хабитанты питерской мглы

Как выяснилось немногим позже, писал Фил — скинул православный мем, стикер с букетом роз и донельзя слезливую просьбу скинуть домашнее задание вместе с десятком смайликов в виде сложенных в мольбе ладошек. Этот гений спросил номера по алгебре где-то в девять часов вечера, а получил ответ он и подавно в одиннадцать, когда уставший, но жутко довольный Илья снизошел до того, чтобы записать ему целое видеосообщение с растрепанным собой и нечеткой — руки трясло то ли от недосыпа, то ли от эмоционального перевозбуждения — страницей дневника. Получив ответ в размере еще сорока стикеров с букетами, Муромов предпочел и вовсе не делать кипу однотипных заданий на понедельник, а вместо этого посмотреть с Тамерланом новый сезон «Четырех Свадеб». Неудивительно, что после такого марафона бездарного понижения айкью он проснулся в совершенно никакущем состоянии, еле доволок себя до ванной и опоздал на организованное им же собрание старост на пять минут, потому что не мог найти сменку, висевшую у него прямо перед глазами. Пока он суматошно скакал от раздевалки до актового зала и обратно, запас мелатонина, выработанный за три часа сна, о чем Муромову все утро жалобно пищали часы, трагически иссяк, а никакие способы пробуждения — ни холодная вода, ни спортивное хождение взад-вперед, ни порция вкуснейшего утреннего переругивания с пятиклассниками-курильщиками — не могли помочь ему перестать клевать носом после каждого хоть сколько-нибудь энергозатратного действия. Поэтому Фил, в какой-то момент явившийся со стаканчиком подозрительно знакомой кофейни в руках, в глазах Ильи показался едва ли не самим архангелом Михаилом, сошедшим к нему, бездушному грешнику, с самих Небес — чтобы увидеть сияющий нимб над светловолосой головой, можно было даже не прищуриваться. — Выглядишь удручающе, — резонно заметил Фил, когда Муромов безжалостно вырвал кофе у него из рук. Отсутствие сна настолько притупило нервную систему бедного рыжеволосого ребенка, что стакан температурой градусов так в девяносто не только не вызвал у него безусловного рефлекса с отдергиванием как бы по-прежнему нужных конечностей, но еще и заставил сжать тару с напитком сильнее. Высвобождать стакан из автоматически сомкнувшихся пальцев старосты Черных благоразумно не стал — все-таки умирать на расцвете стримерской карьеры ему не очень хотелось. — Есть немного, — не стал спорить Илья. Он на секунду представил, как странно, наверное, сейчас выглядит — с автоматически закатывающимися-то глазами, хаотичной челкой и маниакальным взглядом в духе «два года на солях» — и мысленно перекрестился, после чего добавил: — Хочется простого человеческого впасть в спячку. Черных, наблюдавший за старостой сложа руки, тихо хмыкнул. — Слушай, Муромов, я сейчас, может, скажу удивительную штуку, но… — Хм? — Не пробовал начать ложиться раньше, а? Муромов, вспомнив о пришедшем посреди ночи уведомлении о чьем-то стриме по Фазмафобии, закатил глаза до такой степени, что они совершили успешный поворот на триста шестьдесят градусов. — И вот как у тебя, Черных, тогда получается высыпаться за несколько часов? Фил начал загибать пальцы с видом главного специалиста школы доктора Комаровского: — Ну, слушай, во-первых, у меня нет кофеиновой зависимости, и я способен спокойно функционировать без этой жижи, которая у тебя, судя по всему, течет уже по венам, что вот ну вообще ни разу не романтично. Во-вторых, у всех стримеров есть особый скилл с ускоренной восстановой стамины. А в-третьих, Илья Михайлович, я бы на вашем месте перестал злоупотреблять олимпиадами по физике и занялся личной жизнью. Тоналка, кстати, просто отпад. — Тоналка? — недоумевающе переспросил Илья. С уровнем его маскировки ни в коем случае нельзя было работать в разведке, потому что практически тут же свободной рукой он ухватился за шею, на которую был положен такой завидный слой косметической шпаклевки, что этот поспешный ремонт из глины и палок вот-вот готов был растрескаться и обратиться прахом. Фил, наблюдавший за поэтапной сменой ярчайших и незабываемых эмоций Муромова, сочувственно покачал головой и дал ему свой скромный бесплатный совет: — Когда в следующий раз соберёшься отправить мне кружочек в ТГ, хоть шарфик вокруг шеи повяжи, ну… — Ради тебя — обязательно. Илья гордо продефилировал мимо Фила, явно пытаясь доказать этим действием собственную независимость от мнения какой-то там подзаборной блондинистой гадалки, в ответ на что Черных издал невероятно показательный кошачий фырк. Тем не менее, последний веревочкой увязался за старостой: тема увечий, побоев и синяков неясного происхождения была для блондина, как для главного сплетника класса (он уступал разве что Корниловой, да и с ней нередко вступал в взаимовыгодную коалицию) неприлично притягательной. — Это тебя так Сменкина побила? Илья остановился лишь для того, чтобы заглянуть в наглые глаза Фила. Помимо тотального отсутствия совести, в них горели бешеные огоньки, да еще и так ярко, будто мем «два года на солях» вставил обоим парням. Взвесив все возможные риски, Муромов буркнул: — Это меня так партнер порадовал. Все, Черных, отвали. «Отвали» и Фил сочетались так же хорошо, как бык и красная тряпка: полуночный геймер моментально трансформировался в сборник мемов про питерские соли и чуть ли не вприпрыжку устремился за Ильей в учительскую. Это многофункциональное помещение совмещало совещательную для старост и учительский «файв-о-клок» — как отмечали забредавшие сюда время от времени старшеклассницы, скорее мангу «BJ Alex» и полуразвалившийся учебник по английскому, потому что сочетание керамического чайничка под хохлому и кальянной колбы, с легкой руки превращенной в вазу для искусственных роз, выглядело поистине великолепно. Фил, само благородство, любезно придержал дверь для биологички и втиснулся в проем вслед за Ильей — того не спасло даже наличие особого электронного пропуска. — Партнер? А чего не партнерша? — Чтоб ты спросил, разумеется. Неужели тебе все еще не выдали премию за тупые вопросы? А, или ты ее так уже отрабатываешь? — Нет, вы только гляньте — вот она, благодарность за то, что я на добровольных началах, в семь утра, в холод и голод пошел в кофейню, чтобы что? Правильно — чтобы мой любимый одноклассник, которому я ничего плохого ни разу в жизни не сделал, вот так вот взял и… Муромов, не обращая ровным счетом никакого внимания на театр одного актера, кивнул старосте параллельного класса (Черных тут же стал строить ей глазки, на что у рыжеволосого парня не нашлось цензурных комментариев, поэтому он решил весьма красноречиво промолчать), привычным жестом провел магнитным ключом по дверце шкафа и выудил оттуда пачку тетрадей с контрольными работами по английскому, при этом ни на секунду не расставаясь со стаканом кофе. Фил, который все это время думал о том, что тетради учителя отдают лишь под страхом смерти, удивленно округлил глаза и немедленно заинтересовался своим старостой гораздо сильнее, чем чужими, пускай и Муромов не флиртовал с ним в ответ. — Может, тебе помочь понести? — Знаю я твое понести, — Илья филигранно закатил глаза, пока, пыхтя, пытался вынести свой скарб за пределы учительской — ему-то Фил дверку явно не подержит. — Твои загребущие лапки свою тетрадь найдут быстрее, чем успеют всю стопку взять, так что брысь отс… Эй, Черных! Фил, полностью пропустив громогласные возмущения старосты мимо ушей (видимо, у них с Муромовым это все-таки являлось поразительно эффективным наследственным качеством), под шумок выхватил из его рук стопку тетрадей и деловитым шагом устремился в класс. Опешивший по началу от такой непостижимой наглости Илья даже не сразу среагировал на столь беспрецедентный факт кражи и пару секунд пытался понять, что именно произошло, а после злобно помчался за одноклассником на своих коротких ножках. Эта великолепная процессия из старосты и его подпевалы выглядела слишком абсурдно для их привычных школьных будней: Муромов бухтел, недовольничал и при каждом удобном случае пытался пихнуть Фила под ребра, чтобы доказать его несамостоятельность и безответственность, на что Черных для виду периодически вздыхал, молчал и делал вид, что существование одноклассника его нисколечко не интересует. Именно такой дружной командой (сохранив, к счастью, Фила в целости и сохранности) они добрались до кабинета английского практически со звонком. Пока Черных клал тетради учительнице на стол, он умудрился попытаться выцыганить бесплатную оценочку за работу грузчиком, курьером и подъемным краном («Ольга Александровна, вы вообще знаете, сколько сейчас весит бумага?»), в то время как Илья молча расписался в списке посещаемости и прошествовал за свою парту. В последствиях употребления кофе значился всего-навсего один негативный пункт, и именно его Муромов сейчас испытывал на себе — в голове царил настолько жуткий хаос, что староста не мог вспомнить даже банальное домашнее задание, тему предыдущего урока и дальнейшее расписание на день. Это замешательство, однако, выступило неким плюсом, но уже не для старосты: неожиданным образом к любимой и, на секундочку, официально приватизированной парте Ильи походкой «Модного приговора» продефилировал Фил и настолько по-свойски плюхнулся рядом, что, признаться честно, Муромов поначалу и не заметил ничего непривычного. А когда все-таки заметил, было слишком поздно — прозвенел звонок. Базовый испепеляющий взгляд Ильи никакого эффекта над Филом не возымел. Напротив, блондин вдруг заулыбался, уже в открытую насмехаясь над своим старостой, сложил на груди руки — точь-в-точь, как это делает обиженный Муромов, вот же чертов пародист — и, что стало последней каплей, на выдохе закатил глаза. Заведенный Илья почувствовал, как начало потряхивать крышку внутреннего чайничка, медленно прикрыл глаза и достал из кармана телефон. Необходимо было срочно успокоиться, потому что мозг Муромова ненавязчиво дошел до того, что в его пенале лежит маленький канцелярский ножик и что убийство не всегда грех — особенно-то в случае с Филом, когда можно по-разумовски оправдать себя очищением мира от скверны. Вдобавок ко всему, пока Илья пытался нащупать телефон, он обнаружил пренеприятнейшее отсутствие наушников. Когда их не оказалось и в кармане рюкзака, парень не выдержал и шепотом выругался: — Да твою ж мать… Фил, старательно обводивший в учебнике английского подрисованные картинке усы, резко обернулся к Илье и наигранно ахнул: — Ста-а-ароста и сквернословит? Господи боже, что это за у-у-ужас… — Я потерял наушники, — хмуро пояснил Муромов и до того резко дернул замок рюкзака, что тот едва не оторвался с концами. Англичанка на фоне чрезвычайно увлеченно рассказывала что-то о симплах, континоюсах и перфектах, но Илье это не было особо интересно — каждый урок он предпочитал проводить в компании Кэти Пэрри, Кириного к-попа и подборки рандомной попсы из «Spotify». Теперь же бессмысленный набор английских звуков казался изумительной каторгой, вдобавок к которой прилагался вечно шумящий Черных: ему постоянно требовалось то найти в пенале какую-то скрепку, то порыться в портфеле в поисках блокнота с котятами, то сыграть с соседом спереди в «крестики-нолики» на спинке его стула. Шуршание настолько сильно бесило Илью, что его желание убить Фила ручкой успешно прогрессировало каждую секунду. — Ну что я могу тебе сказать — царствие им небесное… Черных развел руками и расслабленно откинулся назад, лениво поглядывая на бедного Илью, начавшего потрясываться от злости. Ни курсы правильного дыхания от его психолога, ни собственный самоконтроль уже не справлялись с реакцией на существование Фила, и смерть блондинистого провокатора от шариковой ручки действительно казалась наиболее правильным решением для всего человеческого общества. Угрожающе клацнув по кнопке, Муромов нацелил на одноклассника выдвинувшийся стержень и провел большим пальцем по шее, как бы намекая не особо понятливому Черных на неумолимо близящуюся смерть. Фил пару раз покосился на Илью, потом — на его импровизированное оружие, хлопнул глазами и профессионально состроил лицо человека, общающегося с психически неадекватным ребенком соседей. — Вот ты меня сейчас заколешь, — крайне скучающим тоном заметил он (однако все равно опасливо попятился назад), — а посадят англичанку. Вот оно тебе надо, сухари ей в женскую колонию таскать, а? — Курьера к ней пошлю, Черных, — прошипел в ответ Муромов. — И к тебе на могилку тоже «Яндекс» отправим. — Ой, да брось, какой еще «Яндекс»? У меня ВК Комбо, ты ко мне лучше «Деливери» отправь — так помянуть любимого мертвого одноклассника еще и со скидкой выйдет… — Обойдешься. Лучше сам к тебе ездить буду и ирис «Кис-Кис» вместо стрипсов на могилу привезу. С соусом барбекю вместо «Тысячи островов». Договорив, Муромов злорадно улыбнулся — последнее слово наконец-то осталось не за блондином. Вся его агрессия ушла на возмущение насчет снисходительной реакции Фила, поэтому одновременно закончились и словарный запас на ругательства, и запал на бесконечные ссоры. Илья самозабвенно качнулся на стуле и уткнулся в экран телефона. Впервые, кажется, за сто лет там было на что посмотреть: в уведомлениях значилось аж четыре непрочитанных сообщения от одного и того же человека. Тамерлан в одночасье оказался третьим закреплённым чатом в Телеграмме, и у Ильи вопреки его вечному нудному аналитическому подходу впервые не было никаких оправданий для такого скоротечного романа. Первыми двумя закрепами после него, к слову, шли только Кира и Фил. Последний оказался там практически случайно — Муромов настолько сильно любил менять ник Черных от «подстилки дьявола» до «кошмара сапиосексуалов», что подолгу любовался творениями своего погибшего чувства юмора, открывая соцсеть. Тамерлан скинул сначала свою фотку — милейший заспанный корееказах (их ночной киномарафон так и не внес ясности в определение национальности парня, учитывая его интереснейшее семейное древо) показывал в камеру «всем кискам пис», — потом пожелал Илье хорошего дня, спросил насчет сна и как бы невзначай поинтересовался насчет планов Муромова на следующие выходные. Илья, стараясь сдержать улыбку, закусил губу, на всякий случай сохранил скинутую фотку и отправил в ответ свою, сделанную впопыхах из-под парты — на ней староста касался кончиком языка уголка рта, второй рукой прикрывал просвечивающие сквозь тоналку «старания» Тамерлана, а размытый кусочек Фила, яростно доказывающего на фоне англичанке свою правоту в вопросе воспитания детей, делал картинку еще более атмосферной. Через полторы минуты Илья получил на свою фотку ответ: Тамерлан скинул смеющийся смайлик, который тут же был отправлен в категорию «люди за тридцать), и спросил, на какой такой урок Муромов профессионально забивает болт.

[английский, разумеется. у меня ж немецкий профилирующий, а этот язык с миллионом исключений мы не шпрехе]

[Сказал человек с языком, в которым одно буквосочетание обозначает в среднем шесть вариантов прочтения?)]

[а вот мое [ch] прошу не трогать, потому что это уже богохульство]

[Про мать было лишнее?]

[у ж а с.]

— Я не намекаю, но по твоим же правилам на уроках нельзя торчать в телефоне. Недовольный голос Фила настолько резко вырвал Илью из грез о немецкой фонетике, что дернувшийся староста стукнулся коленкой об парту и тихо зашипел от боли. Муромов редко слышал столь реальную интонацию блондина. Его обиды чаще всего напоминали парад клоунады или театр одного актера, но никак не по-настоящему негативные эмоции, однако сейчас сведенные к переносице брови и сжатые губы говорили сами за себя. Поборов первичный испуг — у Ильи была своеобразная реакция на проявление чужих отрицательных эмоций, — Муромов пожал плечами и расслабленно сообщил: — Чтобы написать сообщение, ты тоже зашёл в телефон. Так что я, как самый милый и добрый староста, прощаю этот поступок и себе, и тебе. Под партой Фила действительно оказался включенный телефон с открытым диалогом. Илью слегка уязвило количество людей, с каким Черных умудрялся общаться не только одновременно, но еще и одинаково увлеченно, однако рыжеволосый староста предпочел не придавать такому особенно сильного значения. Фил откровенно ошалел от такого легкомыслия своего невероятно занудного одноклассника, а потому с трудом смог вымолвить только: — Ты нормальный вообще??? — Пользуйся, пока схема работает, Черных. Акция единоразовая, часовая и только потому, что у меня хорошее настроение. — Недотрах, про который постоянно шутила Кира, наконец пофиксили? — Угу, патч выпустили. Все, не мешай. Фил никогда не выглядел настолько смущенным — да он вообще смущенным никогда не выглядел, — но столь спокойная реакция Ильи на шутки с подтекстом, признаться, сбила привычный «dovedy-dyshnily-starosty-do-isstyplenya.exe» и механизм эмоционального реагирования, видимо, с ним заодно. Муромов записал Тамерлану два «кружочка»: на одном из них Черных светил отвисшей челюстью, а на другом рыжеволосый парень весело махал в камеру и шепотом рассказывал что-то о семье германских языков, потому что его собеседнику, как он посчитал, на паре корейской фонетики было крайне необходимо узнать об общности некоторых западноевропейских языков. — Дети, а ну-ка гляньте-ка на меня. Есть у вас тут поющие таланты, а? Голос внезапно материализовавшегося завуча заставил и Фила, и Илью мгновенно повыключать все гаджеты и непонимающе уставиться на доску. Прогулочным шагом Лариса Евгеньевна (по другим данным из ряда светловолосых источников — «Ларисгиенна») прошлась вдоль доски, задев англичанку своими чересчур широкими телесами, и требовательно повторила свой вопрос: — Ну, и где из вас вокальные таланты нашей школы? Мне с Темочкой некого поставить на выступление для конкурса. После слова «Темочка» в классе послышались разрозненные смешки: громче всех прыснул Фил, законспектировавший эту пошлую форму Мещеряковского имени в заметки телефона. Просевшим голосом (видимо, столкновение с завучем оставило на ее психике неизгладимую психологическую травму) Ольга Александровна поинтересовалась: — Где Янушкина? Наташа Янушкина заняла третье место в межшкольном вокальном конкурсе года три назад, но даже такое достижение у физматов котировалось относительно высоко. — Где-где, — проворчал Муромов, припомнив список посещаемости за прошедшую неделю, — на больничном, Ольсанна. Причем вы же ее туда и отправили. Завуч недовольно прицокнула языком. В обычное время она бы ни в коем разе не посмотрела на одиннадцатый класс, но поистине роковые обстоятельства вынудили ее обратиться к этим отбросам общества: ее горячо любимые «ашки» отправились в недельный трип по столице, и в выборе между физматами и отшибленными девятиклассниками эта странная, но все-таки умная женщина все-таки выбрала меньшее зло. — Бедовые они у вас, Ольга Александровна. Нам для хорошей картинки нужна какая-нибудь милая поющая девочка. Ну, сами понимаете: Артем с гитарой, а рядом… — Тогда никаких поющих девочек у нас нет, потому что Сменкина поотрывает всем нам головы, — послышалась с задних парт чья-то язвительная реплика. Впрочем, некоторая доля правды в этом определенно была — будучи даже ученицей гимназии, Кира могла дистанционно обезглавить всех своих бывших одноклассниц, отношение к которым у нее явно не соответствовало великодушному помилованию. Свою лепту в эту дискуссию решил привнести и Черных, без которого не обходились ни обсуждения, ни выборы, ни бочки: — Выходит, из симпатичных девчонок у нас остается только Муромов. Столь коварное предательство от человека, которому добродушный Илья глубокой ночью протянул руку бескорыстной помощи, было подобно вероломному удару ножа в спину. Поначалу староста изумленно раскрыл рот, но быстро справился со смятением и под любопытствующими взглядами одноклассников выпалил: — Я с Мещеряковым выступать отказываюсь. Фил вполоборота развернулся к нему, склонил набок голову и лениво, словно вид раздраженного старосты доставлял ему искреннее удовлетворение, парировал: — Круто. А он с тобой — нет. И потом, ты единственный, кто подходит под концепцию «красивая картинка: мальчик с гитарой и милая поющая девочка». Да не трясись ты так, — Черных пихнул Муромова в бок, — тебе ж даже пока что к нему на колени садиться не надо. Пока что. Убить Черных больше не хотелось — теперь ему хотелось исключительно втащить. Илья, казалось, разобрал скрип, с которым одноклассницы застрочили фанфики на полях тетрадей по английскому. Под вопросом оставалось лишь то, какой там доминировал пейринг — с Филом, с Артом или чего похуже, учитывая богатейшее воображение девчонок. — Муромов, к слову говоря, — Фил обернулся к завучу, — у нас семь лет в музыкалке проучился и даже культпросвет бумаж-ж-жку заимел. Так что вы, Ларисгиенна, хорошо подумайте — такие смазливые мальчики просто так на дороге не валяются… — Спасибо, Черных, но я как-нибудь и без вашего неоценимого участия разберусь. — Завуч посмотрела на старосту и добавила: — Илья, через пять минут жду в актовом зале. Собирайся. — Мудак, — вырвалось у Муромова. Он был готов поставить все свои черновики на то, что Илья/Фил в тетрадке активно перешептывающихся одноклассниц после этого занял доминирующую позицию. Под гнетом уничижительного взгляда одноклассника Фил расползся по стулу и капитуляционно поднял вверх руки. — Скажи спасибо, — обиженно ответил он. — Я тебя от двух геометрий освободил, а ты опять выеживаешься. Вот не буду тебе больше помогать, раз тебе ничего не нравится, и что ты делать будешь, а? — Уж точно не умру, — проворчал себе под нос Муромов. Конечно, перспектива прогулять половину пары английского и целый блок геометрии смотрелась невероятно заманчиво, но и шанс поиздеваться над Филом представлялся не каждый день — Муромов в итоге выходил из класса с таким скорбным видом, словно блондин самолично скомкал и выбросил все его наработки по театралам. Музыка в жизни Ильи занимала самое сокровенное, самое ценное, самое дорогое ему место, бесцеремонно потеснив собой все его увлечения, включая романтических партнеров (возможно, в этом и крылась таинственная причина одиночества Муромова), желание хорошо сдать экзамены и страсть к сомнительным детективным идеям. Однажды отец сказал, что невозможно заниматься математикой, если мысли забиты одной лишь только бесполезной музыкой. Такое предвзятое отношение к искусству со стороны отцовской части семейства перестало удивлять Илью уже годам так к десяти, но он продолжал все так же ревностно отстаивать свою скрипку и право на занятия сольфеджио перед скептически настроенной бабушкой, потому что отец на увлечения сына подзабил давно, но вот его мать всегда неестественно сильно заботилась об увлечениях дорогого внука. — С математикой, Илья, ты обеспечишь себе достойное будущее, а не станешь проходимцем, как твоя талантливая, но глупая мать с… низкой социальной ответственностью. — С математикой я слягу в оцинкованный гроб. А с музыкой — просто сторчусь. Ему не нужно было касаться чужого тела, потому что вместо него существовал гриф скрипки, изгибы которого, стоило лишь коснуться отполированного палисандра мягкими подушечками пальцев, полностью поглощали бренное вожделение и переводили его в пульсирующие электрические импульсы от мерного перебирания струн. Искать мелодию, теряющуюся среди бесцельных, порой шуточно-игривых попыток получить более-менее дельный набор звуков с помощью смычка, нравилось Илье гораздо сильнее выведения квадратов и работы с логарифмическими уравнениями. Музыка — единственный подарок матери, не навязанный ему насильно с помощью линейки, криков и нервных срывов — поглощала силу эмоциональных взрывов, лелеяла сокровенные мечты и оставляла в сердце укромное место для любви, пускай и не хотела отдавать его кому попало, поэтому даже Илья, кажется, не знал о его существовании. Актовый зал встретил его прохладным во всех смыслах этого слова отношением — температура, пригодная для разведения императорских пингвинов и моржей, стояла здесь и зимой, и летом. Муромов зябко передернул плечами и неестественно бодрым шагом (ударил таки кофеин в голову) направился к сцене, на которой модельно развалился Арт. Чисто визуально он пытался настроить гитару, потому что вроде как поворачивал колки и время от времени дергал за струны, заставляя инструмент всхлипывать самыми разными жалобными звуками, но по ощущениям больше все-таки пытался прогулять геометрию, потому что даже не пытался извлечь из гитары потребные звуки. Вместо приветствия Илья решил начать их взаимодействие с некой философской ноты: — Знаешь, Мещеряков, в чем принципиальное отличие пацанского рэпа от Эда Ширана? Арт совершил некое колебательное движение, повернув голову в сторону одноклассника, и прищурился: — Рэп это музыка, а Эд Ширан — человек? — Скриптонит назовет свою девушку «леди» только после смерти, — вздохнул Илья. — И что-то мне подсказывает, что твой плейлист лежит ближе именно к нему. Что там вообще Гиенна предложила петь? — Скриптонит, Муромов, — усмехнулся Арт в ответ, — отец русской романтики без слез и соплей. Это тебе не Крид с «Ламбой», это респект от пацанского сосаити. Короче, суть в том, что я пытался доказать Гиенне, что Скрип и Тимати — разные люди, но все равно рэп не одобрила, поэтому оставляем твоего этого Ширана. Кира на него тоже сопли пускает. — Знала бы она, как ты отзываешься о ней за глаза — убила бы. Собственно, я поэтому и удивляюсь, чего это тебя до сих пор свои ноги носят, а не костыли… Илья аккуратно приземлился на сцену рядом с Артом, старательно растер ладошки и на всякий случай еще и подышал на них, чтобы хоть как-то согреться в условиях скромной школьной криокамеры. После окончания музыкалки он не помнил ни единого упражнения по вокализу, потому что мозг, вероятно, счел их за психологическую травму (совершенно справедливо) и посчитал нужным избавиться от столь бесполезных воспоминаний. На дне сознания вроде как плавали какие-то бедные остатки распевок и скороговорок, но этот скудный багаж казался недостаточным для адекватного — не то что нормального — исполнения. Илья было всерьез задумался над тем, как сильно в перспективе он может налажать, но вовремя вспомнил, что старается для школы и успокоился — в их волшебном дуэте на победу вытянет как минимум смазливое личико Мещерякова. — Что петь-то в итоге будем? — поинтересовался Муромов, когда Арт вроде как проинспектировал, передергав, все шесть струн и, удовлетворенный, перестал их строить. Тот поднял на него настолько недоумевающий взгляд, что Илья сумел прочитать в нем сразу три вещи — вопрос «Тебе норм?», ответ «А я как будто знаю» в чуть более нецензурной его версии и «Нашел у кого спросить вообще». — Понятно, — сам себе ответил Илья. Он открыл первые пять попавшихся в плейлисте песен и вслух задекларировал: — Итак, доступные для выбора номинации: несчастная любовь, все сторчались, попса из тупого фильма, объективизация на теле или эстетически красивый секс. — Ты еще спрашиваешь? — Последнее? Получив подтверждающий кивок от Арта, Илья филиграннейшим образом закатил глаза. — Сомневался ли я в твоем выборе? Нет, конечно. Ищи тогда себе аккорды «South Of The Border». Арт соизволил оторвать от сцены свое бренное тело и уселся рядом с Ильей таким образом, чтобы и поудобнее свесить ножки, и оказаться достаточно близко к однокласснику. Издалека они наверняка смахивали на ютящихся и жмущихся друг к дружке взъерошенных воробьев. В условиях заиндевелого кислорода (а он нисколечко не сомневался в том, что при температуре в их актовом зале могут замерзать газы любой стойкости и плотности) Муромов был даже готов стерпеть не самое приятное в привычных обстоятельствах соседство. Тем более, что впервые за долгое время Арт не вел себя с ним по-скотски: в Илью до сих пор не прилетело ни грязных тряпок, ни кирпичей, ни наковален, что воистину казалось чудом из чудес. — Мне не нужны готовые аккорды, — внезапно сообщил Мещеряков, заметив подозрительный выжидающий взгляд старосты. — Включи песню, потом напой ее сам, и я подберу мелодию. Муромов почувствовал, как ненавязчиво затряслись его поджилки, руки и коленки. Стараясь придать себе как можно более уверенный вид, он бросил: — Ты так в себе уверен? — Еще бы. Включай давай, эксперт… Илья сомневался скорее не в Арте, а в себе — обычная просьба напеть мелодию вызвала у него чуть ли не приступ тревоги, и в голове вертелся воображаемый дубовый гроб, наспех сколоченный из икеевского стеллажа, некогда украшавшего зал ансамбля в его музыкальной школе. Позориться перед школой так-то дело обычное (особенно, если ты староста-одиннадцатиклассник), а вот самостоятельные унижения персонально перед Мещеряковым, чтобы оказаться попущенным на следующие сорок лет своей жизни, были мероприятием столь же опасным, как и желание Фила сдавать ЕГЭ по испанскому языку. Оправдания насчет учебы по классу скрипки, конечно, в теории и могли бы прокатить для завуча, но для совести, которая подсчитала все уроки вокального мастерства и количество побед в «песнопенных» конкурсах, такие дешевые отмазки были не более чем попыткой слиться с вызова. Именно поэтому, трагично откашлявшись, Муромов воззвал к Господу Богу, незаметно сцепил ладошки в замок и как ни в чем не бывало сказал Арту: — Ну-ну, товарищ бард. Жгите. Первые звуки, вырвавшиеся из горла Ильи, были похожи на выстраданные голубиные крики о помощи. Постепенно, по мере восстановления в памяти слов песни, Муромов сумел настроиться на нужный лад. Голос все еще дрожал, сердце бешено скакало на диафрагме, как на батуте в детском развлекательном центре, но необходимый ритм был пойман: голос, словно находящийся под влиянием загадочного заклинателя змей, кольцами обвивался вокруг знакомой мелодии, плавно сливаясь со слабыми звуками гитары, и даже стихло волнение перед Артом, когда все свободное пространство в голове безапелляционно заняла музыка. Мещеряков сосредоточенно набирал что-то на струнах, постоянно вслушивался в голос Ильи, делал мысленные пометки, но перебивать старосту явно не хотел: то ли заметил его волнение, то ли предвосхитился великолепным исполнительским талантом. Муромов старался сидеть максимально неподвижно, но его веки все равно то и дело предательски дергались то вверх, то вниз, будто бы напряжение игралось с ними, как со школьными жалюзи. В данный момент его исполнению явно недоставало экспрессии, но это, похоже, волновало Илью в последнюю очередь — его лицо было настолько сосредоточенным, словно он дотошно выверял каждую спетую ноту. Арт, похоже, именно так и думал, потому что по окончании песни, когда выдохшийся староста рухнул на сцену, он с самым недовольным выражением лица снял с грифа каподастр и хотел было сделать Муромову какой-то выговор, однако Илья перебил его мыли весьма неочевидной претензией: — Ты в курсе, что мы с твоей гитарой расходимся? — Попробуй поговорить с ней. Может, поможет. Невысказанная Артом претензия ненавязчивым флером с колючими электрическими нотками пронизывала сгустившиеся над парнями тучки. В конце концов, даже специфически сложившиеся условия не были в силах изменить то, как страшно два этих человека друг друга раздражали, и рано или поздно все должно было дойти до предубийственного состояния. Илья как раз ненавязчиво похлопывал карманы в поисках ножа, а Мещеряков рассматривал гитару в качестве будущего осинового кола, когда в актовый зал, подобно рекламе телемагазина посреди «Битвы Экстрасенсов», с фантастически сияющей белоснежной улыбкой вошел — а скорее даже вплыл, потому что именно это слово могло охарактеризовать легкую походку вечно довольного человека — директор местного культпросветучилища, начальник цирка и менеджер магазина приколов Черных Филипп Сергеевич собственной персоной. Его лицо лучилось счастьем, позитивом и эффектом от пятилетней дедовской настойки: казалось, еще чуть-чуть, и улыбка блондина достанет ему до затылка. Изумительный, ослепительный и обаятельный, в туфлях, в пиджаке, с иголочки — еще чуть-чуть, и Черных, Илья готов был поспорить, пойдет вести что-нибудь на Первом канале. Или на Рен-ТВ — компетенция позволяет. В какой-то момент Фил открыл рот, и все, кто опрометчиво очаровался им, разом вспомнили, почему его до сих пор не взяли на телевидение: — Ма, а как воркуют, вы только гляньте — ну прямо две палочки «Твикс», честное слово! А ты, Муромов, если что, говорил, что троп «от врагов к возлюбленным» это типичное фанфиковое фуфлыжество, а сейчас что изменилось? Или для Темочки особые правила нынче появились? Да-да, Мещеряков, не таращься на меня глазами физички, когда я первый раз задачу у доски решил — эту форму твоего имени придумал не я, а Гиенна, все претензии к завучу! Если у тебя, конечно, еще остались восемь жизней, в чем я очень сильно сомневаюсь, потому что состав жижи твоего пода по ощущениям близок к царской водке… — И кого это к нам принесло? — поинтересовался Илья скорее у Арта, чем у Фила. Появление местного аниматора случайно исчерпало местный этнический конфликт, потому что и Муромов, и Мещеряков примерно в одинаковой степени раздражались с Фила, что временно делало из них дружную команду. — А говорили, что на территории школы ракетный комплекс есть, а не шапито… — поддакнул ему Арт. — Хотя чего нынче с этими реформами ФГОСа не напридумывают конечно… — Совести у вас нет, товарищи, — весело ответил Фил. — Гиенна послала меня вас на видео снимать. После этой фразы Муромов напрягся настолько сильно, что в воздухе с громким звуком что-то коротнуло, а него самого очень сильно потемнело в глазах, будто на цыпочках сзади подкралась тревога и со всей силой ударила по голове граблями. Арт, успевший настроиться на эмоциональное состояние своего напарника, заметил выражение его лица, с опаской глянул на лучезарно улыбающегося Фила и осторожно спросил: — Зачем снимать?.. — На «Онлифанс» вас с Мещеряковым выложу и зарабатывать наконец-то начну, — хмыкнул Черных. Увидев потерянный взгляд Ильи, он понял, что шутка не совсем удалась, и более серьезным — и в какой-то степени даже извиняющимся — тоном добавил: — Конкурс ваш не в реале. Гиенна сказала снять и на почту какой-то школе скинуть. Заочный кастинг типо. Муромов, да не кипишуй ты так, там дай бог полтора учителя музыки в жюри и пьяный трудовик, забежавший на огонек, ну… Илья живо представил, как на видео с названием «рыжий из иванушек помолодел и позорится в мбоу сош» стремительно накручиваются просмотры, и ему поплохело чуточку сильнее. В горле после этого жалобно заскребли кошки, легонько намекая на то, что в карьере вокалиста Муромову ничего не светит. Отсутствие предполагаемой публики едва ли делало лучше; напротив, по личному опыту Илья знал, что выступит хуже, если рядом не будет людей, на чью реакцию можно опираться для корректировки выступления в процессе. — Я не буду петь без людей, — еле размыкая губы, шепотом проговорил он. — Я не смогу. Я… Фил подошел к сцене, наверняка желая заглянуть старосте в глаза, но тот предусмотрительно уткнулся взглядом в колени. Тогда Черных прицокнул языком, зачем-то снял с себя пиджак (огромным вопросом все еще оставалось то, с какого именно трупа он добыл данный артефакт) и, не спрашивая разрешения, аккуратно набросил его Илье на плечи. Муромову сразу же захотелось его скинуть, но что-то (то ли общность пиджака с его древнейшим чехословацким, то ли уже знакомый аромат Филового парфюма, где-то на подсознательном уровне слившийся с понятием комфорта) заставило его засомневаться, и пиджак остался у него на плечах. Пока Илья устраивал этой вещи модный трибунал, старые друзья обменялись настолько многозначительными и непонятными взглядами, что в актовом зале на секунду потускнело солнце и запахло чем-то горелым. Арт отвернулся в сторону; Фил пробормотал себе под нос что-то непонятное и обратился к Илье: — Холодно все-таки, а? Гиенна, кстати, обещала согнать сюда все падшие души, так что можешь рассчитывать на личный фанклуб. Или как минимум на фанклуб Мещерякова из подозрительно заинтересованных восьмиклассниц. Илья расслышал за спиной утробное рычание Арта и постарался не рассмеяться, когда в ответ Черных сделал страшное-страшное лицо и выпучил глаза. Фил деловито принялся примерять предполагаемые ракурсы, чтобы на всякий случай создать вид активной социальной деятельности, и вдруг деловито поинтересовался: — Вы кстати в курсе, кого вдвоем напоминаете своим чудным перформа́нсом? — Парочку «Твикс»? — мрачно поинтересовался Арт. Он по обычаю перешел в состояние легкой пассивной агрессии, что одновременно и обрадовало Илью, потому что Черных не наградили испанским воротником, и расстроило — гибель гитары могла бы послужить отличным поводом для отмены выступления. — Ну, учитывая, что вы вроде как бард и подпевала… — задумчиво произнес Фил, агрессивно протирая камеру телефона краем рубашки, — то больше похожи на «Тату» из метавселенной: так сказать, симпатичная рыженькая и ее смазливая подружка… Может, вы и песню их поете, а? Ну, «Нас не догонят» или более близкое по духу «Я сошла с ума»? Илья легонько наступил Арту на ногу, чтобы тот раньше времени не сморозил какую-нибудь стандартную остроту, и ответил: — «Мальчик-гей». С посвящением тебе, разумеется. Словно в подтверждение его слов Мещеряков с легкостью набрал на гитаре первые два аккорда этой песни (о источнике таких познаний своего аккомпаниатора в области репертуара «Тату» Илья, как умный и воспитанный мальчик, который вдобавок к этому не хотел получить по лицу, уточнять не стал), и лицо Фила резко вытянулось вверх. Для усиления влияния на нестабильную детскую психику Муромов сделал такое выражение лица, будто вот-вот сделает ахегао, а Арт за неимением фантазии легонько толкнулся языком во внутреннюю сторону щеки. В тот момент, когда от полностью потерянного выражения лица блондина эта злодейская парочка дружно расхохоталась, в актовый зал вошла Гиенна, за которой потянулась увлекательнейшая процессия из неприкаянного народа: учительницы английского, физика, трех восьмиклассниц, шестерых прогульщиков физкультуры (мысленно Муромов уже записал их в штрафники) и пятерых их одноклассников, набранных из бюджетников в массовку. — Вот, — гордо произнесла завуч, — привела вам тут народу для композиции. Черных, ты их тоже подсними, когда видео делать будешь, чтоб этот лицей увидел, что мы своих учеников поддерживаем, ценим и очень любим! — Конечно-конечно, Ларисгиенна, о чем речь, — активно закивала еще одна неприкаянная душа, согласившаяся батрачить на оператора исключительно из-за трех двоек по геометрии подряд. — И там подснимем, и тут запечатлим, и Темочку в слоумо, и Илюшу в таймлапсе, все-все… — Кстати, — Гиенна вспомнила про главных участников постановки, — не знаю, Муромов, где ты достал этот пиджак, потому что раньше я его на тебе не видела, но он очень тебе к лицу. Не снимай, когда выступать будешь. Заметив расплывшуюся по лицу Черных многозначительную улыбку, Муромов представил, как все-таки протыкает ему сонную артерию шариковой ручкой. — Я родился где-то под забором… — негромко и скорее нервно пропел он, пока их аудитория шумно рассаживалась по местам, после чего с надеждой обратился к Арту: — Слушай, может отменим все, пока не поздно, а? В конце концов, ты песню всего раз слышал, а я один раз пел… — Гиенна мне за это выступление пятерку по химии забашляла, — прошептал Мещеряков. — Так что даже если ты все сольешь, я песню с первого раза запомнил. Абсолютный слух, все дела… Муромов демонстративно надул щеки и отвернулся от него в сторону кулис. Фил, заметив такое изменение в отношениях между участниками осовремененной группы «Тату», толкнул в бок свою главную сплетницу-"лпшку» Корнилову (у нее с геометрией тоже были плохие отношения) и с авторитетным видом сообщил: — Ох уж эти семейные ссоры. А как мило болтали, пока я не пришел… — Это они для виду, — пояснила Ксюша, профессионал в области гейских фанфиков, «Пятидесяти оттенков серого» и отношениях между одноклассниками. — Чтоб ты ревновать начал. — А кого и к кому? — А черт его знает. Надо у Ильи спросить. — А ну-ка, товарищи, тишина в зале! — прикрикнула Гиенна на собравшихся людей. От тамады ее отличало разве что отсутствие того самого странного микрофона и пивного живота. — Сейчас будет выступать наше творческое объединение из талантливых старшеклассников, которые прославляют нашу школу не только своими музыкальными способностями, но и на различных олимпиадах и конкурсах. Поддержите мальчишек аплодисментами! В шуме беспорядочных хлопков — наиболее активные слышались от предполагаемой фанбазы Мещерякова — потонул сначала слух Ильи, а затем и его бешеное волнение, заставившее сердце совершить аж три кульбита подряд. В общем гаме актового зала и гиканьи мальчишек из среднего звена, забежавших сюда на перемене, отзывалось что-то очень родное для него, что-то очень близкое и более чем достижимое, а потому все встало на свои места, когда Арт, что было ему совершенно несвойственно, ободряюще улыбнулся Муромову. Ответная улыбка Ильи вышла слишком натянутой — отсутствие волнения возместил стресс в ожидании прилюдного позора. Его глаза поскакали по всем окружающим предметам, лишь бы не смотреть на Арта, чьи пальцы плотно обхватили гитарный гриф: по сцене, по кулисам, которые стоило бы постирать, по окнам, по просевшим потолочным плитам, по одинаково безликим головам и рядам сидений. По всей видимости, Гиенна одобряюще кивнула Мещерякову, потому что в следующее мгновение гитара начала издавать звуки, а голос Ильи присоединился к ней уже скорее автоматически, потому что Муромов погрузился в забытие. Он не представлял, по какому именно загадочному алгоритму его рассеянный взгляд в конце концов распознал в одинаково серой толпе Фила, и какую магию этот бессовестный человек не менее бессовестно творил с его телом. Едва Илья нащупал глазами знакомую белобрысую макушку среди толпы случайных старшеклассников, как вдруг жалобно резонирующий голос, позабывший о психологической травме в виде уроков сольфеджио, наконец нащупал твердую опору, окреп и перестал трястись индейским маракасом. Ладонь Ильи начала неосознанно двигаться вслед за тоном его голоса, то поднимаясь, то опускаясь, то колеблясь в собственном независимом танце. Фил не смотрел на телефон — он смотрел на Илью: завороженный, увлеченный им, находящийся в его власти Фил был головокружительнее аплодисментов и умопомрачительнее улыбки Арта, словно Муромов уже одержал победу на этом странном вокальном конкурсе. Их окончательно соединило «Te amo», произнесенное тихим шепотом, на выдохе, с открытым желанием зацепить чужое внимание. Илье было все равно на учителей, на учеников, на завуча, и он сам смотрел только на Фила, все дальше и дальше, глубже и глубже погружаясь на дно стремительно темнеющих, пенящихся и одновременно с тем безудержно горящих синих-синих глаз. Едва заметное подрагивание губ Фила, тянущихся к улыбке, издалека было еле заметно, но Муромов мог различить даже такое незначительное колебание его эмоций. Между ними двумя происходила какая-то совершенно странная, непривычная, несвойственная химия: взгляд Ильи ни на секунду не желал отрываться от восхищенного лица Черных. Он считал, что Фил давно искушен и слишком привередлив, чтобы впечатлиться от столь посредственного выступления, но завороженное выражение его лица — победа в споре с самим собой о том, что блондину глубоко фиолетово на все происходящее — магнитило его взор сильнее всего остального. Было что-то неправильное в том, что химия породилась между Ильей и Филом, а не Ильей и Артом, но обращать на это внимание, когда ты становишься единственным объектом чьего-то безграничного и бесследно, жадно сжирающего внимания, Муромову не очень-то и хотелось. Ощущение постоянного первенства наполняло все его тело до такой степени, что державшаяся на едином уровне самооценка так резко скакнула вверх, что из глаз Ильи от головокружения чуть не посыпались мультяшные звезды. Когда стихла музыка и его собственный эйфорический голос, он тяжело дышал, словно пробежал длительный марафон, и чувствовал, как сильно растрепалась опавшая на глаза рыжая челка. Арт по-свойски хлопнул его по плечу, и Муромов наградил его самой яркой и честной улыбкой из своего репертуара. На мгновение зал смолк, а затем рассыпался в громких-громких аплодисментах, явно нехарактерных для такого маленького сообщества людей. От чужого ликования Илья готов был мурлыкать и ластился об него, как мог — улыбался, щурил глаза и даже открыто засмеялся, чем перетянул часть Артовского фанклуба на свою темную сторону. — Ой красиво как спели, — восторженно прошептала завуч, когда дохлопала в ладоши. — Я-то немецкий в школе учила, в английском ни гу-гу… О любви наверное, да? — О любви, о любви, — кивнула ей учительница по английскому, старательно пряча за ладонью хитрую улыбку. — Каждому выставлю по пятерке. — Ну Ольсанна, — вмешался Черных, закончивший процесс видеосъемки (и пожирания Ильи взглядом), — тут надо сразу по две пятерки. Вы только Мещерякова не забудьте перевод спросить. Муромов-то у нас хитрый, мог ему и не сообщить, чтоб подставить… Когда гвалт хлопков, выкриков и лозунгов «Артем, выйди за меня замуж» понемногу стих, Илья ощутил легкую вибрацию телефона. Пожав Арту руку, староста спрыгнул со сцены, наградил прогульщиков физкультуры штрафными стикерами (куда ж без дисциплины даже в культпросвете) и заглянул в экран телефона. После этого он громко присвистнул и написал репетитору, что сегодня не придет на занятия, потому что у него появилось «очень важное дело». На уточняющее сообщение о характере важного дела он уже не ответил — пошел в столовую праздновать свой исполнительский дебют бесплатным компотом от завуча.

[соскучилась, моя чудесная Маринетт? не против романтичного ночного рандеву по местным крышам? ;)]