хабитанты питерской мглы

Илья, стоя напротив любимого маминого зеркала, всячески издевался над его преклонным возрастом и корчил самые идиотские рожицы, на которые только была способна его извращенная фантазия. Отражение самого наглого после Фила лица в латунной раме, отполированной до противного глянца (пыль с которого приходилось протирать почему-то Муромову, а не матери), было растянуто в разные стороны, из-за чего казалось, что мальчишка являлся скорее злобным гномом, чем не менее злобным старшеклассником, силком затащенным на ежегодное мероприятие по пропаганде алкоголизма, важности человеческого благосостояния и культа личности коучей-психологов из высшей тусовки. Это был почти такой же квест на выживание, как и с отцом, только на сей раз значительно более редкий, долгий и связанный уже с матерью и, как ни странно, ее любимой свекровью. Вообще, само это мероприятие, если учитывать отношения между родственницами, было крайне бесполезным хотя бы потому, что из года в год повторялось ровным счетом одно и то же — Илюша во фраке, испепеляющие взгляды между мамой и бабушкой, одна противная подруга с ребенком со стороны мамы и одна подруга со стороны бабушки уже со своим внуком (чаще — внучкой, просто у подруг матери почему-то была конкретная тенденция именно на девочек), какой-нибудь ресторан с заявкой на русский Мишлен и уже традиционный для Ильи марафон по получению скоростного удовольствия. Насколько странно это звучит? Да. Насколько это звучание соответствует реальности? Да. Пиджак, который Илья надевал последний раз на выпускной в девятом классе, ужасно стягивал плечи, но бабушка так сильно ценила его за чехословацкое происхождение, что ради ее благоговения приходилось терпеть этот легкий — уж по сравнению-то с ее гневом — дискомфорт. Вся эта напускная фамильярность в его образе никак не вязалась с настоящим характером, но что-то менять Илье категорически запрещали, ссылаясь на нарушение традиций. Белый верх, черный низ, начищенные туфли, убранные волосы («Вот что ты как обормотище какое-то, что за вид?») — все это было катастрофически отягощающим и невыносимым как для его высокоразвитого чувства стиля и самоуважения, так и для ментального состояния. Намокшая челка, за которую ему обязательно влетит от бабушки, потому что дольше пятнадцати секунд ее не могло удержать ни одно фиксирующее средство, постоянно липла ко лбу, от чего Муромов раздражался, фыркал, ворчал и закатывал глаза, а мать, прекрасно слыша активное негодование ее задержкой, нисколечко не спешила и лишь звонко цокала каблучками по коридору. Этот звук всего за три минуты начал вызывать у Ильи нервный тик и дерганье глаза, и вскоре бедный мальчик вообще дошел до такой фантастической степени раздражения, что начал кривить губы всякий раз, когда видел алеющий подол маминого платья. Тут, наконец, родительница соизволила почтить его своим присутствием и показалась в коридоре уже в шубе, что скостило время ожидания еще минут на десять. — Я потеряла вельветовую помаду, — вытягивая губы перед тем самым несчастным зеркалом, капризным тоном пожаловалась она сыну, который в душе не разбирался в косметике. — Меня заранее раздражает, что твоя бабушка опять будет придираться к сочетанию цветов, если они будут различаться между собой хотя бы на полтона, как было в прошлый раз. Вот скажи мне, зачем мы каждый год ходим на этот бальзаковский шабаш, а? Муромов, услышав негодование в материнской тираде, невольно усмехнулся. «Бальзаковский шабаш» был, кажется, именно ее инициативой, от которой женщина, осознав свою ошибку, уже несколько лет тщетно пыталась откреститься, а Илья в этом спектакле раз за разом оказывался всего лишь жертвой беспощадных обстоятельств, поэтому у него осталось лишь святое право осуждать и издеваться, и он активно его использовал. — Мы ходим на шабаш, потому что в вашей с бабушкой локальной войне вы все никак не можете поставить точку. А еще ради моего любимого чехословацкого пиджака, конечно. Надо же его, в конце концов, хоть куда-то выгуливать. — Опять издеваешься? — мать, вздохнув, скосила на сына подозрительный взгляд. Каждый раз Илья без всякого удовольствия отмечал огромное количество их внешних сходств, начинающихся с заметной копны ярких рыжих волос и заканчивающихся одинаково стальной интонацией при раздражении, но все равно невольно радовался тому, что от отца ему достался разве что цвет глаз и самую малость скверный характер. Он повернул голову в сторону, избегая осуждения в материнских глазах, и только тогда ответил: — Нет, конечно, ты чего? Пиджак же потрясный. Что-то (опыт или простая интуиция — загадка) смутно подсказывало ему, что это навязчивое осуждение будет преследовать его весь вечер. Заранее не выдерживая предстоящего ивента, Муромов помахал матери рукой, развернулся в сторону двери и отправился ожидать ее в парадную — продолжать преть в куртке у него не осталось ни сил, ни желания.

***

Илья с неприкрытым безразличием рассматривал людей, собравшихся за столом, и непроизвольно постукивал пальцами по скатерти, от чего, следуя за его навязчивыми движениями, по пальцам сползали кольца и сталкивались между собой с негромким, но раздражающим шумом. Бабушка взглянула на него исподлобья — так, чтобы не заметили остальные гости, — неодобрительно качнула головой и с новой радушной улыбкой продолжила расспрашивать кого-то о работе в МФЦ. Она терпеть не могла любовь внука к украшательству, считая это вульгарщиной, но что ему еще оставалось? Любовь к всевозможной бижутерии у парня появилась не с потолка, и он часто шутил про скрытые цыганские корни: у матери была просто огромная шкатулка со всевозможным золотом, а сама бабушка никогда не приводила их в рестораны без пафосных хрустальных люстр. К концу каждого из вечеров с родственниками Муромов с мольбой в глазах надеялся на то, что у какой-нибудь такой граненной громады наконец сломается крепление, и его мучения закончатся чуть раньше положенного, но рыжие волосы, как выяснилось за восемь лет, шанс на удачный заговор не повышали, а потому Илья обзавелся стратегической привычкой заранее оценивать опасность всех игроков ивента. Сегодня в его внимании оказались лишь три человека: любимая матушка, чье осуждение, оправдывая все ожидания, просачивалось в каждом движении и вздохе (хотя, возможно, на почве подготовки к экзаменам Муромов все-таки умудрился поехать крышей и теперь сомневался во всех окружающих людях), бабушка, потому что ее никогда нельзя сбрасывать со счетов раньше времени, и незнакомый парень, вот уже семнадцать минут неприкрыто и бессовестно разглядывающий Илью снизу доверху. Девчонка, ожидаемо оказавшаяся протеже маминой подруги, мальчишку не заинтересовала — ее попытки строить глазки обоим парням за столом выглядели если не жалко, то как минимум провально. Ее мать, непосредственно мамина подруга, Илье не была нужна и подавно, а бабушкина сердечная знакомая угрозы не представляла во многом потому, что из всех Муромовых ее интересовала только старшая представительница семейства. Собственно, по этой причине юный властелин колец с чистой совестью пропустил мимо себя всю информацию о них, включая имена, и теперь заинтересованно косился лишь на парня. Как бы незаметно он не пытался это делать, Илья постоянно сталкивался с насмешливым взглядом глаз-щелочек, становящихся еще уже от поистине кошачьей усмешки владельца, и старался не надувать щеки — все-таки, в конце концов, он серьезный молодой человек, а не какое-то посмешище, хотя, по заверениям Фила, одно другому никогда не мешало. Интерес внука к новой персоналии очень кстати отметила бабушка. Она отвлеклась от увлеченного обсуждения литературного клуба, вполоборота повернулась к улыбчивому парню и — Муромов искренне поразился тому, как неожиданно и гармонично в ее голосе сочетались девичье кокетство и твердая субординация — представила его остальным: — Тамерлан, один из лучших студентов факультета востоковедения. Я давно хотела познакомить вас лично — в конце концов, в этом году ты тоже будешь поступать, и тебе, разумеется, не мешало бы проконсультироваться с обучающимися насчет вступительных испытаний и кафед… Полуприказной, лениво-властный, привыкший к беспрекословному подчинению тон ее голоса, на корню пресекающий возможность выразить хотя бы малейшее несогласие, заставил Илью прямо-таки сгорбиться над тарелкой с картофельным пюре, потому что мозг, почувствовав давно забытое чувство слепой уязвимости, мгновенно среагировал на него подкатившей тошнотой. В памяти, взъерошенной этой отвратительно знакомой интонацией, мгновенно всплыл сломанный смычок, крики, на которые приходили заинтересовавшиеся соседи, и собственное заплаканное лицо — разве что на пару лет помладше, — отражающееся в заляпанном зеркале чередой грязных разводов. Муромов не мог в открытую выступить против бабушки; сделай он такой нахальный выпад, бронзовый канделябр действительно мог бы стать оружием массового поражения, а сам мальчишка — вечной содержанкой, потому что спонсорство от отца прекратилось бы на веки вечные. Именно по этой причине Илья, как и в тысяче других подобных ситуаций, нашел самого слабого и обзавелся враждебностью по отношению к ни в чем не провинившемуся Тамерлану. Маленькое воплощение пассивной агрессии, неосознанно фильтруя праведный гнев до самой ядреной кислоты, невинно сделал вид, что бабушкиного студента попросту не существует, и обратился с вопросом именно к ней: — Мне всегда казалось, что проректоры весьма далеки от обычных студентов. Чем отличился этот? Илья как никогда рассчитывал на свою наглую провокацию и не ошибся в ставках: бабушка мгновенно потеряла свой напускной шарм и уже собиралась было выставлять ему новые претензии, как в диалог — что, собственно, рыжеволосый инициатор рано или поздно ожидал увидеть — мягко ввязался сам Тамерлан: — Мне кажется, наше общение началось не с той ноты. Позволь представиться — меня зовут Тамерлан, но в основном я вообще Тимур или Тэм. Студент факультета востоковедения, направление — корейская филология, третий курс, подрабатываю игрой на гитаре со своей кавер-группой и иногда гастролирую по общажным вечерам. Если ты хочешь пошутить про мои узкие глаза и их связь с востоковедением — я из Астаны. Учусь тут как иностранный студент. Еще вопросы? То, как бодро парень протараторил эту краткую выдержку из своей биографии, заставило Муромова усомниться в том, что он находится в обычном ресторане, а не на каком-нибудь низкобюджетном ток-шоу — оставалось лишь определиться между «Сердцами за любовь» и «Званым ужином». — Да уж, — буркнул он в ответ, посчитав ненужным представляться в ответ. — Никогда не думал, что судьба приведет меня к знакомству с потенциальной фанбазой к-попа. Муромов сделал это весьма поддевающее замечание далеко не за узкие глаза — его уровень интеллекта, боже упаси, пока что был значительно выше Мещеряковского. Он вспомнил, что уже видел Тамерлана на олимпиаде то ли по немецкому, то ли по английскому языку, потому что именно к нему ручейками стекались выходящие из аудиторий девчонки — на рюкзаке у тогда еще будущего востоковеда болталось около двух десятков разнообразных значков с представителями корейской культуры. При виде того оккультного собрания Илья лишь посмеялся и ушел домой, мысленно оценив гениальность подобного способа знакомства. Однако скажи ему кто-нибудь, что через пару лет он будет сидеть с кумиром молодежи за одним столом… — Расистские комментарии? Голос Тамерлана охладел настолько сильно, что Илья отчетливо почувствовал мурашки, забытые им с последних экзаменов, которые полномасштабными табунами сбежали по предплечьям к запястьям. Парень еле удержался от того, чтобы отгородить себя от чужой агрессии руками, просто-напросто закрыв свое лицо — природные избегающие механизмы защиты прекрасно соответствовали его социофобии. Бабушкин студент, однако, заинтересовал его куда больше, чем Муромов предполагал изначально: та прохладца, с какой Тамерлан теперь смотрел на Илью, будто бездарная реплика импрессионистской картины за спиной рыжеволосого парня интересовала его в стократ сильнее, необъяснимым образом вызывала у юного провокатора странное спортивное желание то ли выбесить бедного студента еще сильнее, то ли, напротив, завладеть его вниманием целиком и полностью, частично посягнув даже на некоторые моральные устои. Тамерлан с преувеличенной охотой (все еще злился) отозвался на просьбу рассказать о достижениях и, одухотворенный интересом бальзаковского сообщества, принялся вещать свою биографию девятилетней давности. Мамина подруга и ее дочь, судя по их одинаково обескураженным лицам, вообще не понимали, с какой целью они здесь находятся. Семейство Муромовых же, как им и полагается, повело себя неоднородно: бабушка, проникшаяся актерской игрой, слушала студента с удовольствием, мать — вполуха, Илья — с сокрушительным безразличием. Его абсолютно не тронули трагичные рассказы о родителях и долгом тернистом пути, но зато вниманием парня почему-то вновь завладели глаза-щелочки. Присмотревшись, он отметил, что в них совсем не отражался свет. Плотный черный цвет не заботили даже хрустальные махины с хитрейшим преломлением света. За то время, пока Муромов беззастенчиво пялился на Тамерлана, по его радужке не пробежало ни единого блика. Чуть менее черными, когда взгляд потенциального шпиона пополз дальше, оказались разве что наспех приглаженные волосы (наспех, потому что Илья, опираясь на свой опыт, мог с идеальной точностью определить халтуру в укладке), едва поблескивающие на свету из-за своей неестественной гладкости. Парень не без зависти разглядывал ровно очерченные скулы, острый подбородок и тонкую линию губ, казавшихся неприязненно поджатыми — вот как вообще можно быть настолько красивым и настолько противным одновременно? Холодность в его внешности подкреплялась не только полным равнодушия взглядом и четко вычерченными чертами лица, но и максимально светлой, почти фарфоровой кожей. Если бы Муромова спросили, какова была первая его ассоциация с Тамерланом, он ответил бы без промедления — Кай из «Снежной королевы». Разве что без Герды. Наряду с бесценной аббревиатурой ПДМД в жизни Муромова существовало еще одно немаловажное сокращение — ПБИМП, которое, в отличие от своего собрата, имело устоявшуюся расшифровку и Ильей было горячо любимо. Кира ради забавного звучания сокращала его до «БИМП» и, закатывая глаза, вечно упрекала парня в том, что такие развлечения приводят прямиком в центры по лечению другой аббревиатуры из четырех букв — ЗППП — но тот клятвенно уверял ее в своей асексуальности, выведенной на картах Таро, опыте и психологических травмах. На самом деле, в кармашке его рюкзака все еще валялись презервативы (мало ли, вдруг Ивангай воскреснет и в моду вернется кондом челлендж), но Муромов сильно сомневался в том, что они понадобятся ему в ближайшие девяносто лет. Сама суть ПБИМПа заключалась в том, что на Ежегодной Садистской Вечеринке Имени Его Бабушки он выбирал себе цель и, избавляясь тем самым от скуки, весь вечер пытался утянуть ее на сторону зла и разврата. Сегодня дочь маминой подруги, которая поначалу даже имела все шансы стать таргетом, его не интересовала — по ее глазам было видно, что ему даже в теории светит только «недолгосрочный перепихон в туалете» по классификации всех возможных исходов, а венерические заболевания и низшие желания Илью просто-напросто не интересовали. То удовольствие, какое он хотел получить, заключалось далеко не в растянутых поцелуях и неприлично обнаженных телах; его удовольствие целиком и полностью сконцентрировалось в долгом-долгом упоении чужим помутившимся взглядом, взглядом человека, полностью теряющего над собой всякий контроль — как и физический, так и моральный — а потому отдающегося ему, Муромову, во власть, что пробуждало в нем самые низменные потребности: тягу к безусловному обладанию, феодальные устои и воспоминания о «Домострое». Книжки по флирту, созданные для юных безнадежных особ, наверняка ужаснулись бы вульгарными способами Ильи заполучать мужские сердца. Он давно выяснил: если девчонки еще хоть как-то были падки на интеллектуальную составляющую, то парни, какими бы умными они ни были, всегда уделяют больше внимания внешности — а потому на жесты, позы и эмоции Муромов ставил всегда. Да, он выбрал Тамерлана, прекрасно понимая, с каким риском это может быть сопряжено. Неуравновешенный (по глазам было видно), вспыльчивый, самовлюбленный; если самонадеянно предположить, что вся эта афера в случае чего будет играть и дальше, то сюда добавлялось место обучения Тамерлана и «место под солнцем» среди всех студентов бабушки Ильи — набор, целиком и полностью состоящий из красных флагов, который для здоровых детей будет просто-напросто непривлекательным. Однако юный детектив, увы, до статуса психически здорового очень недотягивал, и потому к Тамерлану его тянуло просто с неимоверно упорной силой, будто он поневоле стал препятствием на пути к мечтаниям Ильи о хорошей менталке и успешной карьере. За то время, пока парень наблюдал за поведением студента, он выявил для себя несколько определенно полезных положений. Во-первых, Тамерлан точно не был гетеросексуальным, потому что он подозрительно часто разглядывал Муромова весьма неоднозначным взглядом; во-вторых, эти самые взгляды нередко цеплялись за самые примитивные детали внешности, на которые Илья тут же обратил свое более пристальное внимание, и, в-третьих, ему, судя по всему, многого было не надо — до «перепихона в туалете» он не дотянет, а вот до других интересных вещей из пресловутой книжки по флирту… В голове щелкнула кнопка, включившая в мысли трансляцию сомнительной хорни-подборки. Илья непроизвольно прикусил губу, когда вспомнил некоторые переводы песен из этого плейлиста, и с этого момента в исполнении был приведен самый гениальный на свете план по наиболее кратковременному захвату чужих сердец в стенах культурных учреждений. Муромов то и дело опускал высокий воротник рубашки, обнажая плавно перекатывающийся кадык, и искоса наблюдал за реакцией Тамерлана, чтобы определить примерный диапазон отсутствия его гетеросексуальности. Да, в некоторой степени это был крайне специфичный тест — пожалуй, посоревноваться с ним могли только провокационные вопросы с «Uquiz» — зато крайне показательный, потому что Илье хватило пары минут таких «заигрываний» для подведения итогов. Сначала студент казался относительно сдержанным, и мальчишка едва не уверовал в то, что у него над головой висит проволочный нимб невинности, однако гей-радар Муромова все еще исправно вел свою деятельность. Стоило только всем гостям замолчать ради какого-то тоста за здоровье семиюродной прабабушки, как Илья отчетливо расслышал, что все это время ладошки Тамерлана отбивали весьма нервный ритм по внутренней стороне стола. Началась вторая половина вечера, ознаменовавшая эпоху семейного раскола. Опыт таких мероприятий подсказал Илье, что на окончательное соблазнение Тамерлана у него осталось едва ли больше получаса, потому что стоит бабушке с матерью начать в открытую собачиться, отсутствие парня за столом вряд ли останется незамеченным. Мать ожидаемо начала распаляться на ставшие каноничными воспоминания о своей первой и последней беременности: она рассказывала о том, как тяжело было ей, артистке, одновременно справляться с маленьким гением в утробе и своим талантом, рассказывала о рекомендованной подругой диете с одним бокалом красного вина раз в две недели (в этой ее весьма недальновидной привычке Илья и находил собственные недостатки). Пока все гости были всецело поглощены ее монологом, Муромов не терял времени зря и откровенно кривлялся перед утратившим маску искусственной холодности студентом. Кто же знал, что последний окажется сильнее и перехватит инициативу в свои руки? От того, как медленно и с какой ехидной улыбкой Тамерлан провел по раскрасневшимся губам самым кончиком языка, тело Муромова вспомнило про диагностированную тахикардию и решило, что пульс под сто пятьдесят и упавшее до восьмидесяти на шестьдесят давление — чудное состояние для уютного времяпровождения в кругу семьи. Рука машинально попыталась ухватиться за что-то твердое и относительно устойчивое, но, как выяснилось позже, фужер с шампанским категорически не подходил под эти требования, и Илья трагично опрокинул его себе на коленки, мгновенно схлопотав самый неодобрительный взгляд бабушки. Раз уж ничего твердого под рукой не оказалось, он попытался выровнять дыхание — не вышло. Пришлось контролировать хотя бы то, чтобы не издавать страдальческие стоны, которые можно было смело истолковать совсем на другой лад. Тамерлан, судя по выражению его лица, именно этим и занимался. Пальма первенства в ведении диалога перешла к бабушке. Она, чего Муромов ну никак не ожидал, вместо того, чтобы рассматривать своих слушателей, продолжила в открытую коситься на внука с настолько брезгливым выражением лица, что парень почувствовал подкативший к горлу приступ тошноты. Вместе с ним пришло и ненавязчивое желание удушиться галстуком, и агрессия; с тихим щелчком в его голове отключился инстинкт самосохранения и отсалютовал ладошкой эмоциональной нестабильности. Даже Тамерлан удивленно поглядывал на обоих членов семьи Муромовых, а уж мать-то, у которой Илья нагло отобрал карт-бланш на ссоры с бабушкой, едва сдерживалась от того, чтобы по такому случаю заказать у официанта попкорн. «Мы лишимся финансирования отца, — вразумительно напомнил мозг. — На-всег-да.» «Ну, трасса так трасса», — мысленно смирился Илья. Он, сжимая зубы в улыбке-оскале, словно специально предназначенной для всяких незнакомцев, старался удерживать осанку — «Где твой ровный стан, Илюша?», — на автомате по-прежнему приказывал себе молча утыкаться в тарелку всякий раз, когда бабушка запускала цепочку пространственных рассуждений про политику, старался не касаться ложкой стенок чашки, пока размешивал чай, но внутренним чутьем прекрасно понимал — долго этот фарс ни за что не продержится. Его ладонь нервно скользила по воротнику пиджака, удерживая внимание хозяина на всем, что угодно, кроме Тамерлана, нахально заигрывающего с ним одним лишь взглядом, но парень все равно сдался. С глухим звуком Муромов отодвинул стул, бросил на его спинку бедный пиджак, ни на секунду не позаботившись о его дальнейшей судьбе, по привычке закатал рукава рубашки и, упершись руками в белоснежную скатерть, отправил в сторону своего нового знакомого настолько многозначительный и пламенный вздор из-под томно полуприкрытых век, да еще и игриво облизал при этом губы, — мстил, бесстыдник — что Тамерлан, никак не ожидавший сексуального давления, подавился чаем и уставился на рыжеволосого мальчишку круглыми-круглыми глазами. И мать, и бабушка уставились на Илью одновременно; одна — с полностью шокированным выражением лица, вторая — улыбаясь. Мол, удиви, сыночка, бабушку, отправь ее в последний путь лет так на десять раньш… — Я отойду, — непринужденно сообщил тот, кивком указывая на уборную. — Надо, все-таки, штаны вытереть. — Я тоже отойду, — также кивнул в ответ Тамерлан и полушепотом добавил: — Только, пожалуй, в мир иной. Самым бодрым шагом Муромов направился в сторону туалета, стараясь скрыть подрагивающие в нервном напряжении руки. Ему нравилось, что практически во всех ресторанах, которые выбирала бабушка, уборные были одиночными, пафосными и назывались фразами типа «дамская комната», что добавляло баллов к общему антуражу. Хлопнув дверью (для драмы), Илья влетел в комнату и уставился на собственное отражение. Лучше бы не смотрел — он выглядел, как взбешенный пятилетний ребенок: челка растрепалась до такой степени, что находилась в предсмертном состоянии, глаза опасно поблескивали в весьма интимной полутьме, а губы оказались надутыми и непривычно пухлыми от того, что весь вечер Муромов нервно их покусывал. Илья недвусмысленно посмотрел на раковину. В голове тут же мелькнула веселая мысль об утоплении. В дверь тихо постучали, и парень вспомнил о том, что забыл ее закрыть. Устало ответив «Войдите» (крайне сомнительный ответ для человека, который, вообще-то, стоял в туалете), Илья оперся руками на раковинную тумбу и задумчиво посмотрел на дверной проем. Ожидаемо материализовался не кто иной, как любимый бабушкин студент. Муромов заметил, что у того оказались расстегнутыми верхние пуговицы рубашки, и тихо усмехнулся. — Так что насчет расистских комментариев? — оскалился Тамерлан, словно цель его визита заключалась исключительно в разрешении этнических конфликтов. — Расистские комментарии? — переспросил Илья и, дождавшись кивка, пожал плечами: — Ничего подобного. Просто тоже люблю Чонгука, арми и BTS. Честно. Ну и немного помню ту олимпиаду по немецкому, где ты отобрал мое первое место. — Первое? — фыркнул в ответ Тамерлан, вплотную приблизившись к Илье. — Ты ж аудирование позорно провалил. — Кто бы знал, что в кабинете окажутся дореволюционные колонки… В какой-то момент любимый бабушкин студент, наступавший на Муромова, целиком и полностью притиснул его в угол между раковиной и стеной. Тепло чужого тела, отчетливо передававшееся между тонкими рубашками, скорее не возбуждало, а мягко убаюкивало вкупе с чужим теплым парфюмом, но Тамерлан был другого мнения: он подхватил Илью за талию (мало того, что смазливый, так еще и сильный, вот же черт) и рывком поднял его вверх. Муромов позволил усадить себя на тумбу, мысленно порадовавшись удобству местного смесителя и высоте мебели, скрашивающей чью-то разницу в росте. От его удушающего дискомфорта не осталось ни следа — в зоне досягаемости зрения наконец не оказалось угнетающей бабушки. В ней был разве что Тамерлан, распространяющий вокруг себя концентрацию настолько сильного вожделения, что ее стоило бы опасаться, но инстинкт самосохранения у Ильи отшибло еще до показательного выхода из шкафа перед бабушкой, поэтому именно он первым потянулся к лицу главного фаната к-попа. Боязнь потерять контроль заставила его сначала обвить руками чужую шею, и только потом с опаской поцеловать Тамерлана в первый, пробный раз; тот быстро перехватил инициативу, положил разгоряченную ладонь на сцепленные в замок руки Ильи, а второй аккуратно коснулся его щеки и резко превратил детское касание губами в поцелуй рейтингом повыше, проведя по губам Муромова сначала большим пальцем, а потом — языком. Тот, в ответ издав тихий нечленораздельный стон, выдохнул имя парня прямо ему в губы, запутавшись в согласных буквах, и впился в них с такой жадностью, словно не прикусывал нежную кожу, а собирался оставить ее владельца без губ насовсем. Илью нужно было лишь раззадорить — тот сам спустил ладони с чужой шеи и запутывающимися пальцами расстегнул рубашку Тамерлана еще на две пуговицы ниже. — Ты знаешь, — выдохнул Илья в перерыве между поцелуями, — а я ведь собственник. — Собственник? — тот прозвучал в некоторой степени удивленным, а затем скорее язвительным: — Ты? Милый и невинный мальчик, каким тебя все описывали? — Я, — мило улыбнулся Муромов. — Маленький и коварный обольститель. Он несколько отстранился назад и, уловив в сумеречном взгляде промелькнувшее разочарование, наиехиднейше улыбнулся, потому что в следующую секунду его величество коварный обольститель с такой силой вонзился в нежную кожу шеи Тамерлана, что тот, прежде сдерживавший любые звуки со своей стороны, рвано выдохнул и машинально ухватился за спутавшиеся волосы Ильи. Муромов, ведомый упрямством и интересом, не остановился: под играющую в голове песню «Виа Гры» про зависимость высоты поцелуев от силы любви, он оставлял лилеющие на глазах отметины его агрессии, желания обладать и мести — пусть Тамерлан за намоченные штаны помучается недельку с выбором одежды. «Выиграл», — с удовольствием внезапно подумалось Илье, пока эксперт по к-попу в ответ на синяки пытался стащить с него рубашку. — «Бабушку выиграл.» «Без содержания отца до конца жизни», — недовольно напомнило сознание. «Без квестов на выживание ради денег», — едва ли не вслух простонал Муромов вместе с очередным засосом, испытав от этого осознания чуть ли не больше удовольствия, чем от поцелуев. В кармане завибрировал телефон, попытавшийся, видимо, вернуть Илью к бренной реальности, но тот окончательно отдался во власть устоев легендарного «Домостроя», перешитого разве что на немного грешный мотив: в мир без бабушки, навязчивых мыслей и с чувством великого личностного превосходства.

направляй меня своею рукой

заслони собою от полнолуния…