-досугового учреждения, однако был спешно остановлен истошным верещанием уборщицы. Она грозилась вызвать все питерские наряды полиции и МЧС разом, лишь бы ее спасли от нападения школьников с ножом, но Кира настолько убедительно начала заливать что-то про театральную постановку по «Тихому Дону», что Муромову, запомнившему оттуда только отличие белогвардейцев от казаков, удалось незаметно слинять на улицу. Теперь они сидели в гостях у Сменкиной — ее отец должен был вернуться домой поздно вечером — и страдали тем, что пытались выяснить смысл подарка Кэцу и его значимость. — А вдруг это просто… такой тайный ключ? — протянул задумчиво Муромов, ощупывая рукоять клинка. — Экскалибур в домашних условиях или типо того? — И что он открывает? — иронически поинтересовалась Сменкина. — Двери в мир уголовных наказаний или тайны СИЗО? Илья, оскорбившись, надул губы: — Ты о катане отзываешься так, будто я в Даркнете решил купить нож для резки хлеба. Кира, доубиравшая наконец от греха подальше все самые хрупкие предметы вплоть до беззаботно стоящих стаканов, хмыкнула себе под нос: — Я бы вот нисколечко не удивилась, если бы ты реально заказ… — И голос предателей вообще не учитывается! — нашел наконец причину обидеться Илья. — Вместо того, чтобы поддерживать меня, своего верного друга и товарища, ты все время поддакивала этому несчастному выпендрежнику. И вообще, это нормально, что какой-то твой противный парень не выходит у меня из головы? — Если он существующий, — Кира оторвала взгляд от клавиатуры ноутбука, к которому она вернулась после экстренной уборки, — вполне. А вот если нет, появляются соответствующие вопросы… — Говорит мне человек, который шипперит персонажей комиксов, ага-ага, — хихикнул себе под нос Илья и, не сдержав любопытства, заглянул Сменкиной за плечо. — А чем это таким интересным ты там занимаешься? Увидев комментарии к своему последнему посту на экране ее ноутбука, Муромов с крайней степенью ошеломления на лице и в голове изучал десятки ссылок на Фикбук и ВаттПад, чей нескончаемый поток с равнодушием на лице скроллила Сменкина и лишь изредка открывала некоторые из них правой кнопкой мыши в соседних окнах. Названия говорили сами за себя — каждое из них заслуживало достойного места в параде «Как понять, что фанфик гейский: три основополагающих признака», а потому Илья, не выдержав такого психологического давления, подавился. — Ну супер вообще, — в следующую секунду он чуть ли не задохнулся от возмущения, но потом нечаянно вспомнил, что сам же назвал Киру предательницей, так что по факту обижаться было уже не на что. — А этот ничего такой, — Кира кликнула на какой-то комментарий. — Обязательно распечатаю и в рамку повешу. Илья, увидев пометку «омегаверс», уже всерьез засобирался ненадолго отправиться в мир иной (в голове мгновенно всплыл удушающий запах нашатыря, способный переубедить от потери сознания даже последнего гипотоника) и окончательно разочароваться в общении со Сменкиной. Однако его сознание истинного деда (восемнадцатилетие уже наступало ему на пятки) услужливо напомнило, что младшему поколению, то бишь непутевой Кире, должно быть оставлено великое и умудренное напутствие. Муромов из последних сил вскинул руку вверх, призывая к вниманию: — Ага, и вместе с Кэцу отправишься раскрашивать чужую собственность, потому что вы на самом деле хулиганы-пособники. Специальная номинация «доведи Муромова до белого каления» будет ваша, поздравляю. И даже ведь хоронить меня не придешь! — Какой ты милый, когда ворчишь и злишься, — заметила с ехидством Кира. — Странно, что у тебя до сих пор никого нет. Может, рассмотришь кандидатуру Кэцу на свое ближайшее будущее? — Только если он сделает мне предложение на Великой Китайской Стене, — фыркнул в ответ Муромов. Он посмотрел на настенные часы. Сменкина вроде как бы и не выгоняла его из квартиры, но тот факт, что часовая стрелка близилась к десяти, заставлял парня смущаться — негоже это, оставаться допоздна в гостях. Тем более, что Илья очень уж хотел избежать столкновения с возвращающимся с работы Кириным отцом. — Мне пора, — сказал он больше вопросительно, чем с утверждением в голосе. Уходить правда не хотелось. В гостях у подруги ему нравилось гораздо больше, чем в стенах родного дома. Во всяком случае, тут тарелки точно не летали. Ну, пока Кира не начинала злиться, конечно же. — Ага, — кивнула та. — Напишешь, как доберешься, о’кей? — Хорошо, мамочка, — Илья милейшим образом улыбнулся в ответ на то, как Кира уже было приоткрыла рот для нещадных и не самых цензурных ругательств. — Или тебя так только Арт называет? — Арт, в отличие от некоторых, совесть и страх еще не потерял. Видимо, и тебя тоже надо начать бить. В воспитательных целях. — Так вот почему он такой, — ужаснулся Илья. — Бедняжка… Он начал собирать в рюкзак свои вещи, самым ненавязчивым образом игнорируя существование на полу брошенной катаны. Когда вещи — зарядник и телефон — закончились, пришлось экстренно придумывать, что делать с оружием. Муромов трагично уставился на катану, будто его жалобный взгляд мог хоть как-то помочь полному и безвозвратному исчезновению ее в воздухе. — Похранишь ее пока у себя? — с самой искренней на свете надеждой в голосе, с какой обычно дети просят у мамы купить чупа-чупс, поинтересовался Илья. — Пожалуйста? — Даже не мечтай. Хочешь, чтобы меня посадили за соучастие? — Зато этим ты сможешь искупить свою вину и избавиться от статуса предательницы! Тем более, что тебе уже светит статья за насилие над Артом. — Отец каждый день проверяет мои вещи в поисках сигарет. Боюсь, если он обнаружит среди футболок катану… Илья умоляюще сложил руки на груди: — Но ведь сигареты он еще не нашел, правда? — Точно надо начать тебя бить, — покачала Кира головой. — Совсем страх потерял. — Злая ты, уйду я от тебя… — обиженно протянул Илья, на одно плечо повесив лямку рюкзака, а на другое взвалив ножны с катаной. — Иди-иди, зловредный. Желательно — к своему будущему парню. — Роберту Паттисону? — с надеждой в голосе поинтересовался Илья. — Щас, ага. К Кэцу.

***

Илья чувствовал, что что-то не так, уже поворачивая в замочной скважине ключ от квартиры. Было у него такое предчувствие, развитое еще в далеком детстве, связанное непосредственно с родителями и доходящее порой до интуитивного узнавания тревоги, будь то тяжелые шаги отца на лестнице или перестукивание материнских каблуков. Из квартиры сегодня не доносилось ни единого звука, но сознание все равно твердо стояло на своем, когда ключ завершил свой последний оборот и уперся в ограничитель. Перекреститься Муромову помешало только отсутствие веры в Бога — он берег свои шансы испытать удачу атеиста к экзаменам. Он медленно вытащил ключ из замка, потянул на себя ручку двери и осторожно, крадучись, будто бдительный кот, ступил на порог квартиры. Из глубины квартиры — вероятно, из гостиной — послышались приглушенные, но оживленные донельзя голоса. Илья почувствовал, как извивающаяся тревога, сидевшая у него в животе, змеей развернулась по телу и выползла в самое горло, вызвав мгновенное ощущение головокружительной тошноты. В квартире столкнулись два самых страшных из всех возможных катаклизмов — мать и отец. Иногда Илья искренне поражался тому факту, что эти двое сумели когда-то познакомиться. Давным-давно бабушка любила рассказывать с неимоверной тоской в голосе историю знакомства ее любимого сына и его «непутевой барышни», поглаживая маленького Илью по волосам, а потому он, вопреки всем заветам своей суровой жизни, предпочитал верить именно в эту романтическую историю. Отец, по словам все той же бабушки, умудрился когда-то выиграть со своим умопомрачительным песенным талантом студвесну, что уже накладывало на студента статус первого желанного жениха. Вдобавок ко всему, Мишенька — бабушка называла его только так — и на гитаре играл так, что все девчонки слипались вокруг него все четыре курса. Вот тогда и охомутала его по случайности студентка филфака, которая забрела на общажную вечеринку по случаю дня рождения какого-то отцовского друга. А дальше все было предрешено: он — гитарист, она — поэтесса, один круг общения, один круг интересов, одни и те же мысли, одни и те же чувства. Романтично до ужаса. — Ну а потом, — вздыхала к концу бабушка, — сам чей знаешь, что потом бывает: свадьба, ты родился, мать твоя потом поступила в МХАТ… Поступила в МХАТ, и все их семейное счастье закончилось одним хлопком папки с документами по столу. Отец, чтобы перетерпеть отъезд жены сначала в Москву, потом — заграницу, на стажировку, в Германию — устроился к родной матери в университет профессором, пристрастился к выпивке и стал настолько раздражительным, что бабушка Ильи вскоре не выдержала такого влияния на ребенка со стороны собственного сына и забрала его к себе. Мальчик рос в вычислительно-математической обстановке и полноценной любви одного-единственного человека до семи лет. Однако в какой-то момент мать вспомнила о его существовании, втайне от бабушки забрала его к себе и принялась восполнять свой родительский долг экстерном. Ни Илья, ни Екатерина Сергеевна такой инициативы блудной души не оценили и обратились в органы опеки. После этого скандала началась череда постоянных ссор, положившая начало теореме о родителях Муромова, на которой, по его собственным словам, держалось человечество. Любой диалог матери и отца вне зависимости от его содержания всегда оканчивался трагично — и это было нерушимо. Илья давным-давно привык к запахам различных вин, шампанского и просекко — диапазон от приторно-медовых до приглушенно-осенних вкусовых нот всегда составлял восемьдесят три процента атмосферы квартиры в праздничные дни. Реже можно было увидеть то, как в пределах дома методично напивается отец: тот выбирал для соло-запоя какие-то очень странные бары аж на другом конце города. Если бары вдруг закрывали для него свои двери, то тот запирался на кухне и в гордом одиночестве поглощал крепкие спиртные напитки. Отец уверенно утверждал, что разбирается в дорогом коньяке, но вот Илья никогда не видел никакой разницы между удушающим запахом спирта. Бурбон, виски, коньяк — никаких очевидных различий между тоншнотворным запахом приближающегося алкоголизма просто не было. Тем более, что этот запах никогда не предвещал ничего хорошего. Он был тревожным сигналом либо грядущей истерики, либо побитой мебели, либо чьей-то (как правило, Ильи) поломанной психики. В гостиной пахло коньяком и то ли электронными сигаретами, то ли чем-то еще, но смрад дымной завесы заставлял глаза Муромова нещадно слезиться, пока он пытался протиснуться в собственную комнату. Спотыкаясь об валяющиеся бесхозные вещи, ему хотелось только удавиться от происходящего в квартире. Мать заливисто смеялась — ее звонкий, заточенный под выступления голос, отражался эхом от стен, — отец в ответ поддакивал ей рокочущим шерховатым басом. В голове у Ильи раздалось, казалось, забытое навека дребезжание расслабленных струн, трещание горящих веток и тихое пение отца. Он вспомнил далекое-далекое детство, беззащитное, легкое, как подушечная перина, детство, когда объятия матери были самой надежной защитой во всем свете. Прежде, чем чувство ностальгии полностью охватило его податливый разум, парень громко хлопнул дверью в свою комнату, и эта загоревшаяся после долгих лет тусклого сияния связь резко оборвалась, будто ее никогда и не существовало. Муромов бесшумно вздохнул и упал лицом на кровать — сил раздеваться и идти в душ у него не было. Самым лучшим будильником по версии квартиры его психованной семейки был отец. Тому, чтобы Илья сладко потянулся после пробуждения, помешал только тот фактор, что его разбудил звук бьющегося стекла и истошный женский визг, за которым последовала отборная брань. Полусонным заплывшим взглядом Муромов посмотрел на экран телефона — благо, хоть его он додумался поставить на зарядку. Сознание, подпитавшись от девайса новой информацией, начало прогружать данные. Понедельник. Пять сорок пять утра. Через пятнадцать минут отец выезжает на работу, а мать — в очередной запланированный запой. Никакой новой информации кроме высоко поднявшейся тревожности, которая буквально выгоняла Илью из собственного дома. — Ну, подумаешь шесть утра, — вслух сказал он, поморщившись от звука бьющегося бокала, — первым все равно физра… Любовь, завязанная на тревоге, навсегда останется всего лишь прекрасной иллюзией счастья. До самого конца своего существования она будет содержать условия. Это постоянные оглядки назад в поисках молчаливого одобрения, потерянное до ничтожества доверие и всепоглощающая зависимость от чьего-то мнения; это хрупкая, покалеченная, несуществующая почти связь, порвать которую может случайно брошенный взгляд или резкая фраза, и, что самое страшное — если кроме такой любви не было ничего другого, здорового или хорошего, то избавиться от нее просто не представляется возможным. Она всегда будет следовать, гадко смеясь, по пятам, обвивать своими леденющими нефтяно-черными ладошками шею жертвы и сжимать ее до прекращения бешеного стука сердца. Это правило убило все отношения Ильи — оно убило, пожалуй, и Илью самого, потому что адекватные дети, как правило, не сбегают из дома в шесть утра. Он правда любил своих родителей, но ощущение тревоги последние несколько лет буквально травило его на каждом шагу, а потому избегание стало лучшим выходом из ситуации. Холодный осенний воздух, неприятно липкий и влажный после долгих проливных дождей, отлично выводил из организма остатки былого сна. Кеды грустно шлепали по лужам, а шнурки, окунающиеся в грязную воду, превращались в безнадежные тряпочки. Умом Илья понимал, что такое раннее рандеву до школы вряд ли спасет его от чувства постоянного непрекращающегося преследования, но само желание поскорее сбежать из места, где ему были не рады, заставляло раз за разом переставлять наполненные сонливостью конечности. Перед глазами показался пустой пришкольный стадион. Муромов мысленно прикинул вероятность того, что поспит оставшееся до начала уроков время в классе, но сознание было явно против этой затеи. В организме будто бы скопился весь возможный гнев, на который только Илья был способен, и этот гнев отчаянно нуждался в выходе. Еще раз посмотрев на стадион, парень оценил свои шансы умереть от врожденных заболеваний при беге и уверенным шагом направился в школу — чтобы бросить в гардероб вещи и вернуться на улицу, конечно же. Порой казалось, что у охранника либо была в школе персональная точка спавна, либо страшилки шестиклассников были реальностью, и он всерьез ночевал прямо на своем посту. Впрочем, когда он увидел, как Илья в шесть утра как ни в чем не бывало заходит в школу, охранник нервно дернулся, будто увидел скример, поморгал глазами и на всякий случай даже перекрестился. Мальчишка решил не переубеждать охранника в том, что у того нет никакой шизофрении, а потому молча прошествовал по фойе. Он бросил рюкзак и сменку в гардероб, начисто проигнорировав существование крючков, грустно посмотрел на пустые вешалки. Почему-то школа — второй дом, каким его нарекли учителя — была для него более родной, чем собственная квартира. Здесь было тише, несмотря на постоянный гам, и теплее, даже если отопление давали ближе к концу ноября. Илья передернул плечами и направился назад. Глаза охранника оставались такими же удивленно-круглыми, и Муромову, что удивительно, стало его жалко, а потому он, выходя на улицу, решил развеять веру в сверхъестественное у бедного дедушки-вахтера и негромко буркнул: — Здрасьте. Илья вымученно усмехнулся, вспомнив свое темное прошлое в виде школьной секции по легкой атлетике, куда бессердечные физруки под видом невинных факультативов — никто не скажет второклашкам о перспективах вкалывать, словно проклятым, по двадцать пять часов в сутки — затаскивали всех худых детей без исключения. Тогда, лет девять назад, на этом самом стадионе лежал только полностью разбитый советский асфальт, в трещинах которого вечно застревала обувь и который самым извращенным способом превращал обычную эстафету в бег с препятствиями. Прошлогодний школьный грант сумел закрыть серию трагичного детского травматизма, и теперь поверх старого асфальта положили плохенькое беговое покрытие. Не то чтобы это как-то улучшило ситуацию, учитывая, что оно рвалось на куски при применении малейшей силы, зато теперь падения не грозили ребенку пожизненными проблемами со здоровьем. Илья, в сотый раз за недавно начавшиеся сутки окунаясь в ностальгию и свое без пяти минут олимпийское прошлое, с силой упер костяшки пальцев в неприятно влажное от недавнего дождя покрытие и выгнул на изготовку спину. Он прислушался к своему сбитому тревогой дыханию и к сердцу, которое уже словно само пустилось в бег; ненароком вспомнил о том, как нещадно скользили его кеды в непогоду и, коротко выругавшись, не выдержал давления мыслей и сорвался с места. Подошва обуви едва успевала касаться опоры, как сразу же отрывалась от нее, отталкивая и без того легкого и прыгучего хозяина на крайне завидные высоты. Его несли недостижимые человеческим умом силы физики, злости и отвратительного эмоционального состояния. Адекватных людей на спортивные достижения мотивировало собственное здоровье, Илью — желание не убиться до двадцати восьми лет от овладевающего им отчаяния. Уже на десятой секунде бега — примерно одной четвертой всего круга — Илья почувствовал, что кто-то невидимый (по ощущениям это было чувство самосохранения) ударом по солнечному сплетению выбил из его легких воздух. Завидное упорство, с которым Муромов продолжал бежать вперед, ни разу не сбавив свою скорость, сыграло с ним плохую шутку, потому что бешено горящие легкие и ощущение горящего сердца прямиком из брошюрки «Признаки инсульта» ну вот никак не ассоциировались с чем-то хорошим. Но он сильно злился: а злость открывала и второе, и третье, и даже четвертое дыхание, растворяясь в тяжелом влажном воздухе. Спустя три круга перед глазами потемнело — на организме сказался еще и недосып. Казалось, на олимпийском будущем Муромова уже стоял жирный крест, когда он споткнулся на одном и том же участке стадиона три раза, но чья-то рука вдруг ухватила его за капюшон, едва потянув его на себя, и податливое уставшее тело мгновенно откликнулось на применение чьей-то силы. «Предатель», — обратился недовольно Илья сам к себе, мысленно отметив, как движение загадочного противника олимпийских рекордов было похоже на Кэцу, потянувшего Муромова с края крыши. — Эй-эй, полегче. Если ты собрался убиться, любитель экстраординарных развлечений, это не самый эффективный способ. Уязвленный собственной же вчерашней фразой, Илья обернулся навстречу источнику подозрительно знакомого голоса. Фил был похож на пенсионера-атлета: такие обычно по утрам нарезали по школьному стадиону круги то с лыжными палками, то просто так, но в неизменном рыночном адидасовском костюме, в котором потом не грех лечь и в больницу. Такой вид ему придавала не одежда — он стоял в обычной расстегнутой толстовке и однотонной футболке — а, скорее, донельзя деловитое выражение лица. Ну, и еще то, что он зачем-то выперся в шесть утра из дома. — Вот и пригодилась секция легкой атлетики… — констатировал довольным голосом Фил. — Говорил мне тренер, что я вспомню его, когда буду бежать в ларек с пивом за минуту до закрытия, и где я сейчас? Правильно, ношусь, как ненормальный, за маленькими мальчиками, будто мне совсем делать нечего. — Ну и что ты тут делаешь? — Муромов хотел сначала отпустить ядовитый комментарий насчет атлетики и ее бесполезности в жизни Черных, но вдруг слишком сильно удивился тому, что блондин умудрился поднять себя с кровати утром. «Его заменили на рептилоида», — предположила логика. Илья, как ни странно, вынужден был с ней согласиться. — Как это что? В школу пришел. «Точно инопланетяне украли», — с ужасом подумал Илья, когда Фил вместо того, чтобы привычно отшутиться, c абсолютно серьезным выражением лица ответил на вопрос. — В такую рань? — помнится, Фил даже к восьми тридцати не всегда приходил, если речь шла о физкультуре первым уроком. Муромов неуверенно добавил: — Ты же не мог так рано встать. — А кто сказал, что я ложился? — закатил глаза тот и негромко хмыкнул. «Значит, точно Фил», — с облегчением подытожил мысленные дебаты Илья — не хватало еще уверовать в силу Рен-ТВ на старости-то лет. Черных, мерно покачивающийся на носочках, вдруг сказал: — Лисичка на хвостике принесла, что ты бадяжишь неразбавленный ничем эспрессо с добавлением сахарного диабета, поэтому я захватил тебе кофе. — Вау, и даже его с собой случайно взял, — саркастически прокомментировал Илья, увидев в его второй руке бумажный стаканчик. — Откуда ты узнал, что я тут? Или ты в целом в кофейне живешь, поэтому тебя выгоняют до открытия вместе с напитками, лишь бы не жаловался на условия проживания? — Вот попросили же меня ничего не говорить… — максимально трагично вздохнул Фил, — но это была Кира. — Предательница, — выдохнул недовольно Илья. — Согласен. А вообще, зря ты так. Она сильно за тебя беспокоится, поэтому и попросила присмотреть. — Так присмотрела бы сама… Из тебя, знаешь ли, присматриватель ну такой себе, с учетом твоих-то косяков и попаданий в ментовку. Вот если бы не я, сидел бы ты сейчас в детской колонии… Фил жестом передразнил ворчание Ильи и прокомментировал его перфоманс: — Ага, щас, будет она тебе переться с другого конца города ради твоей рыжей жопы. Так будешь кофе, или мне в кусты вылить? — Тебе на Визу или Мастеркард деньги кинуть? — поинтересовался Муромов, гипнотическим взглядом разглядывая стаканчик. Конечно, это был не самый лучший напиток для утоления жажды после нехилой такой пробежечки, но пить из лужи тоже не особо хотелось. — Вообще-то я от чистого сердца, — обиженно ответил Фил. — А оно у тебя есть? — удивился притворно Муромов. — Там мышьяк? — Вот ещё, стал бы я на тебя тратить столько денег, — фыркнул тот. — Можно было бы и просто кирпич на голову скинуть. Он протянул Илье стаканчик. Их пальцы ненадолго соприкоснулись, когда Муромов забирал свой кофе, но никакими гейскими фанфиками тут даже не пахло: из гейского был только Фил, и то гейского по традиционному умолчанию, если это вообще можно было назвать чем-то традиционным. — У тебя руки слишком холодные, — нахмурился Черных, убрав свои руки, словно успевшие озябнуть за этот краткий миг, в карманы толстовки. — Правда? — искренне расстроился Илья. — Получается, умер, да? — Заболеешь и точно умрешь, — тоном очень бесплатного педиатра пообещал Черных. — Не заболею, — с вызовом ответил Илья. — Не наденешь кофту — застрелю. Кто вообще в такую холодину выходит на улицу в одной только футболке? — А можешь застрелить, даже если надену? — попытался было отшутиться Илья. Холодный ветерок правда начал поцарапывать опрометчиво обнаженную кожу, но кроме очень теплой куртки у него правда не было никакой одежды. — Тем более, что ты мог бы дать мне свою кофту, чтобы по всем канонам… — Чтобы я тоже заболел от твоей безответственности? Ну уж нет. — От кофе все равно согреюсь, — отмахнулся Муромов. — Физика — наше все. Когда Илья наконец отвлекся на поглощение напитка, Фил, склонив набок голову, с укором в голосе произнес: — А мне ты сказал, что ни с кем не встречаешься. Илья ожидаемо вспомнил про катану, лежащую у него под одеялом, и содрогнулся. — Если мне не изменяет память — а память не ты, чтобы кому-то изменять — я задал тебе риторический вопрос вместо ответа. Да и тем более смысл мне говорить им правду? Чтобы мне в личку посыпались предложения встречаться? Так что ты знаешь истину исключительно как мой друг. И как же легко получилось это сказать — друг. А Фил вроде бы на эту роль даже не соглашался. С другой стороны, как еще можно было назвать человека, который принес в шесть утра его любимый кофе? — Предложения встречаться, — проворчал Фил. — Слишком уж у тебя высокое мнение о себе. — Тебе так никто и не предложил, да? — сочувственно спросил Илья. — Ничего-ничего, вся молодость ещё впереди… — Какой ты зловредный, — обиделся Фил. — Я тебе, значит, кофе… — Я сразу спросил, Виза или Мастеркард! Чем дольше Илья общался с Филом наедине, тем больше убеждался в том, что молчать с болтливым до невозможности Черных было очень и очень информативно. По его бегающим повсюду глазам, жадно облизывающим интересующие его вещи, по подрагивающим от предвкушения или несдерживаемого любопытства рукам или сжимающимся едва-едва губам можно было определить настроение блондина настолько достоверно, что Муромов овладел искусством распознавания его профессиональной лжи и мог за несколько секунд разоблачить его любые маневры. Ему нравилось, как за тем, как Фил ерничал перед ним, скрывалось настоящее беспокойство. Ему нравился сам факт того, что за него кто-то мог беспокоиться, и мысль об этом заставляла Илью улыбаться. Стоило только бросить на Черных благодарный взгляд и получить на него непонимающе-удивленный ответный, мир решил всхлопнуться — даже для него было слишком то, что Фил и Илья ни с того ни с сего начали вдруг хорошо общаться — и с неба закапал противный дождь. Ему не хватало силы для ливня, но он был слишком силен для обычной мороси, а потому ледяные капли были способны только назойливо капать на волосы и нервы. Черных был едва-едва похож на мокрого воробья, потому что с каким-то особенным его лоском, живущим в обособлении от любой непогоды, нельзя было называться простой уличной пташкой, а вот Илья в «пятнами» промокшей футболке был похож скорее на озлобленно-вороватого облезлого котяру, на которого вылили целый ушат ледяной воды. Волосы Черных вообще перестали подчиняться законам физики и отказались намокать во имя поддержания имиджа своего хозяина, что, конечно же, не могло остаться в стороне от внимания Муромова. — Это феи Винкс наконец решили принять тебя к себе, — ухмыльнулся Илья. — С чего бы это вдруг? — Фил недоумевающе посмотрел на своего одноклассника. Его взгляд говорил о том, что он сомневался и в адекватности, и в придурковатости Ильи одновременно, словно тому совсем чуть-чуть не хватало до первого, и не особо дотягивал он и до второго. — Ты что, ни разу не призывал их над газовой плитой? — Муромов, изображая сердечный приступ, приложил руку к сердцу. — А как же утечки газа? Крики матери? Паника соседей? Где твое детство, алло? — Нет конечно, — Фил посмотрел на Илью, как на полного придурка, утвердив таки для себя второй вариант. Помолчал немного, после чего в который раз за это утро закатил глаза: — Нормальные пацаны призывали Черепашек Ниндзя. — Хочешь сказать, жить в канализации гораздо интереснее, чем в Алфее? — усомнился Муромов и даже поморщился, представив канализационную систему Санкт-Петербурга во всей красе, да еще и с животными-мутантами. — Хочешь сказать, интереснее встречаться с парнями из Красного Фонтана? — Конечно! — незамедлительно воскликнул Илья и мечтательно закатил глаза: — Ты видел вообще, какой Скай красавчик? — А я? — А ты — плачь и смотри, со сторон… — Илья нервно откашлялся, вспомнив, что ему нет сорока лет для столь ностальгической музыкальной паузы. — Блондин блондину рознь. В тебя влюбляться не тянет. — Какая жалость, а я уже хотел предложить тебе встречаться… Муромов оглянулся в сторону и заметил, что появились на горизонте кривые стайки первоклассников, спешащих в школу к восьми часам утра. Это означало, что уже наступило как минимум семь часов, а, значит, стоило пойти отогреваться в школу, чтобы на самом уроке физры не окоченеть и не откинуться (при всем желании умереть с утра пораньше, так умирать было как минимум стыдно). — Пойдем, — Илья махнул рукой в сторону корпуса и уже собрался было вернуться в здание, как Фил сжал его запястье и потянул на себя, не давая двинуться в сторону. Тот нервно сглотнул и посмотрел Муромову прямо в глаза, что просто мгновенно послужило сигнальным звоночком и включило у того тревожный режим. — Если… — Черных зажмурился, словно смутившись, — если вдруг у тебя будут проблемы дома, напиши лучше мне. Ты всегда можешь переночевать у меня, а не на школьной беговой дорожке лицом в луже. Илья замер, прислушиваясь к мгновенно лишившемуся звуков миру. Было ощущение, что он сам окоченел до конца, только вот в состояние отвратительнейшего анабиоза его ввел не лютый осенний холод, а набор слов, сказанных Филом не в шутку, а с полной серьезностью во взгляде, действиях и словах. Будто коварное слово «друг», произнесенное ненароком рыжеволосым парнем, сумело открыть сразу тысячу вариантов диалогов, взаимодействий и возможностей общения. Муромов стоял на месте, глупо моргал глазами и просто не мог понять, где он находится, пока не ощутил, как нервный Черных случайно дернул его за руку. — Я все равно до утра играю, — поспешно добавил Фил, заметив его реакцию, как будто хотел оправдаться за свои слова. — Пойдем, короче. Может, поспишь еще за партой. А затем начался учебный день, и Фил, ставший на мгновение прорезавшим мрачные густые тучи лучиком света, окончательно слился с рутинной серостью и снова превратился в обычную декорацию статичного мира Ильи.