хабитанты питерской мглы

Когда Илья смог наконец взяться за серьезную работу — а случилось это через пару дней, когда он окончательно поборол всякие респираторные заболевания, апатию и нежелание обучаться чему-то новому и вышел в школу, — он понял, что какого-то структурирования всей имеющейся информации ему явно не хватает. Его знания были раскиданы по сотням заметок и ярлыков безо всяких обозначений (люди, сохраняющие файлы под «Новый документ», сейчас понимающе вздохнули), а искать каждый раз что-либо в поисковике было просто нереально, как бы настойчиво не пыталось вас в этом убедить одиннадцатое задание ОГЭ по информатике. Когда в очередной раз при попытке написать пост в паблик Муромов очутился в самых глубоких чертогах своего ноутбука и неизведанных доселе директориях со смазанными фотографиями театралов с качеством в 144р, он понял, что настало время переместить все в одну папку и полноценно проанализировать все, что он узнал за одно только начало сентября. К концу вечера он уже имел полтысячи разных фоток и заметок, ради чего пришлось закрыть глаза на существования домашней работы по биологии, чем он профессионально занимался уже несколько лет подряд, а обобщенную информацию Илья решил выписать в отдельный файлик с чопорным названием «Хабитанты как молодежный супергеройский феномен». Чего супергеройского было в классических питерских вандалах — неясно, зато вот кучу интересной инфы, которую он сам же и собрал, Муромов оценил. Самым популярным членом театралов — и, действительно, самым медийным — оказался Кэцу. Он не пренебрегал вниманием прессы (даже неофициальной вроде тех же ребят, что и Илья), любил покрасоваться перед фанатками и фанатами, перед камерами пятых айфонов демонстрируя свои гениальные сальто, прыжки и безвкусные аутфиты. Чуть менее популярным мембером был парень в маске «какого-то чертильника». Чертильниками, если рассуждать такими странными категориями, были вообще все театралы (и только Кэцу мог получить ехидненько-издевательский статус «лисичка-сестричка»), но даже Илья был согласен с тем, что каждый раз выговаривать имя «Оодзиси» было очень муторно. Парень в маске льва, имя которого обычно сокращали до «Дзиси» или «Дзи» в зависимости от того, кому как нравилось — мнение самого парня на этот счет узнавать никому не удавалось — рисовал обычно либо один, либо вместе с Микатой, что исчерпывающе объясняло наличие шипперских фанфиков с ними двумя. Миката, честно говоря, рисовала вообще со всеми театралами, просто в компании Дзи ее замечали чаще всего. Самым загадочным и неизвестным из всех по-прежнему оставался четвертый парень, о существовании которого даже велись споры: кто-то утверждал, что это был лишь особо фанатичный последователь театралов, а кто-то яростно доказывал его причастность к остальным вандалам, публикуя кривые фотографии и целые серии с загадочными теориями и оправданиями. Илья, как человек достаточно авторитетный, существование четвертого театрала признавал и даже предполагал когда-то по всратым фотографиям из предложки, что тот носил маску Хання, так что на роль чертильника, объективно, он подходил больше всего. Кроме всего, Муромов знал о том, что члены Театра знали его лично, и это тревожило разум малолетнего сыщика сильнее всего — вдруг он вообще шугал какого-нибудь Дзи за прогулы физры и даже не догадывался об этом? Из шерлоковского кризиса Илью вытянул завибрировавший смартфон. Обычно парень ставил его на беззвучный режим, чтобы не слышать ни единого лишнего звука, способного помешать его и без того несуществующей работоспособности, но в этот раз забыл сменить режим после звонка от матери и был вынужден посмотреть на экран, что означало точку невозврата: теперь это была игра с совестью — мол, Илья, ты же увидел, что тебе звонят, надо бы и взять. Звонков с неизвестных номеров Муромов никогда не брал, но, к несчастью, он зачем-то добавил Арсения Вячеславовича в контакты и теперь тупо пялился на подпись «ментозавр» с соответствующим смайликом. Взять чужой звонок — признать свою слабость, не взять — признать то же самое, только с настоящей обидой, а Илья, как истинный фанат Леди Гаги и ее песни про равнодушное лицо, сначала горестно простонал что-то в потолок, а затем откашлялся и как ни в чем не бывало коснулся кнопки принятия звонка. — Да, Арсений Вячеславович? — самым непринужденным тоном, будто это не ему принадлежала секундная паника, прощебетал в трубку Муромов. — Не слишком ли поздно? Что там насчет общепринятого рабочего этикета? — Твой тон противной секретарши получился просто на ура, — Илья расслышал в чужом голосе усмешку, и его сжавшиеся за мгновение губы превратили выражение его лица в предвестника очень опасного срыва. — Я абсолютно серьезно разозлен этой наглостью, — сухо сообщил Муромов, для порядка даже хлопнув ноутбуком об стол (несильно, его все-таки было жалко). — При всем моем уважении к вам, наверняка можно было хотя бы сразу сказать цель вашего звонка, а не продолжать свои бессмысленные заигрывания. Он расслышал на фоне характерный звук размешивания чая или кофе и понял, что инспектор находится не на работе: вокруг него было слишком тихо, а биение ложки об кружку звучало совершено неторопливо, что говорило о расслабленности собеседника. — Не то, чтобы мне стало настолько скучно, чтобы я звонил тебе на досуге, — лениво произнес в ответ Арсений, намеренно выделяя и вытягивая голосом все гласные звуки, которые невольно превращали его голос в умиротворяющее мурчание, — просто мне показалось, что я обладаю информацией, которая способна тебя заинтересовать. Блуждающий взгляд Ильи резко зафиксировался на одной точке — яркой наклейке на крышке ноутбука. Сжатые губы стали еще плотнее, лицо — более напряженным, а руки, которые стало невозможно контролировать, зависли в воздухе, демонстрируя нерешительность хозяина. Муромов молча выругался себе под нос, прокляв и свое жгучее любопытство, и тягу к страшным-страшным секретам, которые ему зачем-то хотелось узнавать во что бы то не стало. — Это какая такая информация? — с подозрением в голосе протянул Илья, машинально осудив себя за то, что в его голосе проявился интерес — выдавать Арсению свою вовлеченность ему не хотелось, зная о том, как активно тот прибегает к различным манипуляциям. — Очень интересная, Илья. Если хочешь узнать — приходи. Адрес тебе в сообщении кину, — и прежде, чем Муромов успел вставить хотя бы одно слово в эту тираду, его собеседник ушел из-под ответственности очень нагло и по-английски, просто сбросив вызов. Илья около пяти минут — без шуток, он успел насчитать двести девяносто четыре секунды — молча смотрел на сияющее, как горящая на февральской свалке новогодняя елка, уведомление мессенджера с адресом отеля. Он чувствовал себя девочкой по вызову (этому обязывал антураж предстоящей встречи, ничего больше — нечасто его вызывали в отель мальчики постарше для каких-то тайн, тут бы и девственно чистый умом ребенок засомневался в праведности Арсения), злился на то, что так легко, не согласившись, согласился на чужие условия и умирал от самого страшного на свете любопытства, поэтому Муромов сделал для себя вывод: работать в сфере журналистики — самоубийство. Злился, кипятился, но в итоге махнул рукой, окончательно попрощался с домашним заданием по биологии (какое счастье, что силы воли не хватило для отправки тетради в мусорное ведро под столом, где уже покоились тренировочные варианты ЕГЭ по физике) и начал собираться на встречу с инспектором ПДН. «Какой ужас, — мысленно рассуждал Илья, выбирая рубашку из двух одинаково белых, — я семнадцать лет вел самый правильный образ жизни, а теперь чуть ли не каждый день посещаю детскую комнату милиции на ножках…» — Желтая пресса, детская комната милиции… — уже вслух повторил Муромов, удивляясь набору постсоветской отцовской лексики в собственной речи — как-то странно это все соседствовало с всадниками молодежного апокалипсиса вроде «трэш», «кринж» и «гироскутер» (ужасный набор для человека, который устроился работать в редакцию журналистом). — Что дальше? Сравнение Фила с членом комсомола? Хотя Черных и в октябрята бы не взяли. Если только за красивые глаза. Ну, как красивые. Хитрые глаза. Хитрые и наглые синие глаза, вот… С каждым новым шагом в сторону назначенного места желание переименовать контакт Арсения в «кладмен мудак» росло, а тяга к секретам — угасала: отсутствие денег на проездном заставило Муромова вспомнить все на свете пропущенные уроки физкультуры, потому что от дома до назначенного места ему пришлось драпать пешочком, обгоняя пенсионеров с резвой скандинавской ходьбой, некоторых очень странных водителей электросамокатов (сам бог велел пользоваться скоростью в тридцать километров в час, смысл тащиться на такой махине в честном соревновании с бабушками?) и сладостно щебечущие парочки, приторность которых вызывала сахарный диабет у всех пешеходов в радиусе одного километра. Если бы с ним гуляла Кира, она бы непременно пошутила про то, что Илья кривится с чужих отношений от собственного недотраха — в таких подколах ее не останавливало даже отсутствие у парня тяги к сексуальным отношениям, — но ее рядом не было, и Муромову приходилось шутить с самим собой, собирая бесценный материал для своего будущего психотерапевта, если он когда-нибудь вообще накопит на него и проездной для метро. Уходящее за горизонт по-осеннему рыжее солнце самыми длинными своими лучами аккуратно золотило опадающую прямо на глазах душистую, пахнущую медом листву, вдыхая в улицу пресловутое «бабье лето», и Илья даже перестал ежиться от полусумеречного холода: закатные лучи ласкали даже его бледные щеки, согревая не только ладошки, но и пропащее кошачье сердце. Ему нравилась осень: осень была теплой, как кружка крепкого кофе на холодном ветру (он невольно улыбнулся, вспомнив о Филе), немного тревожной и сладостно-тягучей — он даже себе не мог объяснить причину появления вкуса кленового сиропа на его языке при одной только мысли о красно-желтом школьном стадионе. Илья никогда не селился в отели самостоятельно, а уж тем более не приходил к кому-то в гости, поэтому в лобби отеля, куда его пригласил Арсений, немного затормозил около входа. Все его посещения мест временного проживания были связаны с поездками «на моря» либо с бабушкой в глубоко советский санаторий, либо с матерью в очень модную Турцию, которую он помнил по странной безглютеновой кухне, вечеринкам у бассейна и маминым подругам сомнительного социального статуса. Советский же санаторий был жесток и предсказуем — кислородные коктейли, ингаляция на страшном аппарате для группового вызова дьявола, физиотерапия с мешками цемента на груди и еще один вид вызова дьявола, но уже на более пугающей процедуре кварцевания. Последнее сравнивать с отелем было крайне странно, но с турецкими отелями у Ильи все еще не сохранилось достаточных воспоминаний, чтобы как-то взаимодействовать с местным персоналом. Уровень его стараний заканчивался на том, что он постарался одеться не как ребенок из неблагополучной семьи, а вот дальше в его сценарии поведения был глубокий-глубокий пробел. Чувство логики — удивительно, что оно все еще работало в стрессовой ситуации — указало на ресепшен, потому что именно там обычно уточняли информацию о номерах. Неработающие после приятной пешей разминочки ноги три раза попытались пойти на рецидив (первое преступление они совершили еще по пути в отель) и уронить своего хозяина на пол, чтобы пресечь его попытку общения с Арсением, но, к несчастью, около Ильи постоянно оказывалась какая-нибудь стена, которая и помогала ему сохранять относительно стабильное вертикальное положение. Кое-как добравшись до стойки регистрации, Муромов собрал все свое красноречие в кулак и очень решительно произнес: — Извините п-пожалуйста, м-меня тут… пригласили… в ном… — Вы оформлены как гость отеля? — оживился НПС-консьерж, учтиво улыбнувшись Илье. Баллов к уверенности ему это не добавило, зато исчезло глупое заикание на одних и тех же словах. — Вероятно оформлен… — Предъявите, пожалуйста, документ, удостоверяющий личность. Илья уже хотел было уныло поинтересоваться, подходит ли под эту категорию дневник ученика старших классов, но нашарил таки на дне рюкзака помятый паспорт, мысленно поставил для себя напоминание погладить его утюгом с надеждой на то, что через два с половиной года в МФЦ ему не предложат после такого погладить утюгом себя, и с гордостью положил свой документ в обложке с мультяшными котятами на стойку. — Муромов Илья Михайлович? — Ну, получается, что да, — пожал плечами тот. — Согласно моим данным, вас ожидает Тамм Арсений Вячеславович. Верно? Илья сильно-сильно прикусил свой язык, чтобы не пошутить в ответ дебильную шутку Фила про некого Ф. А. Тут, и с самым серьезным лицом кивнул головой. — Третий этаж, тридцать седьмой номер. Приятного отдыха. Секундный взгляд, снисходительный до невозможности, в котором читался и намек на девочку по вызову, и невысказанная вслух шутка — и Илья молча развернулся в сторону безо всякой благодарности за помощь. Он ненавидел слова, которые люди из страха не говорят вслух, но позволяют прочитать на своем лице, и чувство отвращения мгновенно взяло контроль над сознанием парня. Шесть лестничных пролетов для злого до невозможности Муромова казались смехотворными, но об опрометчивом решении дойти до номера пешком он все-таки пожалел, когда добрался до номера Арсения — ноги все-таки перестали его держать после того, как их сразили усталость и жуткий тремор одновременно. У Ильи отваливались не только нужные и не очень конечности, но и начинал отказывать мозг, напоминая, видимо, о санаторном прошлом (не зря его всё-таки там от чего-то лечили). Не то, чтобы он сам выбрал кислородное голодание, потому что его выбрали, вероятно, очень слабые легкие, но прикол из интернета с «собачьим кайфом» на фоне силовых упражнений по хождению по лестницам показался ему таким себе развлечением. Муромов буквально ввалился в номер Арсения: его спасла только софа, стоящая рядом со входом, на которую парень благополучно и приземлился после того, как крайне профессионально споткнулся об не самый высокий порог. — Эффектно, — оценил Арсений, наблюдая за тщетными попытками Ильи поменять свое положение и сесть нормально. Его ноги же полностью отказались выполнять свою основную функцию, и теперь юный спортсмен мог только лежать, что, впрочем, его совесть вполне себе устраивало, потому что сейчас на этикет и рамки приличия ему было более чем плевать. — Я старался, — пробормотал в диванную подушку Муромов. — Доброго вам вечера. — Удивительно, каким любезным ты можешь быть, когда тебе что-то надо, — мягко усмехнулся инспектор. — Холодный расчёт и никакого мошенничества, Арсений Вячеславович. Все, как вы любите. Илья нашел силы развернуть свою уставшую тяжелую тушку в более презентабельное и выгодное с точки зрения наблюдения положение и теперь с довольным выражением лица возлежал в позе древнегреческой гипсовой дамы. Его взгляду предстала большая часть номера и, непосредственно, сам Арсений, который самым непринужденным образом разливал по двум фужерам шампанское, даже не удосужившись уточнить у Ильи его отношение к алкоголю и законодательству РФ в частности. Муромова до сих пор не покинуло чувство безопасности, что уже само по себе вселяло некоторую надежду на светлое будущее, да и обстановка в номере не кричала о том, что его здесь хотят убить и изнасиловать. Даже расстегнутая наполовину рубашка Арсения говорила скорее о повышенной температуре в помещении, а не о градусе напряжения между двумя собеседниками, но ладошки у Ильи все-таки вспотели — на всякий тревожный случай. — Я не пью, — зачем-то предупредил Муромов. — Не переживай, это все мне. Не стану же я нарушать законодательство, ну? — Сильно сомневаюсь, — изрек Муромов, наблюдая за актом проявления бытового алкоголизма. — Тяжелая рабочая неделя? — Представь себе, учебный год только начался, — один фужер шампанского бесследно исчез за один глоток, — а к нам уже толпами ведут недовольных классруков и их неблагополучных подопечных для профилактических бесед и угроз о постановке на учет. Когда-нибудь школы поймут, что такому контингенту и так кроме провинциального ПТУ ничего не светит, ну а пока… пока, конечно, мы продолжим разжевывать учителям и детям все негативные последствия правонарушений. Илье никогда прежде не были свойственны активные негативные эмоции: всю агрессию он всегда переводил в грусть, а остатки плохих воспоминаний старался растворить в музыке или задачах по физике, однако сейчас невероятно сильная неприязнь — по ощущениям его мозг, гипоталамус или что там было ответственным за всплески адреналина в крови решил выявить за один вечер все возможные реакции на разные типы раздражителей — поборола и его желание получить ценную информацию без лишних жертв, и надежду на бесконфликтное общение. Он стал похож на злую-презлую лисицу, и для полноценного сходства со своей агрессивной рыжей сестрой по разуму ему не хватало только пугающего зубастого оскала. — Какой жирный крест вы поставили на всех детях сразу, — в его голосе появилась настолько ядовитая кислота, что стенд с живыми растениями в лобби отеля полностью завял за три секунды. Взгляд Арсения сделался непроницаемо-снисходительным, и такое Илья любил меньше всего — все в жестах собеседника настойчиво пыталось убедить его в том, что он неправ в силу юношеского максимализма, собственной глупости и инфантильных знаний из интернета, а потому не имеет права высказывать свое мнение. Ощущение слабости, к которому Муромов успел привыкнуть благодаря точно такому же поведению собственного отца, отрикошетило от поднявшейся внутри парня злобы и уступило место эмоциям. — Из детей алкоголиков редко получается что-то хорошее, Илья, — поучительно произнес Арсений, пригубив шампанское из нового фужера. — Это либо зашоренные неудачники, которые потом ломаются под малейшим давлением общества, либо такие же алкоголики, в пятнадцать лет рожающие себе подобных без жилья и четырех классов образования. — Если такому учат в вашем университете, я могу только посочувствовать вашим однокурсникам, которые стали социальными педагогами, потому что, вероятно, сейчас они калечат моих сверстников. Не уверен, что ваша позиция подкреплена какими-то исследованиями или… Арсений махнул в его сторону рукой, призывая прекратить дискуссию: — Хватит. Мы здесь не для этого собрались. Уязвленный, Илья был вынужден молча закрыть рот, но он по-прежнему методично приближался к точке кипения по самой опасной траектории. Если заглянуть в его глаза, полные злости, можно было смело и небезосновательно предположить, что вслед за увядшими цветами в своем аквариуме сварились и декоративные золотые рыбки. — Вчера в участок нам доставили группу подростков, — медленно начал Арсений, глазами вцепившись в самое равнодушное на свете лицо Ильи, — которые были задержаны в неположенное время за актом вандализма. Понимаешь, к чему я клоню? С каждым новым словом инспектора взгляд Муромова терял фокусировку все сильнее и сильнее, делая окружающие предметы странно плывущими картинками, а свое сердцебиение парень слышал в собственных взбесившихся мыслях — чем сильнее он сжимал кулаки, пытаясь унять переизбыток эмоций, тем громче становился участившийся глухой стук. Он знал эту особенную интонацию человека, обладающего чем-то настолько важным, что сам очаровывался этим знанием. Он видел сощуренные в предвкушении особой реакции его самого глаза, и самым жестоким способом мести, пожалуй, было уничтожение этого самого очарования, на чем Илья и решил сыграть. Он тихо кашлянул (не для солидности, ходьба на холодном ветру была губительной) и спокойно ответил: — Очевидно, к театралам? — Очевидно, именно к ним, — довольно кивнул Арсений, и Муромов, заметив его вытянувшиеся в улыбке губы, мысленно возликовал. — Вчера мне удалось узнать, кто они на самом деле. Илья видел, что Арсений не врал, и от осознания того, что от великой тайны его отделяет всего-навсего один человек, его немного подтрясывало, но где-то внутри сознание все равно предостерегающе напомнило: услуга всегда делается за услугу. От инспектора можно было ждать чего угодно, и что-то в неистовом блеске чужих глаз подсказывало парню, что в этот раз это было скорее «ничего хорошего». Муромов задумчиво закусил губу и едва прикрыл глаза, чтобы поразмышлять над происходящим. Его блог не был сталкерским — он скорее считал это разгадкой увлекательной головоломки вместе с единомышленниками, когда они вместе, кирпичик за кирпичиком, складывали добытую информацию. Арсений в этой схеме казался бесхитростной консольной командой для упрощения геймплея, а потому здравый разум Ильи вступил в ссору сам с собой: он кричал, что эта сенсация просто порвет интернет и читателей паблика, другая же его часть справедливо замечала, что тогда популярность театралов пойдет на спад, и они просто перестанут быть интересными. Головоломки неинтересно проходить заново, поэтому второй вариант оказался для Ильи самым правильным. — Что вы хотите взамен? — Небольшую услугу, Илья. Но эгоистичное, нарциссическое даже желание, чтобы в новостях звучало именно его, Ильи, имя, оказалось сильнее и здравого смысла, и эмоций: — Ну уж нет. Я найду их сам. Илья с удовольствием отметил, как в чужих глазах с неслышимым звоном разбился вдребезги победный восторг.