хабитанты питерской мглы

не отводи глаза, когда перед тобою змей

Прошла еще одна неделя учебы, и Илья был безумно рад тому, что подготовка к ЕГЭ все еще не вынесла ему мозг, мать не собирала свою зубодробительную аббревиатуру (отсюда вытекало и удовольствие Муромова от отсутствия контактов с Арсением), а Фил продолжал пассивно-агрессивно реагировать на его существование из-за того, что оказался втянут в празднование Дня Учителя, поэтому Илья, который курировал эти репетиции, мог отправлять ему шуточные воздушные поцелуи с задних рядов актового зала и бодро махать ручкой. Один раз ему в голову даже пришла мысль нарисовать розовый «барбеечный» плакат со словами поддержки, но даже Кира такую инициативу посчитала чересчур издевательской. Серьезно, каждая их встреча с юным Максимом Галкиным — и по уровню юмора, и по уровню ведения мероприятий, так что это было одно из самых высокоинтеллектуальных оскорблений Муромова — теперь обходилась озлобленным фырчанием халтурщика-Черных насчёт того, что его впрягли батрачить за какие-то копейки (пятерку по литературе за первую четверть, между прочим) без отдыха и выходных. Зато вне школы, как Илья уже давно успел заметить, границы исчезали полностью, и их общение становилось максимально близким к дружескому — если бы не стены, которые парень старательно возводил вокруг себя, он мог бы даже позволить думать об их дружбе максимально серьезно. И все-таки даже спустя неделю первая часть его сознания, та самая, что убеждала Муромова в полезности соглашения с Арсением, продолжала настойчиво пилить мысли излюбленным «а вот если бы…». Каждый раз Илья все равно возвращался к тому, что это предательство фандома, персонально самих театралов и, что самое страшное, собственных интересов — продавать свою работу и интересы звучало действительно очень неправильно. В конце концов, навязчивые мысли об Арсении и его договорах начали его раздражать, поэтому ради сохранения нервной системы Муромов решил целиком и полностью посвятить свое свободное время подготовке к экзаменам (ну тут, если честно, как посмотреть на вопрос сохранения нервной системы), поэтому в свой единственный выходной — в субботу, как нельзя удачно освобожденную от дополнительных занятий, потому что погода на улице явно была против масштабных выходов в свет — все равно безнадежно погряз среди решебников, сборников и молитвенников, потому что без последнего на хорошую сдачу экзаменов можно было даже не заглядываться. Пока юный чертильник занимался тем, чем обычно занимаются чертильники, проводил математические расчеты, что, кстати, в случае чего несомненно поможет его карьере кассира, расписывал поля витиеватыми формулами, он пропустил мимо себя все тревожные звоночки, которые только могли быть в его квартире, и очнулся лишь тогда, когда было уже слишком поздно. Существовало не так много ситуаций, где Илья с отцом были солидарны, но система оценивания опасности в доме была разработана именно их общими силами, потому что они оба не могли противостоять той силе, что стабильно умудрялась нагибать их обоих. Тревожный звонок номер один, который Муромов-младший успешно проигнорировал из-за своего файв-о-клок кофепития — запах еды с кухни. В их локальном Завете с правилами выживания параграф про Второе Материнское Пришествие начинался именно с приготовления еды, потому что никто, кроме матери, не готовил и готовить не собирался, а, следовательно, можно было сделать два вывода. Первый — мать не отправилась по «желтому билету» (Илья умудрился переиначить отцовский нецензурный глагол, описывающий регулярные путешествия родительницы, максимально высокоинтеллектуально, за что получил отдельную похвалу от Киры). Второе — зреет что-то очень, очень нехорошее, потому что мать никогда не готовила просто так. От внезапного осознания всей проблемности ситуации Муромов даже выронил ручку, зачеркнув все свои масштабные научные труды, и едва не упал со стула. От падения его спас сам Бог, но и он, судя по всему, был против спокойной жизни Ильи, потому что мамина готовка в выходной день значила только одно — либо реально наступило второе пришествие, либо, что гораздо хуже, наступило пришествие самой разрушительной аббревиатуры на свете. Первой мыслью, которая показалась нерационально мыслящему Илье вполне себе адекватной, было желание поскорее уйти из дома. Чем старше он становился, тем хуже он переносил запирания в комнате, а потому начал предпочитать сбегать сначала к бабушке, потом — к Кире, если разрешали ее родители, а один раз по недосмотру охранника даже переночевал в университетской библиотеке, за что потом получил нагоняй от администрации во главе с собственной родственницей. По мере флешбеков в его голове зачеркивались пункт за пунктом возможные варианты бегства: сбежать к Кире нельзя, потому что сегодня выходной день, библиотеку бабушка стала перепроверять лично перед уходом, а к ней в квартиру Илья отказывался идти во избежание психологического тренинга на тему учебы. Второй мыслью стала ночевка на улице, но от нее Муромов отказался лишь потому, что так его шансы встретиться с Арсением, тем более в чарующей обстановке полицейского участка, только повышались. Третью мысль Илья почему-то не отбросил, хотя в обычной обстановке рационального мышления он бы постарался избавиться от нее сразу в силу ее особенно изощренного идиотизма, а сейчас он выглядел прямо как школьник подшофе, потому что поступил совершенно необдуманно, оправдывая это усиленной решимостью, когда нажал на иконку контакта, которому праведно клялся никогда не звонить. Стоило только гудкам прекратиться, как Муромов, не дожидаясь от собеседника подтверждения начала диалога, драматично вздохнул в телефонный динамик: — Фи-и-ил… Черных не заставил себя ждать. Он отозвался почти мгновенно, даже не скрывая, как это делал обычно Илья, свое любопытство: — Ты кого-то убил, и теперь звонишь мне, чтобы спрятать труп и свалить вину на меня? Учти, я заранее на это не соглашаюсь. — Если бы я кого-то убил, я бы валил вину на Мещерякова, — искренне возмутился Муромов, но понял, что только что сказал, и смущенно прикрыл рот ладошкой. — Ой. — Будем считать, что я этого не слышал, — Илья расслышал в его голосе смешок, — но к сведению приму, чтобы потом взять тебя в понятые. Так что звонишь-то? От злости у Ильи чуть ли не заскрежетали зубы, пока он пытался сформулировать в голове адекватное предложение: — Помнишь… помнишь того инспектора пэдээновского, Арсения? — Который пытался отыметь тебя взглядом? — уточнил Фил. — Конечно помню. — Даже спрашивать не буду, зачем именно ты это помнишь, — вздохнул Илья. — Короче, он минут через десять-двадцать будет в моей квартире, а я очень не хочу с ним встречаться. Поэтому, эм… Ну… Если ты вдруг не против того, чтобы я к тебе пришел… От того, что Фил молчал, уровень тревоги у его собеседника взлетел чуть ли не на уровень космических высот. Муромов, теряя последние надежды на светлое будущее, зачем-то отчаянно выпалил: — А еще ты мне должен. — Вот это можно было не добавлять. — Извини, я психую, — виновато пробубнил Муромов, невольно потупив взгляд в ковре. — Если хочешь, я могу заказать пиццу. Гавайскую. За свой счет, естественно. — А это звучит уже как реальный аргумент в твою пользу. Учти, я променяю на тебя столько плюсов… — Возможность бесконечно тупить в потолок, чтобы никто не видел этого и наконец-то справедливо не усомнился в твоем интеллекте? — Ты снова меня оскорбляешь. — А ты снова даже не пытаешься опровергнуть, — парировал Илья и практически машинально показал пустоте язык. — Адрес-то хоть мой знаешь, мажор без копейки денег? Илья расплылся в ехидной улыбке, вспомнив ночной визит Фила: — Видел в блокноте Марьстепанны. Не говорить же, что пару лет назад Муромов заходил к однокласснику домой, чтобы по просьбе классрука занести дневник, так ведь? — Вот и супер, — от того, что Фил на его гениальный подкол совершенно не среагировал, Илья донельзя возмущенно уставился на экран телефона. — Напиши, когда около дома будешь. — Шифру-у-у-уешься? — За то время, пока ты будешь до меня добираться, лабораторию по варке мета разобрать невозможно, так что с этим я уже смирился. Все, не отвлекай меня от важных дел, а то в конце концов я вместе с тобой из дома уйду. Илья услышал пиликанье отключенного вызова и, не удержавшись, очень страдальчески закатил глаза — все-таки, как бы он не старался это отрицать, было в нем какое-никакое сценическое наследие матери.

***

— Ща, — из дверного проема показалась деловитая моська Фила. — Буквально пять сек. Илья неловко топтался на пороге квартиры уже минут так пятнадцать, но постучал в дверь сразу же, как только услышал, что Черных начал подходить к двери, чтобы потом не прослыть местным маньяком, если блондин вдруг что-нибудь себе надумает. Между бабушкой, которая до восьми лет науськивала внука приходить либо строго вовремя, либо не приходить вообще, и его желанием не умереть от переохлаждения в подъезде победили все-таки наставления старшего поколения, поэтому Муромов намотал честные тысячу кругов по лестничной клетке и растер свои ладошки до такого состояния, что жевать перед школой грифель ему стало совсем необязательно — достаточно было просто взять термометр в руки на пару секунд. От холода раскаленные руки его не спасли, зато он честно отработал пропущенные уроки физкультуры. Ну, почти все — челночный бег от квартиры до квартиры выполнять не хотелось. Наконец Черных удосужился доделать все свои неотложные дела и высунулся в дверной проем вновь. Илья невольно отметил, что он сменил футболку, попытался причесать волосы и смыл с щеки что-то ярко-красное. «Вот будет смешно, если он реально убил человека и свалит это на тебя», — зачем-то вбросило сознание. «Вот будет смешно, если он все-таки убил Арта», — мысленно ответил сам себе Муромов и сам же посмеялся над своей шуткой, хихикнув, глядя на стену. Блондин очень многозначительно посмотрел на него, но промолчал — видимо, в психических отклонениях своего одноклассника он уже не сомневался — и просто освободил путь, отступив на шаг в сторону, чем проявил, вероятно, верх своего гостеприимства. Илья осторожно шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь, постаравшись не хлопнуть ею, тем самым выполнив еще один постулат своей бабушки. — Ну, — Фил неопределенно махнул рукой, — разувайся, проходи. Чай, энергетики, пиво? Илья совсем-совсем не был злопамятным, но на вещи, которые так или иначе могли бы быть использованы против Фила, распространялся, вероятно, его пассивный талант, который развивался на фоне прокачки уровня губительной вражды с компашкой Мещерякова. Другого объяснения тому, почему Муромов крайне отчетливо и во всех подробностях вспомнил свой последний визит в квартиру Черных, который состоялся аж несколько лет назад, у него не было. После того случая, кстати, Фил неделю хвостиком таскался за своим одноклассником и упрашивал его никомунасветениприкакихусловиях не рассказывать о произошедшем даже под страхом смерти. «Все, что произошло в стенах моей квартиры, останется в стенах моей квартиры», — зловеще произнес тогда Черных. Почему-то сейчас Муромов надеялся на то, что это правило продолжает оставаться актуальным. Не то, чтобы он всерьез верил в труп Арта в комнате Фила… — Конечно же я буду пиво, — фыркнул Илья, отставляя в сторону, строго на коврик, свои сапоги. На фоне всеобщего хаоса из кед, кроссовок, мужских туфель, женских ботильонов и прочей разнообразной обуви идеально составленная пара Муромова выглядела больше издевательски, чем эстетично. С кухни донесся голос Фила: — Светлое или темное? — О Господи, — ужаснулся Муромов вслух. — Я не пью алкоголь. Фил вернулся в коридор со стаканом сока, из которого то и дело норовила сбежать разноцветная трубочка, и нравоучительно, будто был заядлым алкоголиком, познавшим смысл жизни, дзен и теорию струн, произнес: — Это ты зря. Многое упускаешь. — Не буду спрашивать, что именно, — вслед ему ответил Илья. Фил успел удалиться в свою комнату, и его гостю не оставалось ничего, кроме как торопливо последовать вслед за ним. Кажется, Илья уже бывал в этой комнате — мозг все никак не хотел забывать его визит с дневником и то и дело при виде подозрительно знакомых предметов подсовывал чувство дежавю, которое вдобавок ко всему сопровождалось основной темой Initial D (видимо, это был уже бафф от комнаты Фила). Здесь практически ничего не изменилось: разве что увеличилось количество фигурок фанко, уменьшилось количество разбросанных вещей — этому Илья даже удивился, — появился второй хромакей, а старая кровать Фила, совмещенная со стеллажом для разных статуэток по фильмам и играм, была заменена на самую обычную полуторку. Илья, поколебавшись, зачем-то спросил: — Почему кровать заменил? Прикольная же была. — Родители сказали, что я уже вырос из двухэтажной и когда-нибудь она провалится под моим весом, — чуть улыбнулся Фил. — Вот, их старая ко мне перекочевала. Хотя лично я до сих пор считаю, что выбрасывать стеллаж для моих фигурок — самый грязный вид кощунства из того, на что способны мои могущественные предки. А ты что, реально помнишь, какая стояла? «Могущественные предки. Нашелся тут, блин, египетский фараон…» — Феноменальная память, — пробормотал скорее для себя Муромов. В комнате Черных все говорило о том, кто был ее хозяином, и Илья все никак не мог понять, почему так сильно чувствовал присутствие Фила, если ничего особенного здесь не было. Плакаты или фигурки — такое было у многих, но рыжеволосый парень почему-то был уверен: комнату блондина он узнал бы из сотни похожих. Запах парфюма, каким пахнет его школьная рубашка, или общая атмосфера комнаты? Вряд ли узнавание Ильи базировалось лишь на этом. Услышав характерный щелчок закрывающейся двери, он испуганно дернулся и тут же обернулся в сторону Черных. Фил, заметив реакцию одноклассника, застыл на месте, нахмурился и попытался спросить: — Все в поряд… Защитная реакция Ильи, которая из-за закрывшейся двери забила вдруг сумасшедшую тревогу внутри его головы с оглушающими сиренами и ослепляющими мигалками, сейчас наверняка была спровоцирована каким-то триггером и почему-то сработала совсем не в ту сторону, выбрав агрессором Фила. Ощетинившись, вместо односложного ответа Муромов зачем-то попятился назад, словно пугливо отступающий кот, и выпалил: — Еще раз ты попытаешься задать мне этот вопрос, и я засуну язык тебе в жо… Брови Фила сдвинулись еще ближе к переносице, но его защитная реакция была более адекватной, чем у Ильи — Черных, как и предполагалось, перевел все в шутку: — Все-все-все, понял-понял, ты в порядке, вижу-вижу, убедился, — он сделал паузу, проанализировал состояние Ильи и, убедившись в безопасности обстановки, провел языком по губам, ухмыляясь, и добавил: — А свой язык или мой? — Ты ужасен, — расслабленно выдохнул Илья, вернувшись в состояние покоя. Единственным напоминанием о случившемся срыве служила только проявившаяся тахикардия — сердце продолжало отбивать ритмы металкора. — Признай, тебе именно это во мне и нравится, — Фил, уже не стараясь ничего смягчить, самым бессовестным и безнравственным образом подмигнул Муромову, от чего последний раздраженно закатил глаза, но тоже поневоле заулыбался в ответ. — Зачем ты закрыл дверь? — Тебя это испугало? Фил еще раз посмотрел на Илью, но по строго сложенным на груди рукам и требовательному взгляду — стратегия «вопросом на вопрос» с очень дотошным маленьким журналистом не работала никогда — понял, что ответа он не дождется, поэтому просто ответил: — Привычка, наверное. Могу открыть, родителей все равно нет. — В данный момент или в принципе? — шутливо уточнил Муромов. Он подошел к кровати, которая почему-то показалась ему максимально безопасным местом во всей комнате, и робко уселся на самый краешек, чтобы, не дай Бог, не измять ровнейшее покрывало или не нарушить чужие личные границы. Сам он такое не любил, поэтому всегда запирал комнату перед уходом, предупреждая возможные вторжения в его владения. Он оглянулся вокруг и зачем-то нервно поправил и без того ровно лежавшую подушку — нечасто ему, конечно, удавалось бывать у кого-то в гостях, потому что узкий диапазон друзей в виде Киры и родной бабушки… — Это ты так пытаешься намекнуть на то, что я настолько прекрасен, что был создан напрямую Богом? Илья принял решение начать считать эти странные подкаты, чтобы потом составить отдельную статистику на основе рейтинга плагиата из книжки по пикапу для чайников. — Нет, — он невинно моргнул глазами, чтобы разрушение самопохвалы Фила выглядело чуть менее унизительно, — просто намекаю на то, что от тебя все отказались, кроме меня. Фил произнес себе под нос что-то жутко ругательное — это было видно по его насмешливо блеснувшим глазам — и уселся на свое законное место силы — за комп. Он рукой указал Муромову на фантастическую возможность переместиться на кресло-мешок рядом со своим столом, что тот и сделал (пока он безуспешно пытался расправить, чувствуя жуткий дискомфорт, несколько складок пледа, у него начал дергаться глаз), после чего Черных торжественно объявил: — У меня через час стрим должен начаться, так что на ближайшие пару часов можешь стащить себе что-нибудь из кухни. Не забудь только про обещанную пиццу! — Ой все-то он помнит, несчастный коллектор, — передразнивая тон Черных, ворчливо произнес Илья и достал из рюкзака термос с чаем. — Мне хватит. Пока ты тут развлекаться будешь, у меня работа работается, — следом за термосом на колени Муромова выполз и многострадальный ноут, который всем своим видом просил о помощи (а нечего было противиться загрузке адобовских программ — так бы Илья не психанул и по крышке бы не ударил). — Ишь ты, деловой какой. — Да вот уж отличаюсь от некоторых халтурщиков, — съязвил Муромов, все никак не желая оставлять Филу последнее слово, включил файл с недописанным постом и наконец действительно уткнулся в рабочую работу. …Тихо гудела система охлаждения компьютера — как-то на стриме Фил с гордостью упоминал, что умудрился впихнуть в мерцающий разноцветной чередой светодиодов системник больше семи вентиляторов. Илья давно сдался перед сонным настроением, спонсированным его неустойчивостью перед дождливой погодой, и с разрешения Фила таки перекочевал обратно на кровать. Муромов, аккуратно подложив под щеку сложенные вместе ладошки, рассеяно наблюдал за плывущим вертикально-горизонтальным миром. В детстве бабушка постоянно запрещала ему подолгу смотреть телевизор, лежа на боку, аргументируя это тем, что такое отношение к зрению провоцирует косоглазие, катаракту и раскол глазного хрусталика в тринадцать лет. Теперь же Илья, начисто позабыв все ее предупреждающие рекомендации, самым внимательным из своих невнимательных взглядов изучал немного сгорбленную спину Фила, иллюминацию от светодиодов его игровых наушников и некоторые черты лица блондина, очень удачно обозначенные приглушенным светом монитора. Глаза Ильи покорно слипались под давлением мягкого, сахарного, почти вкрадчивого голоса Фила. На трансляциях — если смотреть их самому — тот всегда был катастрофически шумным и громким, словно случился конец света, но сейчас Муромов с неподдельным удивлением отметил для себя необыкновенную мягкость и мелодичность звуков его речи. Даже в том, как Черных ругался на бесконечный спавн мобов и жуткий гринд для нормальной прокачки, Илья слышал уютное баюкающее бормотание, и желание спать уже не заставляло себя ждать: глаза закрылись сами собой. — Почему я так тихо говорю? — Фил повернул голову налево, посмотрел на свернувшегося в клубочек Илью — все привычки Муромова указывали на то, что в прошлой, позапрошлой и настоящей жизни он был исключительно вредным кошаком — и мило улыбнулся вебке. — Не, это не мать жалуется на то, что я хочу рэпером стать. Просто кое-кто в гости пришел. — Я не сплю, — неубедительно промычал Муромов в покрывало, пытаясь разомкнуть глаза для большей достоверности. Как назло, ресницы словно суперклеем приклеили к щекам, и открыть глаза ему удалось лишь с шестого раза. Илья мотнул головой и по привычке недовольно уставился на Фила. — Честно не сплю. Кстати, что заказать к пицце? Тут сумма доставки от тысячи. — М-м, — Черных развернул кресло, чтобы повернуться к нему, и такому проявлению небывалого добродушия Муромов удивился настолько сильно, что не смог не округлить глаза. — Боюсь, три рубля на моем Сбере такого не переживут. — Так во-о-от откуда у тебя столько донатов, люди просто скидывают пожертвования малоимущим… Да не прибедняйся так ты, все равно плохо получается. Я оплачу. — Купи ванильную колу и… не знаю. Картошку фри? «Еще один любитель «Смекты», — мрачно подумал Илья, услышав слова про колу. Злодейское желание заменить ее на фруктовый сок запустило свои длинные лапки в его не менее злодейский разум, но он справедливо посчитал, что не настолько злой, и все-таки выполнил пожелание Фила. — И откуда только такие берутся…» — Илья, — Фил вдруг махнул рукой, приманивая Муромова к себе, — тебя тут лицезреть хотят. Подойди сюда, поздоровайся. А вот тут, видел Бог, сдержаться было невозможно. — С кем? — скептически поинтересовался тот, оформляя заказ. — С двумя с половиной подписчиками? — А я сразу, — сочувственно обратился Фил обратно к компьютеру, — сказал вам, что он неприятный, злой, жестокий абьюзе… Не прошло и пяти секунд, как Илья, мгновенно растеряв всю свою сонливость, реактивно метнулся к столу Черных, уселся на ручку кресла прямо напротив вебки — какая непозволительная наглость, — без всякого стеснения и совести вытеснив из кадра хозяина стрима, и продемонстрировал подписчикам своего одноклассника свою почти-самую-милую-из-всех-самых-милых улыбку. Растрепанные после лежания на кровати волосы лишь добавляли баллы к его карме и самому естественному очарованию. — Это все ложь и неправда, потому что он всегда пытается очернить мою светлую и безоблачную репутацию. А вы думаете, как Черных поступил в одиннадцатый класс? Исключительно с помощью своих связей… и, пожалуй, лишь немного из-за аттестата и харизмы. — А ну-ка кыш с моего неприкосновенного седалища, жалкий королевский шут, — Фил попытался пихнуть его из кадра, но, как и ожидалось, Илья ему не уступил — во всем, что касается общественного внимания, он всегда был первым. — Еще раз попытаешься меня скинуть, и я перемещусь к тебе на колени, — будничным тоном пообещал Муромов, сделав свою улыбку еще более милой и — параллельно — еще более угрожающей. — Еду мне покупаешь, грозишься сесть на колени… — хмыкнув, перечислил Фил, — и тебе не кажется, что здесь что-то не так? — А тебе не кажется, что перед тем, как увеличивать градус гейства на стриме, стоило бы замьютить микрофон? — Градус гейства тут повышает одно лишь твое присутствие в кадре, Илюш, выше ста он уже не поднимется… — С тобой, знаешь ли, умудряется и до трехсот доходить. Кстати говоря, про именительный падеж слова «трехсот»… Их перепалка могла бы длиться вечность, как длилась уже одиннадцать лет их холодная школьная война (на самом деле восемь, все дети в третьем классе становятся на эту опасную тропинку), но вдруг звякнул донат на сто рублей, на который мгновенно отвлекся Фил. Одновременно с ним звякнул и дверной звонок, предвещающий приятный бонус в виде еды, поэтому Муромов был вынужден слезть с Филового трона и прошлепать в коридор. Это действительно была доставка, а потому Черных, едва завидев приятно пахнущую коробку с пиццей, торопливо попрощался с подписчиками своего Твича, перевел комп в спящий режим и помог Илье разложить все их добро прямо на ковре. — Хикки презирают кухни, — заявил Фил, потирая руки перед коробкой. Он был похож на Кощея Бессмертного, который чахнет над златом, от чего Муромов, не сдержавшись, тихо хихикнул. — Мне кажется, или хикки это немного другая философия? — Хикки это вообще отдельный вид человеческой жизнедеятельности, — деловито поправил его Черных, выхватил из коробки кусок пиццы и с видом самого голодного ребенка (а голодающим он почему-то дразнил Илью) принялся ее изничтожать. Муромову не оставалось ничего, кроме как последовать его примеру — такими темпами, если позволить себе зазеваться еще на пару секунд, можно было вообще остаться без ужина. Стрелка часов неумолимо ползла к роковой отметке, ограничивающей передвижение несовершеннолетних по улице в ночное время. Когда ей осталось совсем ничего до финиша — каких-то там пятнадцать минут — Илья повернулся к Филу, который, наевшись, беспомощно развалился на ковре, сложил на груди руки и включил на телефоне похоронный марш, чтобы усилить драматизм в комнате. Сделав короткий вдох для храбрости, Муромов негромко спросил у трупа своего одноклассника: — Я ведь могу остаться на ночь? — Ага, — откликнулась комнатная мумия (вот и всплыло секундное сравнение с фараоном). — Спать только придется либо у меня на кровати, либо на ковре. Учитывая, что свою кровать я тебе просто так не отдам, выбор между несуществующей гетеросексуальностью и комфортом остается за тобой. В ожесточенной (нет, Илья терпеть не мог сон на полу и заранее знал, что сдастся) борьбе тех самых жалких остатков гетеросексуальности и усталости (Муромов просто пару раз попытался добить наполовину умершего Фила, но тот читерским приемом, щекоткой, одержал над ним верх) победила, конечно же, последняя, а потому Муромов с крайне драматичным видом положил второе одеяло на край кровати. Он посмотрел на свою одежду, затем — на рюкзак, в котором лежала сменная одежда, и уведомил Фила: — Я пойду переоденусь. — Стесняешься? — сощурился в ответ Черных. — Боюсь, остатки гетеросексуальности твое гейство всосет, — съязвил Муромов, показал ему язык и удалился в коридор. Он с видом заправской домохозяйки развесил на бортике ванны свои пожитки, стащил с себя уютную кофту, поежился — отопление в ванной (да и в целом в сентябре) было такое себе, и по коже пробежались противные цепкие мурашки — и принялся натягивать на себя футболку. Звякнуло уведомление телефона. Муромов, пытавшийся в этот момент почистить зубы, удивился и подавился клубничной пастой «Доктор Заяц». Он всегда оставлял телефон на беззвучном, за что получал бесконечные нагоняи от вечно тревожащейся матери, а для того, чтобы отключить этот режим, нужно было проделать достаточно запоминающиеся манипуляции в виде снятия чехла, перемещения переключателя и обратного надевания защитного кейса. Илья беспокойно оглянулся вокруг (ага, прям скрывался в ванной таинственный переключатель айфонов) и разблокировал телефон. Висело всего-навсего одно уведомление: [Прогуляемся по крыше? Это, если что, твой старый знакомый… кумихо, да?] Наверное, далеко не один человек мог догадаться до того, чтобы так сомнительно себя подписать, но лишь один человек мог позволить себе на полном серьезе это отправить, и даже интуиция Ильи поддерживала теорию о том, что сообщение прислал не кто иной, как его старый лисий знакомый. Здравый смысл, который уже находился в полудохлом состоянии, всячески умолял своего хозяина остановиться и не отвечать, однако авантюризм и желание найти для себя еще больше приключений, как и всегда, оказались сильнее, а потому Муромов быстро напечатал в ответ:

[ты хоть знаешь, где я сейчас нахожусь, безнадежный романтик?]

[Конечно, пф. Поэтому я и предложил тебе свидание на крыше — у Фила в подъезде чердачный замок сломан.] В памяти Ильи услужливо раскрылась статья с открытого урока по профилактике подростковых преступлений, когда участковый вкрадчиво объяснял старшеклассникам то, как, что и почему им могут припаять за сломанные двери многоквартирных домов, а рядом со статьей неиронично материализовалось лицо злополучного Арсения. Следом за этим вспомнилась невеселая родительская присказка — «а если твои друзья с крыши прыгать будут, ты тоже прыгнешь?» Илья, видимо, прыгать будет, раз вытянул из своего рюкзака Даши-путешественницы теплое худи, натянул на футболку сначала его, затем, в коридоре и уже не на футболку — ботинки, бесшумно вышел из квартиры, перед этим самым хитроумным образом прикрыв за собой дверь ванной, и уже через несколько минут он толкнул иссохшую чердачную дверь и вышел на скользкую после дождя крышу. С первых секунд его чуть не столкнул вниз встречный ветер — теплый, осенний, мягкий, но, зараза, ужасно сильный, чьи порывы рвали сохнущее постельное белье с балконов и пытались погнуть старые-престарые телевизионные антенны. Годы профессионального избегания родительских объятий (а это, знаете ли, высокое мастерство) позволили Муромову спешно, но крайне изящно выровнять свое положение в пространстве и полностью опереться уже на две свои конечности, а не половину развязанного ботинка. Под ногами с каждым осторожным шагом с протяжным скрипом изгибалась железная крыша, на которую уже давно набежала легкая коррозия. Как бы тихо Илья не старался ступать по и без того небезопасной поверхности, резкие визги металла все равно заставляли его вздрагивать и морщиться. Крадущиеся шаги Кэцу в свою очередь были похожи скорее на вибрацию, с которой по полу крадется кот, но никак не напоминали то, что издавала крыша под ногами Муромова. Илья ни разу еще не слышал таких человеческих шагов. Он с удивлением понял, что в прошлый раз от чужой ходьбы вообще не услышал ни единого звука — настолько тихо театрал передвигался по крыше его дома. В том, что это был именно он, сомневаться не приходилось: мало какая живая душа захотела бы добровольно покорять шиферные Эвересты в глухих потемках. — Если бы у меня был с собой нож, я бы тебя пырнул, — недовольно заметил Илья, когда фигура лиса оказалась прямо напротив него. Знакомая маска выглядела немного зловеще, когда точечные капли воды на ее поверхности мягко преломляли неоновые цвета местных вывесок, и Муромов неосознанно отступил назад. — Какое счастье, что у тебя не было с собой ножа, — наигранно-радостным голосом Кэцу попытался изобразить свои впечатления от несказанного веселья, но Илья уже успел обиженно надуть щеки. — Зная твою неуклюжесть, твоя попытка нападения обернулась бы твоей смертью по неосторожности и моей смертью от сильной кровопотери. Зато как мило — мы бы умерли в один день. Силуэт Кэцу был очерчен лунным светом четко по контуру: четко по контуру шла серебристо-белая растушеванная дымка, четко подчеркивали его фигуру темные очертания, а сам он своей позой и внешностью вызвал сомнительные ассоциации с мультиком «Черный плащ». Илья старался не любоваться им, но выходило это откровенно плохо — полные любопытства глаза то и дело фокусировались на совсем не положенном им предмете. — Слышал, ты читал фанфики, — осторожно начал он, когда смог наконец избавиться от волшебного зрительного плена. — Слышал, ты зачем-то отказался от большого куша в ментовке, — улыбнулся в ответ Кэцу, и Муромову вновь почудилось, что маска ему подмигнула. «Надо начать принимать что-то от галлюцинаций, — твердо решил Илья. — Иначе я в могилу к тридцати съеду.» — И как, понравилось? — издевательски поинтересовался он. — Занятное вышло чтиво. Некоторые даже на эмоциях прокомментил. Да и разве не ты ли написал про мое граффити, а? Посеребренная, точно покрытая сахарной пудрой луна, превратила окружившие ее облака в подтаявшую сахарную вату. Они уже не были такими воздушными, как изначально, но своей прелести по-прежнему не утратили и продолжили превращать лунный свет в нечто более удивительное, чем отражения в лужах. Илья вытянул вперёд руку и зажмурил глаза, будто старался поймать облако, но оно оказлось проворнее и мигом скрылось за лунным кружочком. — Как романтично-о-о, — сладко протянул, зевнув, Кэцу, обернувшись к небесному светилу. — Мы похожи на сцену из «Леди Баг». — Хм? — Илье пришлось оторвать взгляд от гипнотического ночного неба и вновь вернуться на самую страшную арбиту Кэцупритяжения. — Ну как же? Я — прекрасный и очаровательный Кот Нуар, который скрывается под маской и спасает в свободное время любимый город, а ты — неуклюжая Маринетт, которая вечно поскальзывается на крышах, заслужила статус «Мисс Неуклюжесть» и тайно в меня влюблена. Получив на последних словах неприятный тычок под ребра, в каком очень плохо была сокрыта надежда Ильи на трагическое падение, Кэцу недовольно ойкнул и возмущенно уставился на Муромова. Тот, сладко улыбнувшись, как ни в чем не бывало вернулся к наблюдению за небесными светилами. Помолчал немного, понял, что не доставать театрала было скучно, и поэтому все равно шутливо спросил: — Что, у тебя тоже есть квами в виде хитрюжной лисы? — Ага. Ты. Илье снова показалось, что маска ему подмигнула, и он мысленно вспомнил одну из молитв детской библии. Ну, на всякий случай. — Можно тебя поцеловать? — Что, прости?.. Илье показалось, что это было такой же несусветной глупостью, как и придуманные его мозгом изменения статичной маски кицунэ, как и проскальзывающее по телу статическое электричество, когда Фил улыбался ему, как и… Страшно было даже переспрашивать — это действие получилось скорее машинальным, настолько Муромов удивился тому, что услышал. Однако Кэцу, которого собственная просьба явно не смущала, был его полной противоположностью.Он расслабленно переступил с места на место и спокойно повторил: — Я хочу тебя поцеловать. Можно? «Нет», — подумал Илья, мысленно представляя, как он отходит назад, поворачивается и возвращается в квартиру Фила через чердачную дверь. Это должен был быть отказ, который наглухо закроет все пути подобраться к нему извне, заколотит доску на окошке с сомнениями в его ориентации, заварит дверные проемы его взвешенным решением восстановиться и отдохнуть. Секундный отказ, который ничего не разрушил бы, но поставил бы крест на романтике — это то, что ему, мальчику с покалеченной психикой по-настоящему нужно было в данный момент, и то, что этот самый мальчик пытался старательно игнорировать на протяжении всегда. — Я боюсь прикосновений, — зачем-то сказал Муромов. «Я боюсь прикосновений» не значило «нет». — Я могу тебя не трогать, — невозмутимо — его что, вообще ничего не смущало? — ответил Кэцу. — Или спрашивать, чего ты хочешь. Мне просто интересно. — Мне тоже много чего интересно, но я же не предлагаю Филу целоваться, ну… — А хотелось бы? — Конечно же нет, — возмутился Илья. — Это просто возможная перспектива, если все девушки и парни мира вдруг скажут мне идти к черту. — Ты переводишь тему, — напомнил Кэцу. — Можно или нет? Согласно первой же статье по запросу «авантюризм» ему давалось крайне занятное определение. Он назывался «влечением к сомнительным предприятиям, рискованным подозрительным действиям, мотивированной склонностью к эмоциональному разнообразию, острым ощущениям, ярким впечатлениям». Илья так и не понял, каких именно ярких впечатлений ему когда-то не хватило в жизни, потому что последние несколько лет собственное сознание садистски таскало его по увлекательному аттракциону из серотониновых ям и депрессивных ухабов, но тяга к этому самому авантюризму в нем появилась спонтанно, необъяснимо и странно, раз он просыпался в его голове ровно в те моменты, когда стоило либо промолчать, либо ни за что в жизни не делать то, что могло принести ему эти самые яркие впечатления. Иными словами, просыпался он именно тогда, когда жизнь заставляла Илью сталкиваться с театралами. По этой странной причине Кэцу завладел не просто его интересом, не амбициями или стремлениями — Кэцу удалось полностью подчинить Илью целиком, даже не прикладывая к этому особенных стараний, и та химия, которая резко появилась между ними, казалась слишком особенной, чтобы говорить ему «нет». — Можно. Но если будешь спрашивать. Бог создал Фила, Бог спас Илью от падения со стула, и именно Богу было дано видеть: адекватное (все еще!) сознание Ильи этого «можно», этого глупого слова, которое могло испортить кропотливую ювелирную работу над эмоциональным равновесием, не хотело. Этого хотел кто? Правильно, этого хотел некто на букву «а», которого на вечеринку даже не звали. — Но для этого тебе придется закрыть глаза, потому что мне нужно снять маску. Голос Ильи нервно подрагивал, делая некоторые звуки в его голосе настолько неестественными, что он походил на впервые напившегося школьника, который связно пытался объяснить матери причину перегара. Еще бы — не каждый день Муромов с ходу соглашался на предложения поцеловаться. — Все еще тайная тайна? — Именно, — хмыкнул Кэцу. Он подошел ближе (его жертва просто стоически сохраняла свое самообладание перед человеком, которым буквально безостановочно любовалась до этого все время) и аккуратно надел на голову Ильи капюшон. Сердце Муромова восхищенно затрепетало, когда он почти случайно заметил то, как аккуратно это делал театрал, чтобы избежать любых соприкосновений. «Мы не будем влюбляться, — убедительно произнес мозг. — Ну или как обычно словим краш и будем методично трахать себе мозг тем, что будем представлять теоретические счастливые отноше…» Илья почувствовал, как мягким покрывалом теплая флисовая подкладка осторожно накрыла его глаза, и чужие пальцы — чужие пальцы, которым почему-то он доверял и воле которых зачем-то подчинился вопреки своим идеалам — сжали уголки капюшона таким образом, чтобы тот случайно не сполз вниз. Одолженные у Фила попытки сгладить свое невероятное смущение шутками уже не справлялись со своей задачей, потому что Муромов уже плавился сильнее сырка «Дружба» на раскаленной сковородке. — Вау, это «Пятьдесят оттенков серого»? — Нет, ну раз уж на то пошло, — послышался рядом тихий шепот Кэцу, — то, пожалуй, «Назови меня своим именем». Теплая ночь, ты, ассоциирующийся с персиками… — Там были абрикосы, — почему-то поправил Илья. Мысленно выругался: странно было так спонтанно, хоть и не вслух, признаваться себе в том, что он не только посмотрел фильм, но и книгу зачем-то прочитал. — Это важно? — Конечно. Иначе твое сравнение не засчитают на ЕГЭ по литературе. Только это произведение, пожалуй, лучше не цитировать… Пальцы Кэцу вдруг сжались слишком сильно, и Илья физически почувствовал резко усилившееся натяжение капюшона. — Подержишь сам? — попросил театрал. — Капюшон не свечка, справлюсь уж. Те самые пальцы, что совсем недавно сжимали его капюшон, соскользнули вниз, и Илья мгновенно ухватился за «уголки» сам. Желание сохранить конфиденциальность Кэцу было необъяснимым и нелогичным (особенно-то для человека, который ведет паблик по их разоблачению), но влияние мультсериала Томаса Аструка по всей видимости оказалось сильнее. — Есть еще какие-то пожелания? А то мало ли, разочаруешься еще… — Никаких поцелуев с языком, — буркнул Муромов. В его личном списке предупреждений было еще триста семь пунктов, но ему справедливо показалось странным озвучивать их все вслух. — Это противно. — А с рукой в штанах? — Если в своих, то ради всего святого… Илья ощутил, как теплый кончик чужого носа коснулся его щеки, но не дернулся, не поморщился, не попытался оттолкнуть от себя другого человека, как он делал обычно, а, напротив, почему-то расслабился и сам закрыл глаза. Его привычка облизывать нервно рот, по-кошачьи высовывая кончик языка, сделала губы Муромова очень мягкими, и первые секунды поцелуя оказались похожими на резкое падение вниз, когда сухие губы Кэцу едва-едва, тестируя Илью на реакцию, быстро поцеловали его в первый раз, и, не почувствовав сопротивления, уже основательно поцеловали излишне любопытного авантюриста с рыжими волосами. Дыхание давно отвыкшего от такой романтики Ильи оказалось мгновенно сбито, и он, почувствовав чужие сухие губы — обветренные от бега по крышам и улицам — зачем-то поддался давлению театрала и податливо приоткрыл рот, разрешая себе издать звук, очень отдаленно напоминающий стон. В нем, в ехидном и насмешливом Кэцу, вопреки этому образу прямолинейного дурака не было агрессивного напора. Чувствовалось, что в любой момент он был готов отступить, и это создавало вокруг Ильи настолько сильный купол безопасности, что он находился в опасном шаге от того, чтобы разрешить трогать себя как угодно, сколько угодно и где угодно — лишь бы это ощущение защищенности никуда не уходило от него. У него имелся опыт отношений, который по большей части был катастрофически неудачным, и последние из них закончились не так давно, чтобы начать скучать по физической близости, поэтому единственным объяснением такой своей реакции на самый обычный бесстрастный поцелуй Илья считал именно комфорт, созданный Кэцу. Правильно, правильно когда-то говорила Кира, когда журила его за одни из отношений: добавьте всего одну каплю заботы к человеку, который никогда ее не ощущал, и он станет… Напоследок Кэцу зачем-то поцеловал Илью в щеку и отступил назад: увеличившееся расстояние между ними Муромов почувствовал благодаря исчезновению источника очень приятного тепла. Сам он тяжело дышал, постоянно хотел трогать свои губы (будто Кэцу мог их украсть, ага) и напряженно думал о бренности своего бытия, заново расставляя в голове все приоритеты. «Выполнение операции возможно лишь с правами администратора», — заявил ему собственный же мозг на попытку прекратить навязчивые мысли о том, насколько приятно было секундно раствориться в ком-то другом. Илья шумно втянул в себя воздух и ощутил на языке вкус сумерек — остывший воздух пах по-особенному хорошо — и зубной пасты. «Доктор Заяц», кстати. Детская. — Ну я, пожалуй, пойду, — голос Кэцу резко вытянул Муромова в происходящую вокруг него реальность. — Приятно было повидаться. Спасибо, что разрешил тебя поцеловать. Илья отпустил уголки капюшона, и внезапно яркий лунный свет немного ослепил его. — А что было бы, если бы не разрешил? Кэцу помедлил с ответом, но и не попытался уйти, хотя Илье подумалось, что вполне в его характере был бы безмолвный побег с места преступления. Маска кицунэ не дергалась, не менялась и не ехидничала, и Муромову внезапно захотелось ее потрогать. Просто так, без причины. — Тогда мир потерял бы твое самое спокойное лицо, — вдруг ответил театрал. Илья удивленно моргнул — очень уж часто он удивлялся за этот вечер, — но, когда он вновь открыл глаза, Кэцу уже подошел к краю крыши, и подходить для очередного вопроса было жутко неловко. Мысленно отшутив положенную шутку про суицид, Муромов направился к чердачной двери и спустился к Филу на этаж. Он постоял пару минут у двери, раздумывая над произошедшим, дотронулся-таки до губ (Кэцу их все же не украл) и только после этого зашел в квартиру. Показательно хлопнул дверью ванной, мол, вышел, снял толстовку и прошлепал в комнату. Фил уже лежал в кровати и что-то скроллил в телефоне. Заметив Илью, он слегка сощурил глаза, но ничего не сказал. «Мне бы тоже показалось странным сидение в ванной в течение ста часов», — напомнило Муромову сознание. Пришлось соглашаться. Он лег на кровать, почти идеально повторив Филову позу для похорон, натянул на себя второе одеяло и скатился на самый край кровати. Комментарии не заставили себя ждать: Фил, видимо, понял, что Илья до сих пор жив, и не отказался от заманчивой возможности над ним поиздеваться: — К серому волчку? — От тебя подальше, — эмоций на парирование атак у Ильи не осталось. Он натянул одеяло на нос, закрыл глаза — веки почему-то нервно дергались то вверх, то вниз — и постарался успокоить агрессивные мыслительные процессы. Это был всего лишь Кэцу.

Это, возможно, был парень из его школы.

…Это, возможно, был его одноклассник.