хабитанты питерской мглы

Проржавевшие прутья чердачной лестницы, как выяснилось в процессе карабканья, оказались полыми изнутри, а потому и несправедливо холодными даже для начала поздней осени. Кожу нещадно колол шипастый слой инея, островками скопившийся на следах неаккуратной пайки и выпуклом пружинистом рельефе балок. Льдинки глубоко входили в кожу, будто бы кусочки разломанного лезвия, царапали ее и всячески издевались над руфером-недоучкой, но Илья, громко шипя от боли и проклиная Кэцу самыми страшными ругательствами, с поразительно дурацким рвением продолжал карабкаться к своему многоэтажному Олимпу. Его героизму можно было бы и посочувствовать, если бы не количество лестничных пролетов в лице одной штуки — Муромов просто-напросто останавливался так часто, что требуемые для подъема полторы минуты растянулись на выстраданные семь. Идиотская тяга Ильи к разного рода криминальным элементам и их не менее неправомерным увлечениям в скором времени, по его собственному мнению, должна была сыграть с ним злую шутку: сегодня он в добром уме и здравии лезет на крышу, а завтра, такими темпами, вместе с Кэцу с крыши прыгать будет. Осуществив взлом чердачной двери с помощью изящного полпинка и едва не свалившись после этого обратно в подъезд благодаря великой силе инерции, Илья наконец-то выбрался на свежий воздух и с удовольствием подставил раскрасневшиеся щеки прохладному вечернему сквозняку. Вид, открывающийся с крыши дома, нравился ему до благоговейной дрожи в пальцах. Он был похож одновременно и на сотни незаконных экскурсий для иногородних зевак по центральным «верхотурам» напротив Исаакиевского собора, и на спокойные внутренние дворы тесно расположившихся новостроек, на первых этажах которых по-свойски пристроились именитые ритейлеры и неконкурентоспособные ИП, сменяющие друг друга где-то раз в полгода. Город, давно погрузившийся в дремотные сумерки, засыпал прямо на глазах: с его дыханием, плавным и мерным, будто восходящая луна, загорались и гасли окна, трепыхались кухонные занавески и жалобно дребезжала посуда, брошенная в кухонной мойке до следующего дня. Круглосуточные магазины-ночники едва ли не проникались общей сладостной зевотой, провожая Петербург в сонное царство, но их яркие неоновые вывески не давали консультантам, бесцельно блуждающим по торговым залам, сомкнуть глаз и прилечь у ближайшего винного шкафа, а возвращающимся с работы горожанам — прикемарить на автобусной остановке в ожидании ночного полицейского наряда. Даже навязчивый гул шоссе из уважения к северной столице на ночь переходил в виброрежим и отдавался где-то на периферии слуха ласковым шепотом шин. Ритм города умиротворял, невольно вовлекая в себя всех, кто все еще не спал, и Муромов стал частью этого странного слаженного механизма — а главное, что снова во всем виноват был только Кэцу. Заметив его, темный силуэт на краю крыши, бесстрашно распахнувший руки напротив ночного города, Илья почувствовал легкую, слегка головокружительную тошноту. Она оказалась настолько невесомой, что едва ли не превратилась в совершенно противоположное грудное тепло, слившись с планомерно участившимся сердцебиением — по-прежнему сложно было смотреть на человека с такой невозмутимостью, будто ты позабыл касание его губ, обратившееся стихийным бедствием из горящих обломков переломанных рубежей собственных границ. Муромов не понимал, как бы не пытался в это вникнуть, какое именно сумасбродное безрассудство правило сознанием Кэцу, но оно определенно сбивало его логическое мышление с устоявшейся траектории рассуждений. К театралу, находящемуся в шаге от трагичного поста с соболезнованиями в его честь, невозможно было применить какие-либо алгоритмы, потому что он создавал их сам — и безо всякого труда, лишь лениво щелкая пальцами, подчинял себе и Илью, и его мышление, и его адекватное мировоззрение. — Ну привет, Дюпэн-Чен, — весело поприветствовал юного журналиста Кэцу. Он, однако, не поменял своего положения в пространстве (Илье и вовсе показалось, что он стал еще ближе к краю) и даже не повернулся к собеседнику. — Ну как, еще не влюбился в меня? Вместо того, чтобы возмутиться, Илья, никак не ожидавший такого вопроса, покраснел и смущенно опустил взгляд на крышу под ногами. В ответ Кэцу Муромов пробубнил неразборчивое: — А должен был? Судя по движению капюшона, тот кивнул самому себе и наконец-то развернулся. Маска, оказавшаяся против света, показалась Илье поистине зловещей — красная лисья улыбка вытянулась в длинный оскал, из которого будто бы вот-вот покажутся окровавленные клыки. Муромов хорошенько потряс головой, чтобы избавиться от столь навязчивого наваждения, и окончательно поднял голову, когда краска сошла с щек. Театрал наблюдал за ним не то чтобы выжидающе (честно говоря, охарактеризовать его действия, не видя лица, было очень трудно), но маска двигалась аккурат по направлению взгляда Ильи. Это скорее не напрягало, а продолжало смущать: странный питерский руфер был похож на неизвестно что требующего кота, а Муромов — на его непутевого хозяина, ни в какую не распознающего намеки. — Нет, значит. Ну ничего, — судя по тихому звуку, Кэцу негромко рассмеялся, — век наш, кошачий, нынче долог, так что подождем… — Ты хочешь со мной встречаться? — уточнил Илья, не спуская глаз с улыбающейся маски. Совсем недавно появившаяся привычка искать подвох в любых словах Кэцу напряглась вместе с хозяином — что-то здесь было явно нечисто. — Разве я такое говорил? — голос театрала звучал искренне удивленным, но Муромов, не видя его лица, не мог утверждать, что на деле тот чуть ли не смеется. — Я хочу, чтобы ты хотел со мной встречаться. Вот и все. — Зачем? — Буду тешить свое самолюбие тем, что мой главный гиперфан в меня безответно влюблен, потому что в реальности я окажусь гетеронормативным голубоглазым блондином с толпой преданных девчонок за спиной. Такое объяснение устраивает? Тон Кэцу — как и все, что было ему присуще — так сильно сбил Илью с толка, что тот неосознанно надул губы и разочарованно фыркнул. Одновременно и серьезный, и насмешливый, и издевательский, и сочувствующий, он так активно пудрил мозг Муромова замысловатыми формулировками, что мини-версия полноценного журналиста успела несколько раз пожалеть о ночном рандеву по крышам. — Очень на тебя… — Илья тщательно пытался определить тон, подходящий к ситуации, но в итоге фраза прозвучала с каким-то замешательством, — …похоже. Не знаю даже, что еще добавить. Кэцу склонил набок голову и сложил руки за спиной. Его неизменная черная экипировка — какой-то странный траур из толстовки и джоггеров, вдобавок ко всему приукрашенный пугающе нависшим над маской капюшоном — очень странным, но при этом вполне естественным образом подходила к белоснежной маске, увенчанной традиционными золотыми и красными элементами, переплетаясь с ней на каком-то этническом, неясном для стандартного обывателя уровне. Тематика кабуки, основа существования питерской подростковой группировки, в образе Кэцу крайне неочевидным образом оборачивалась не классическим японским театром, а китайским театром теней. Бумажные божества и драконы, однако, не были нужны мальчику в маске кицунэ: он словно всю свою жизнь знал о том, что его неизменный атрибут дарует ему право самолично назваться богом и в одиночку потягаться с древнегреческим пантеоном. То, как непоколебимо ровно и изящно он держался в простых черных вещах, наверняка непроизвольно составив ноги в третью позицию, — и это-то в застиранных кедах — и какая прирожденная уверенность выводила его позу едва ли не в балетный стан, впечатлило Илью гораздо сильнее ночного города. Он не знал, по какому алгоритму у театралов распределялись маски, и кто правил их балом, но Кэцу явно заслужил свою по достоинству. Если бы не лисьи ушки, на его голове смело бы удержался и королевский венец, и Муромов был совершенно уверен в том, что лишь наличие маски объясняло отсутствие у театрала признаков голубых кровей — если, конечно, не брать в счет то, что одним огромным фактором, доказывающим родство Кэцу с монаршими особами, было как минимум его поведение. Илье понадобилось хорошенько встряхнуть голову, чтобы вспомнить о том, что на улице ночь, плюс два по Цельсию, шквальный ветер и переменчивое давление, рекомендующее метеозависимым пенсионеркам и страждущим студентам от греха подальше отсидеться дома. Он внимательно оглядел хладнокровно наблюдающего Кэцу, который так и не поменял своего положения в пространстве, и решил поинтересоваться: — Зачем ты позвал меня сюда? Вместо определённого ответа Кэцу сделал едва заметный кивок в сторону раскинувшегося под ногами города и удостоил Муромова лишь одной категоричной фразой: — Тут красиво. — Вместо твоего красиво я мог нормально выспаться, — проворчал Илья, но сделал это скорее для ежедневной отметки в графике «Я противный мальчик», а не в попытке задеть чувства театрала. — Однако почему-то стою на жестяной крыше, которая вот-вот провалится к моей соседке снизу, мерзну, зеваю и слушаю твои невероятные дифирамбы… — Могу отдать тебе свою кофту. Илья запнулся и посмотрел на Кэцу еще одним крайне красноречивым взглядом. Его не волновала бы такая безусловная забота, если бы не предыдущее свидание на крыше, закончившееся легким помутнением сознания, приступом истерического смеха и экзистенциальным кризисом насчет переосмысления собственной демисексуальности. С одной стороны, никакого романтического влечения у Муромова не было. Илья знал, что он ни за что не влюбится в человека, чьего лица он никогда не видел, и дело тут даже не во внешности — ему необходимо было почувствовать: рассмотреть, оценить риски и определить возможности. Японская маска же, туристическая безделушка из папье-маше, лишала парня всякого исследовательского удовольствия, а, соответственно, и влечения. Именно поэтому, каким бы хорошим человеком на деле не являлся Кэцу, для системы безопасности в голове Ильи он все равно приравнивался к статусу безапелляционного друга. Да и вообще, кто говорил, что театрал к нему подкатывает? Размышления Муромова носили сугубо теоретический характер без какой-либо практической подоплеки, потому что он хотел заранее распланировать любые возможные исходы без страха разбить свое сердце, и осудить его за это решение было нельзя. Замешательство Ильи стало для Кэцу сигналом, чтобы перехватить инициативу в свои руки. Он сделал шаг назад и неожиданно, протянув вверх руку, ухватил пальцами что-то очень странное и непонятно откуда появившееся. Издалека этот предмет формой и размером напоминал легкий метательный клинок: заостренный с одной стороны и скругленный со стороны предполагаемой гарды, за которую ловко ухватился Кэцу, он очень сильно смахивал на оружие персонажа из какой-нибудь стандартной полудотерской стратегии. Илья попытался вспомнить название ножика самостоятельно, но театрал ловко опередил его мысли и продемонстрировал аж три таких — веером метательные орудия расположились между пальцев своего хозяина. Умом юный журналист, конечно, понимал, что его друг-фокусник стоит на достаточном расстоянии, но, увидев такой завидный арсенал, интуитивно он все равно отшатнулся назад. — Это кунай, — сообщил Кэцу, для наглядности покрутив ладошкой в разные стороны. Заметив неопределенную реакцию Муромова, он удивленно спросил: — Ты что, ни разу не смотрел «Наруто»? — Я просто пытаюсь понять, что еще делает тебя похожим на Шаю, если засчитать твой набор столовых приборов, капюшончик и куриные лапки… Муромов пересчитал веером расположившиеся ножи. Их оказалось по четыре штуки в одной руке, восемь — в двух. Все были идеально похожи друг на друга: идеальное ромбовидное лезвие, обмотанная красной нитью рукоять и свисающие с расположившегося на ее краю кольца украшения из черно-красно-белых бусин, будто бы отлитые вместе со своим хозяином на одном заводе. Кэцу безумно шли даже ножи, потому что в его руках они смотрелись идеально и по самой длине лезвий, и по расцветке, и во выбору конкретного вида снаряда. Вспомнив о драматично захороненной в груде постельного белья катане, Муромов многозначительно прикашлянул и решил поинтересоваться: — Зачем тебе таскать с собой боевое оружие? Еще раз порадовать ментуру, когда они возьмут тебя, тепленького, с холодненьким? Судя по звуку, в ответ на этот каламбур Кэцу тихо хмыкнул. — Ими можно убить человека, только если очень хорошо постараться, — помедлив, пояснил он. — Столовой ложкой проще грохнуть человека, чем любым моим кунаем. Если тебе так интересно, мой любознательный друг, они нужны мне, чтобы возвращаться в одни и те же места, не прилагая особых усилий. Муромов огляделся вокруг, чтобы убедиться в том, что не находится на сеансе с Кашпировским, и лишь после этого недоверчиво переспросил: — Возвращаться? Равнодушный взгляд маски на секунду дрогнул и показался Илье несколько вопросительным. — Показать? После знакомства с театралом Илья стал настолько невпечатлительным, что даже наличие магии его уже не поражало, поэтому манипуляции его товарища-иллюзиониста не произвели на Муромова необходимого впечатления. Кэцу сделал крайне непринужденное движение рукой, которое заставило шесть ножей с легким хлопком бесследно исчезнуть в воздухе. Два оставшихся куная с лёгкостью взмыли над раскрытой ладонью хозяина. Тот, воспользовавшись детской считалочкой «аты-баты», свободной рукой перехватил один из ножей за рукоять, а второй убрал в карман толстовки. Кэцу смело подошел к Илье, торжественно вручил ему оставшийся кунай (по тому, какое движение тот сначала совершил, старосте показалось, что ему скорее выколят глаза), после чего смело взобрался на кирпичный парапет, встав лицом к Муромову, и поразительно весело сообщил: — Следующий трюк будет выполнен профессиональным суицидником, так что прошу не волноваться и не двигаться с места. Отойдешь хоть на сантиметр со своей текущей позиции — на свои похороны точно не приглашу. — Чт… Не успел Илья спросить о том, какое количество наркотических веществ необходимо употребить для таких речей, как Кэцу, явно издевательски перекрестившись напоследок, хорошенько оттолкнулся от парапета и спиной вперед рухнул с крыши дома. От того, чтобы ринуться вперёд, Муромова остановило скорее не предупреждение театрала, а собственный страх увидеть распластавшееся на асфальте тело. Мысленно он досчитал до двух; губы еле разомкнулись, чтобы произнести «три», но стоило только ему открыть рот, как резко пахнуло приближающейся грозой. После хаотично заискрился воздух, — в разных местах его прорезали электрические всполохи — а затем, дав Илье передышку на настоящее удивление, из ниоткуда вывалился Кэцу, как ни в чем не бывало резво поднялся с крыши и принялся отряхивать черные штаны. В одной из его ладоней крепко-накрепко был сжат крошечный кунай, светящийся так ярко, словно его раскалили в доменной печи. Кэцу переложил нож в другую руку и принялся за очередную череду впечатляющих фокусов из турецкого отеля. В его движениях угадывалась доведенная до автоматизма виртуозность. Горящий кунай, зажатый между двух пальцев и вот-вот готовый ринуться в бой, напоминал карту в руках шулера-крупье — безо всякого труда он перемещался в ладонях хозяина с настолько высокой скоростью, что Муромов не всегда успевал замечать, в какой именно момент Кэцу перехватывал крошечную рукоять другой рукой. Лезвие плясало и крутилось вокруг пальцев с легкостью фокусника с мошенническими наклонностями, подлетало вверх и спускалось вниз, когда безо всякого труда театрал перехватывал его в воздухе и крепко сжимал в руках. Илья не совсем понимал сути данного перформанса, но сосредоточенно следил за перемещательными действиями клинка, продолжая крепко сжимать в руках свой собственный. Кэцу напоминал анимацию ожидания персонажа: когда развлекаться с ножом ему надоело, театрал ловко подбросил его вверх, и кунай почил в бозе вслед за своими шестью собратьями. Восьмой же продолжал служить Илье антистрессом, потому что тот так увлечённо переминал оплетку рукояти, что ставил тем самым ценность поп-итов, спиннеров и игрушек-кликеров под огромное сомнение. — Можешь спросить, — кивнул Кэцу. Муромов хотел было уточнить, что за чертовщина только что произошла прямо на его глазах, но из его рта вырвался диаметрально противоположный вопрос: — Зачем ты поцеловал меня? Илье показалось, что на мгновение театрал запнулся. Впрочем, ему так быстро удавалось возвращать самообладание, что староста начинал сомневаться в собственной интуитиции. — Мне захотелось узнать свою ориентацию. — И как оно? — Не получилось. Илья покосился на него весьма снисходительным взглядом, в которым кириллицей читалось: «Ты дурак?» — Потому что это неэффективный метод определения своего полового влечения, которы… Кэцу перебил его: — Потому что мне нравишься ты. В голове Ильи зазвучал новогодний бой курантов, громкостью похожий на набат. Он тихо-тихо сглотнул, машинально потянулся к левой руке, чтобы изменить пульс, и в экстренном порядке попытался придумать любую фразу, которая смогла бы вытащить его из столь кошмарного положения. К счастью, страховочные отделы мозга действовали стремительно и безотказно, а скрипт «Включаем дурачка» был настолько востребован, что работал, как часы. — Напомни, какая это серия «Леди Баг», а? Кэцу неодобрительно качнул головой. Оскал маски, как показлось Илье, стал еще зубастее, и парню отчаянно захотелось перекреститься. — Это плохой вопрос, — заметил театрал. — И как шутка — тоже. Давай новый. В отключке от основного сознания фантазия Ильи выдавала гениальные философские вопросы, от которых Муромов и сам был в восторге — всегда было увлекательно искать у себя причину экзистенциального кризиса во время самого экзистенциального кризиса. — Ты лис или кот? Кэцу лениво ответил: — Лис. Но только для тебя — кот. Супер-Кот, разумеется. — Вопросы кончились, — грустно проговорил Илья. — Все по традициям русских народных сказок: три штуки ровно. Может, закончим этот квиз, а? Часы осуждающе показывали ему полвторого ночи. Не то, чтобы завтра надо было в школу — что вы такое вообще говорите! — но спать и без этого как-то начинало хотеться. Илья уже еле сдерживался от того, чтобы не раззеваться: от такого отчаянного шага его останаливал лишь пункт с этикетом из книжки «Секреты маленькой принцессы». Видимо, такое изменение в состоянии собеседника заметил и Кэцу. Он подошел к Муромову, аккуратно приобнял его за плечи (Илья был в восторге от того, в какой близости тот всегда находился от его личных границ, ни на секунду их не переступая) и тихо прошептал: — Ты круто спел Ширана, мне чертовски понравилось. Всем своим журналистским телом Илья почувствовал, как от смущения начала расти температура его тела. От такого даже закружилась голова — настолько похвала от самого Кэцу оказалась приятной. Тот, словно вспомнив что-то очень важное, торопливо дополнил: — Кстати, мне не нравится Тамерлан. Перестань с ним встречаться, пожалуйста.