хабитанты питерской мглы

Когда Илья и Тамерлан с потрясающей синхронностью обернулись в сторону Фила, тот, будто и вовсе не произошло ничего из ряда вон выходящего, с самым равнодушным выражением лица рассматривал доску объявлений. Этот уникальный экспрессионистский экспонат, надо сказать, в самом деле заслуживал внимания самых искушенных эстетов. По странному стечению обстоятельств на доске вынуждены были соседствовать агрессивное объявление о пропаже мыла из уборной, датированное едва ли не позапрошлым годом, записка с гневными требованиями заказать булочки с маком и просьба организовать на балконе курилку, потому что терпеть отсутствие средств для вымещения гнева с учетом тяжелых трудовых условий было просто невыносимо. Судя по Филу, которого макулатура с канцелярскими кнопками привлекла сильнее локального гейского скандала, он не заметил ни чувственного монолога Муромова, ни странного подката от его собеседника. За время любования любимым одноклассником Илья едва не уверовал в то, что знакомый — и, более того, недовольный — голос померещился ему благодаря длительному психологическому прессингу. Последним оплотом адекватности оставалось только то, что у них с Тамерланом вряд ли существовала невербальная ментальная связь, чтобы ей можно было обусловить одновременный разворот в сторону Черных. Собственно, столь странное стечение всевозможных обстоятельств породило в сознании журналиста легкий разрушительный катарсис: вместо ожидаемого возмущения Илья испытал неожиданно колкие угрызения совести, которые очень навязчиво пытались заставить хозяина извиниться перед Филом. Еще чего — это вообще-то Муромов тут жертва, потому что к нему все на работу приходят, а никак не наоборот… Своевременно осознав, что от Фила, вошедшего в роль естественной интерьерной декорации, ничего интересного и в помине не дождешься, Илья посмотрел на причину локального гейского скандала и несказанно удивился переменам, которые успели произойти в образе его по умолчанию хладнокровного протеже. Прежде непроницаемое выражение лица Тамерлана сейчас целиком и полностью соответствовало лицу человека, по необъяснимой причине решившего развесить мокрые вещи на высоковольтной линии электропередач: то, как неестественно искривился его рот и какие крупные искры посыпались из презрительно сузившихся глаз, взаправду указывало или на мощный (и определенно летальный) удар током, или на самые типичные признаки ишемического инсульта. Илья, разумеется, всегда знал, что Фил способен повергнуть в шок даже самого адекватного человека, но то, что бабушкин студент стал белее его школьной характеристики еще до того, как Черных открыл рот, точно поставило новый рекорд в карьере этого карманного террориста. Кисло улыбнувшись, Илья кивнул в сторону своего одноклассника и произнес: — Знакомься. Это мой… одноклассник, Фил. Полудурок, стример, бедолага и нахлебник. Это предложение наиболее ярко характеризует его в качестве личности, так чт… Тамерлан, сверкнув бритвенно-острым взглядом, перебил его: — Он мне не нравится. Парень так отчетливо и медленно выговорил каждый звук этой и без того резкой фразы, что, почувствовав малейшие признаки нападения, Илья сделал интуитивно-защитный шаг назад. Его сознание, прошедшее целых три курса психотерапии, ретрита и входа в полный ресурс, быстро и справедливо определило поведение Тамерлана в категорию несправедливо агрессивных действий и запустило серию мыслей о том, что именно заставило студента сиюминутно выйти из себя. Мало того, Муромов, как тот еще дотошный психотерапевт, не мог до конца убедиться в том, что чужая агрессия была полноценной эмоцией. Казалось, желание атаковать и легкое раздражение в эмоциональном состоянии Тамерлана разделялись настолько неосязаемой гранью, что определить конкретное отношение парня к бедному ручному детонатору было фантастически невозможно. У Ильи появилось очень неопределенное желание, которое по своей сути полностью противоречило инстинкту самосохранения — ему вдруг очень явно захотелось загородить собой Фила, чтобы оборвать этот зрительный контакт. Он уже порывался было окликнуть Тамерлана, как вдруг Черных, словно почувствовав недовольство своего одноклассника, повернулся в их сторону и одарил студента столь лучезарной и приветливой улыбкой, что выражение лица карманного абьюзера с «я тебя прихлопну» сменилось мемом «я в замешательстве». Подозрительно бодрым шагом — особенно учитывая степень его самосохранения в таких ситуациях — Фил зашагал прямиком к этой анекдотичной парочке «Твикс», отсалютовал Илье ладошкой и, нисколечко не тая своего любопытства, беззастенчиво оглядел Тамерлана с ног до головы. Муромов невзначай обратил внимание на странный внешний вид Черных: выглаженная бордовая рубашка и брюки с отчетливыми стрелками ну никак не вязались с блондинчиком повседневного характера. Было только два варианта — либо Фила собирались хоронить за неаттестацию по химии, либо он всё-таки вытеснил Райана Гослинга из кастинга на роль Кена. То, какое веселое приветствие прозвучало через несколько секунд после этого, окончательно убедило Муромова в том, что бедный Гослинг реально остался без работы — с широченной улыбкой от уха до уха Черных помахал им ручкой: — Приветики, ребят. А что за сходка потенциальных фэнов Илюшиного паблика? Я чего-то не знаю? Почему меня не позвали? Напор Фила мог сразить любого психически здорового человека, и в этот раз его жертвой заслуженно стал Тамерлан. Нет, в какой-то степени Илья был согласен с защитной реакцией, которую студент проявил на появление блондина — в случае с ним любому здоровому человеку по-хорошему предписывалось измерить все возможные факторы риска — но все-таки Тамерлан явно переборщил с агрессией. Его ошалевшее и полностью недоумевающее лицо вызывало и смех, и грех, и Муромов так отчаянно пытался не засмеяться, что его щеки надулись до нереально шарообразных хомячных размеров. Хорошенько присмотревшись к тишине, эмоции бедного студента можно было прямо-таки услышать — настолько громко дребезжала крышка воображаемого кипящего чайника. «Без слез не взглянешь», — вдруг подумалось Илье. После этого он сдался, тихо прыснул со смеху и наконец ответил Филу: — Привет. А ты тут какими судьбами, Черных? — Мимо пробегал, увидел вас двоих в окне и решил выяснить, кого ты опять подцепил, — фыркнул тот. Заметив, в какой осадок выпал Тамерлан от столь искрометного появления, Фил с опаской добавил: — Вроде нормальный. Это тот, который тебе по всей шее засосов наставил? Илья, как главный последователь идеологии института благородных девиц, мог сглаживать любые неловкие ситуации, но в данном случае даже у него не осталось цензурных слов и оправданий. Он, конечно, попытался проникнуться психологией Фила, чтобы на секундочку уловить хотя бы мотивацию такого дебильного поступка, но в логике Черных явно присутствовала только стучащая в тарелки обезьянка, а потому Муромов поплотнее стиснул зубы, взмолился всем всевышним и, разумеется, попытался как можно скорее сгладить ситуацию изящным переводом темы: — А ты как через проходную прошел? Черных, как эталон мема «буква ю», ни на секунду не перестал улыбаться своей чеширской лыбой — мало того, на его лице проступил чуть ли не самый победный вид, когда Илья попытался сменить русло диалога. Тем не менее, даже с таким идиотским выражением лица Фил умудрился удивиться: — Какую еще проходную? Илья, мысленно выделив следующую жалобу на имя главного редактора, тяжело вздохнул: — Ну вот, о чем я и говорил… Дальнейший конструктивный диалог в голове Муромова попросту не клеился, и отсутствие какого-либо контроля над ситуацией парня очень напрягало. Гляделки Фила и Тамерлана грозились окончиться классической питерской поножовщиной: агрессия последнего уже не витала в воздухе обжигающими парами ненависти, а болезненными царапающими мурашками туда-сюда носилась по коже Ильи, цеплялась лапками за нервные окончания и, судя по степени ее мстительности, собиралась свести маленького журналиста с ума. Он не мог придумать, как успокоить студента, не используя при этом умиротворяющие жесты или очевидные слова — к обоим этим способам Муромов относился с одинаковым скептицизмом и явно брезговал ими — и это раздражало еще сильнее, впуская ядовитые флюиды уже собственной агрессии в тонкие сетки артерий. Илья понимал, что отсутствие его самоконтроля убьет всех троих, и держался от срыва только благодаря святой чашке кофе, которую допил пятнадцать минут назад. Встреча в редакции больше напоминала запрещенный на российском телевидении выпуск программы «В мире животных», где Николай Дроздов в лице Муромова не обладал достаточным уровнем экспрессии для описания сложившейся ситуации. Фил посматривал на Тамерлана с любопытством неугомонных первоклашек, впервые угодивших в зоопарк: с некой ленцой искушенной семилетки, но зато горящими и живыми глазами, потому что эта удивительная обезьянка своей новизной пробуждала в школьнике легкое любопытство. Ответный взгляд студента словно был намерено противопоставлен детскому интересу в синих глазах. Острый, неприятно-холодный, словно бритвенное лезвие, он пугал на всех уровнях инстинктов. У Ильи сложилось стойкое впечатление того, что Тамерлан вот-вот сорвется с места и набросится на Фила со всей той жестокостью, какая содержалась в его взгляде. Все, все в его поведении говорило о том, что он, словно ощетинившаяся хищная птица, вцепится в беззащитного цыпленка-школьника безо всякого — хотя бы малейшего, хотя бы секундного — колебания. Под бледной кожей шеи беспокойно задергался кадык; и без того темные глаза помрачнели до кромешной беспроглядной черноты. Их осмиевое непотопляемое судно неумолимо шло ко дну, и Илья категорически не справлялся с ролью капитана. Тогда в игру внезапно вмешался бездействующий Фил, полностью переменив классическую расстановку сил. Его ленивый взгляд, украшенный мягким игривым прищуром, обвел круг вокруг всех присутствующих, особенно усердно задержавшись на студенте в шаге от мощной детонации. Уголки губ медленно потянулись наверх, и Черных поинтересовался: — Илюш, ты сегодня свободен после работы? На Муромова, разумеется, он не смотрел — по-хищнически заинтересованный взгляд мазнул по перекошенному от умопомрачительной смеси эмоций лицу Тамерлана. Илья очень смутно понимал, к чему обычно трусливый Фил намеревался привести эту увлекательную игру, но обращение по исковерканной форме имени выбило его из размышлений, и он возмущенно ответил: — После работы я тоже работаю, потому что у меня дедлайны горят и жопа дымится. И вообще, что началось-то, а? Какой еще я тебе «Илюш»? Давно не били или жетончики за оскорбление власти не впаивали? Рука Муромова, поддаваясь интуитивному порыву, невесомо легла на запястье Тамерлана, который, судя по резкому движению, вознамеривался блондину втащить. Нет, Илья-то понимал, что своей дорогой общественной репутацией студент жертвовать не собирается, но чрезмерное напряжение в чужом теле давало немало поводов для беспокойства. — Вообще мне нетрудно тебя подождать, — пожал плечами Фил, словно не заметил ни Тамерланового покушения на убийство, ни молчаливого запрета на это от Ильи — хотя, разумеется, он их заметил. — У меня так-то тоже смена не кончилась, это я с перерыва к тебе сбежал. Все ради любимого школьного селебрити, прикинь? — Открытым остается вопрос, как ты узнал, где я работаю. Тоже навел справки в бюро сыска, как… некоторые? Тамерлан, почувствовавший весьма непрозрачный намек, нарочито громко фыркнул. Фил же, предельно внимательно выслушав Илью, снисходительно улыбнулся, словно растолковывал дошкольнику прописные истины: — Муромов, о великий гений шпионажа, ты свою шарашку еще в паблике с хабитантами спалил. И это я еще молчу о том, что я буквально пару часов назад лично вручил тебе чашку кофе и со сказочной лыбой пожелал хорошего дня. Вопросы еще есть? Ошеломленный собственной же невнимательностью — и при этом жутко недовольный тем, что его смогли на чем-то подловить — Илья молча показал пальцами число три, а затем покрутил пальцами у виска. — Есть, конечно. Куда утащить меня хочешь? Фил, ну настоящий котяра в человеческом теле, тут же воссиял: — А вот и не скажу-у. Согласишься — узнаешь. Не согласишься — пойду звякну Арту и, так уж и быть, предложу ему встречаться. — Ты ведь понимаешь, что я скажу «нет» чисто ради того, чтобы потом посмотреть, как тебя будут полоскать за школой? — Понимаю. Поэтому и надеюсь, что ты скажешь да. Ну пожалуйста. Ну Илья. Ну я же знаю, что ты душка, не притворяйся… В своей ужасно неправдоподобной мольбе Фил по-ангельски сложил ладошки, округлил глаза и весь затрясся, будто Божий Суд случайно определил его в рай. Муромов, посмеиваясь про себя над абсурдностью сложившихся обстоятельств, вдруг тихо ойкнул, когда опытный инстинкт самосохранения перетянул его внимание на Тамерлана. Илья совсем забыл о том, что оставлять без малейшего внимания блистательного и лучшего студента курса с немного нарциссическими наклонностями — грех, способный действительно окончиться полномасштабной поножовщиной. Тамерлан злился, и притом жутко сильно, о чем говорило как минимум то, что он никак не пытался это скрывать. Невидящий взгляд студента вдоль и поперек исполосовал виновника торжества. Муромов не удивился бы, скажи сейчас тот, что хочет оторвать Филу руки — все вполне ясно прослеживалось в его взгляде. Когда Тамерлан и вовсе скинул с себя ладонь Ильи, его так сильно триггернуло, что на долю секунды парня вообще выпихнуло из действительности в пустую прострацию с бешено колотящимся сердцем. Когда Муромов смог выбраться из плена собственной тревоги, расстановка сил на поле боя поменялась вновь. Победу окончательно одержал Фил — для полноты картины ему не хватало разве что лаврового венка и шоколадной медальки. Студент же, униженный и оскорбленный, агрессивно засобирался прочь из редакции и так усердно пытался натянуть на плечи пальто, что и Муромову, и Черных одновременно показалось, что бедная и ни в чем не повинная вещь вот-вот разойдется по швам. — Надеюсь, я вам не помешал, — едко произнес Тамерлан. Его выпад, вероятно, должен был поставить Илью на место, однако прежде чем бедный журналист успел как-либо на это среагировать, с не менее язвительной интонацией вмешался подозрительно активный Фил: — Помешали. Больше, пожалуйста, не приходите. Взвинченный, взбешенный — казалось, даже волосы повиновались его прескверному настроению и из прилизанных стали по-воробьиному растрепанными — от неоправданной злости Тамерлан словно разогрелся до температуры реактивного утюга, потому что от него неиронично начал исходить пар, а побагровевшие щеки, прежде бывшие фарфорово-бледными, говорили сами за себя. Илья подозревал, что виной всему был закипевший чайник редакторши, но сложившийся антураж, пожалуй, слишком хорошо подходил чужому лицу, перекошенному в странной гримасе. Тамерлан походил на избалованного ребенка, готового вот-вот топнуть ногой, закричать и затребовать своего, но опыт, возраст и какой-никакой социальный статус явно не позволяли сделать этого как минимум здесь, в чернушной редакции, чтобы сразу же не стать главным героем первой газетной полосы с драматичной подписью «Лучший студент СБПГУ сошел с ума перед началом зимней сессии и устроил погром в нашей редакции» под, разумеется, авторством Ильи. Муромов чувствовал, что сейчас либо кинетическая энергия Тамерлана преобразуется в потенциальную и заставит его отправиться к черту на куличики, то есть плюс-минус домой, либо Фил, как пятое непревзойденное бедствие, вспомнит крафт майнкрафтовских взрывательных штук и скоропостижно прекратит существование данного предприятия — а вместе с ним, судя по всему, и существование практически взорванного Тамерлана. Студента спасло уведомление на телефоне. Отвлекшись на вибрацию, он разорвал гипнотический зрительный контакт с Филом (блондин, вероятно, в одной из девяти своих жизней подрабатывал заклинателем змей), нахмурил брови, перестал кипятиться и куда-то заспешил. — Я позвоню, — негромко бросил, оскалившись в улыбке, Тамерлан. Он обращался только к Илье, но Фил все-таки услышал его и непонимающе насупился. — Лучше напиши, — поморщился Муромов. — Не люблю телефонные звонки. — Ответ на сообщение занимает гораздо больше времени, — заметил студент, на что Илья тут же справедливо съехидничал: — Боюсь, если я не отвечу тебе тогда, когда ты этого захочешь, ты заявишься ко мне домой и ляжешь спать под дверным ковриком. Был, знаешь ли… негативный опыт. Студент с недовольством стряхнул с пальто невидимые крупицы пыли. Он в последний раз оглянулся на Фила, чтобы, видимо, окончательно впечатать его рожицу в память, и легко хлопнул ладонью по предплечью Ильи в знак обычного прощания. До ужаса панибратскому прикосновению воспротивилось все его нутро: Муромова пробрало до мозга костей, передёрнуло, он скривился и рефлекторно сгорбил спину. Ему тут же захотелось постирать одежду с семидесятидвухпроцентным хозяйственным мылом и ацетоном, сжечь ее на костре и больше никогда-никогда не видеть — не то, что надевать. Даже после того, как Тамерлан с концами покинул стены редакции, Илью продолжало потрясывать от страха и неприязни. Ему было сложно вернуться в пределы собственного тела, но сделать это помог — кто бы думал — Черных, который, как обычно, обязан был дать собственную неоценимую оценку сложившейся ситуации. — Мрачноватый тип, — поделился Фил, когда студент растворился в темени коридора. — Смотрел на меня так, будто я семиклассник, которого можно заточить на ужин. — Ты просто выглядишь аппетитно, — тихо хмыкнул окончательно пришедший в себя Муромов. — Органично, кстати, впишешься в шедевры французской кухни: лягушки, голуби, одиннадцатиклассник в собственном соку… Фил тут же в шутку покрутил пальцем у виска. Статья «В Питере сходят с ума не только студенты: старшеклассник угрожает однокласснику съедением», вероятно, в этот момент получила физическое воплощение на одном из журналистских ноутбуков. На них все равно никогда не было ничего святого — только теперь туда добавился изощренный гейский фанфик с элементами драмы и неочевидным рейтингом за секс. — Ну так что, пойдешь со мной на рандеву после работы? — Черных старательно пытался скрыть в своем голосе нетерпеливое любопытство, но оно так и скакало между строк, букв и слов, путаясь в его то и дело сбивающейся интонации. — Куда ж мне деваться, — излишне драматично вздохнул Илья в ответ. — Ты и адрес мой знаешь, и место работы — опасно, так-то, отказываться от твоих предложений… Фил многозначительно поднял палец вверх: — Вот ви-и-идишь — придется тебе, значит, соглашаться. Напиши, до скольки ты сегодня батрачишь, а я после работы за тобой забегу. А сейчас я трагично опаздываю, поэтому чао-какао, аревуар и что там еще говорят в твоей французской кухне? — Салю, — ехидно подсказал Муромов. Нет, ну а что — надо же куда-то, в конце концов, тратить пять лет лингвистического кружка, от которого в голове остались лишь отрывистые фразы, психологическая травма и набор неизвестных и непереводимых фонетических ошибок. — Во-во. До связи, короче. Фил отвесил грандиозный поклон и даже попытался осуществить после него некую пародию на реверанс, но вовремя споткнулся об невысокий порожек, обозначенный скромной предостерегающей табличкой на уровне роста пятилетнего ребенка, поэтому и поспешил ретироваться под жидкие и скорее язвительные хлопки со стороны обычно кислых коллег Ильи, которых, разумеется, сей нелепый перфоманс скорее позабавил, чем впечатлил. Рита, сведущая во всех делах любовных, тоже не заставила себя ждать и воплотилась рядом с Ильей быстрее, чем тот успел о ней подумать: — И вот откуда только рядом с тобой постоянно водятся какие-то женихи, а? То без слез не взглянешь на твою личную жизнь, — видимо, девушка непрозрачно намекала на то, что пару раз Муромов по слабости позволил себе заявиться в редакцию в состоянии стабильного философского кризиса «Навсегда ли я останусь одиноким?» с признаками неочевидного бэд трипа, — то вокруг тебя вертихвостками так и норовят походить до жути смазливые мальчики. Объяснишь, о кот Борис, в чем секрет твоего успеха? — В одной ложке этого проверенного советского средства, продающегося в каждой аптеке за копейки, — пробубнил себе под нос Илья в процессе шествия к своему рабочему месту. Редакторша, несмотря на очевидное возвращение своего подопечного к бьющимся в конвульсиях дедлайнам — мальчик даже Word открыл, куда уж там — отлипать с вопросами не собиралась, и тогда Муромов решил применить тяжелую артиллерию: — Маргарита Дмитриевна, вот сами же сейчас отвлекаете меня от работы, а потом говорите, что я ничего не успеваю и ничего не делаю. Фрэндли фаер, получается. — Френдли фаер — это когда ты при каждом удобном случае делаешь круглые глазки, ссылаешься на ТК РФ и пытаешься посчитать, сколько времени у тебя уходит на создание статьи, учитывая уровень твоего настроения, глубинность фантазии и положение солнца на небосводе. Так что молчи и работай, умник. А то нажалуюсь твоим ухажерам, какой ты халтурщик, и все — придется потом на них работать. — С такими-то ухажерами в любом случае придется вкалывать, — обиженно заметил Муромов ей вдогонку, когда редакторша походкой явного полемиста направилась к столу любимой верстальщицы перекинуться парой ласковых. — Ну и пожалуйста. Все равно… все равно. Вот. Невыносимое любопытство Ильи возымело действие даже над его не менее невыносимой прокрастинацией. Его пальцы заскакали по клавиатуре на такой сверхзвуковой скорости, что даже журналистка с официальной премией «Водный властелин» по итогам прошлогоднего корпоратива взглянула на парня с крайне интересным выражением лица. Настолько сосредоточенным и собранным Муромов был разве что на выпускном в девятом классе, когда высчитывал средний балл аттестата для поступления в десятый класс (спойлер: брали даже с 3.8, если была грамота «Русского медвежонка»). Буквы складывались в слова и предложения даже без руководства мозга, потому что он где-то на уровне инстинктов знал о том, как продать статью: где расставить акценты, как преподнести статью, какие картинки добавить и каких пенсионеров каким шрифтом привлечь. Бабушкин обольститель настолько преисполнился в своем познании, что Дзиси, в амплуа самого обычного человека решавший вариант по профмату, от количества безбожных упоминаний его имени в статье едва ли не летально подавился мятной жевательной резинкой, чем до смерти напугал своего пожилого репетитора. «Вандалы разрушают исторический центр» — гласил заголовок. «Последователи новой субкультуры, рожденной чуждыми для нас японскими трущобами, в очередной раз испортили безупречный вид зданий северной столицы» — поддакивало ему начало. «Мальчик бесцельно малюет по стенам», — подумалось Илье, пока он во всех подробностях расписывал «страшные преступления» театрала с баллончиком. — Вот это ты продуктивный, — восхитилась Рита, когда через полтора часа обнаружила своего питомца в зоне отдыха. Бедный-бедный Илья обмахивался забракованными черновиками своей коллеги (мы умолчим, что он вытащил их из корзины), развалившись в мешковатом кресле и небрежно бросив свой дорогущий телефон на убитый жизнью, кофе и печеньем ковролин. Последним, к слову говоря, как кащеевской иглой можно было бы убить главного скрягу и скупердяя, Фила Черных — от такого страшного зрелища в виде предпоследнего айфона в предсмертной агонии его вместе с Дзиси свезли бы в одну реанимационную палату. — К таким активностям жизнь меня не готовила, — крайне печальным голосом пожаловался Муромов. После трех с половиной часов непрерывного глазения в экран ноутбука перед ним сверкали разноцветные круги и водили «звериные» хороводы обычно неподвижные тумбочки, что очень непрозрачно напоминало о всех намеках невролога насчет страшной и коварной ВСД. Рита преисполнилась таким сочувствием и пониманием, что не поленилась дойти до кулера, налить бедному мальчику стакан воды — жаль, что противно-теплой — и вспомнить молитву на ментальное и физическое благополучие. Илья маленькими глотками поглощал собой воду и под негромкое бормотание редакторши, которая, как выяснилось, обладала крайне плавным и мелодичным голосом, в полистироловых объятиях кресла едва ли не тонул в бесконечно сильных объятиях дремоты. Все, что только ни происходило вокруг, начиная с гудения и кряхтения допотопного принтера и заканчивая переругиванием синоптика и астролога, умиротворяло и убаюкивало Илью до такой степени, что из ниоткуда воплотилось прочное ощущение фантомных материнских объятий, то ли навсегда забытых, то ли вовсе никогда не существовавших в его жизни. Ему было настолько комфортно и хорошо, что тревожность, вызванная Тамерланом, легкой периной улеглась в его памяти, уступив место для более стабильных и приятных эмоций. Возникло непреодолимое желание свернуться калачиком — да так и уснуть, прямо в редакции, чтобы потом оказаться прямо на работе, пропустить школу и вообще с концами переехать за свой рабочий стол в качестве местного талисмана. Рита осторожно потрепала его за волосы, заправив выбившуюся медно-рыжую прядь за ухо, и, еле размыкая при этом губы, прошептала: — Даже представить не могу, кого из мальчиков ты выберешь, но если блондинчик останется без пары — я расстроюсь. Никогда не видела, чтобы кто-то так кошмар как по-щенячьему смотрел на другого человека. Еще и улыбаясь при этом, блин. Илья чувствовал себя слишком поплывшим на солнце пломбиром для того, чтобы давать вразумительные и логичные ответы, поэтому практически промурлыкал ответ себе под нос: — Если я начну встречаться с блондинчиком, рак на горе свистнет. И небо упадет. И второе пришествие случится. Одновременно, причем. — А если ты все-таки начнешь встречаться с чеболем, планета вымрет от всплеска токсинов, выброса радиации и отмены земного притяжения, так что из двух зол надо выбирать более очаровательное, то есть сам знаешь кого. Илья ярко представил ядерный «гриб» за школой, ОБЖшника в противогазе времен Первой мировой и желто-черную предостерегающую ленту, обматывающую здание редакции, после чего крайне многозначительно улыбнулся. — Вообще-то, Маргарита Дмитриевна, еще недавно, кажется, вы говорили о том, что Тамерлан запал вам в душу, не так ли? — Мальчик мой, ты же журналист, — редакторша вскинула к потолку руки, словно взывая прямиком к небесной юрисдикции. — Ты должен не просто быстро переобуваться, а носить по три пары обуви за раз. Так что нет ничего удивительного в том, что теперь я хочу выйти замуж за твоего ровесника… — Кошмар, — совершенно искренне ужаснулся Илья. — Потерянное поколение. — Кто бы говорил, жертва любовного треугольника. Ну что, придется, получается, пораньше отпустить тебя с работы по случаю ивента от блондинчика? Муромов нисколечко не удивился тому, что редакторша оказалась в курсе даже таких подробностей его диалогов: многолетний опыт работы в спавне «желтушников» и гениев додумывания к обрывкам диалогов оставлял в людях явную профдеформацию. Остатки сонливости так же медленно, как и появились, стекли с лица Ильи и уползли для более лучших времен. Он поднялся на ноги — с приветственными плакатами «С днем низкого давления!» его внутриглазное давление решило совершить умопомрачительный кульбит, от которого парень едва не отправился обратно в кресло, — стряхнул с себя скудные остатки всеобъемлющего спокойствия, поморщился для пущей грозности и, как причитается, в благодарности склонил перед редакторшей голову. Та с шутливым снисхождением отмахнулась от него и принялась что-то активно строчить в личном ноутбуке. По ее крайне увлеченному лицу Илья подозревал, что это был фанфик, поэтому, покидая редакцию, он очень и очень надеялся на то, что сюжет данной работы ни коим образом не касался его «любовного треугольника». В любом случае, ему и без гейского фанфика уже было суждено гореть в аду (лишь бы не в одном журналистском котле с Ритой), да и думать о фандоме в свою честь у него уже не было времени: тело самостоятельно отправило хозяина прямиком в полюбившуюся кофейню, как бы невзначай закрыв глаза на трудоустройство в ней одного старого знакомого с нагловатой улыбкой. Илья профессионально оправдывал себя тем, что в его организме случилась острая нехватка кофеина, вследствие чего ему нужно введение американо внутривенно, но умом он понимал, что три сезона «Ревизорро» с Еленой Летучей оставили на нем неизгладимый след, и теперь место работы Фила стало резко нуждаться в профессиональной журналистской инспекции. Конечно, для целостности образа не хватало белых перчаток и как минимум еще пятнадцати сантиметров роста, но Илья уповал на личную харизму и признаки ОКР, выявленные его психотерапевтом. Спустившись через все тот же магазин (никакой вахты, как и в первый раз, не было замечено и в помине), Муромов бодрой походкой заклятого трезвенника направился на точку спавна симпатичных бариста. Ради этого умозаключения пришлось смириться со своим убитым и покалеченным гей-радаром и, поборов волю, наконец признать, что Фил действительно хорош собой и отлично тянет на фанфик в духе «каждое утро бариста освещал мой день своей чудесной улыбкой, но оказалось, что у него ужасные психические проблемы, потому что он играет в доту и добровольно сдает ЕГЭ по физике». Илья, толкая стеклянную дверь кофейни, неиронично представлял фанфик в духе кофейня АУ с собой и Черных в главных ролях. Именно поэтому, когда дежурный покерфэйс Фила наяву замаячил перед лицом бедного журналиста, тот получил моментальный бафф в виде кислородной недостаточности и мудлет «Смерть от испуга». От травмы, тем не менее, он оправился относительно быстро и продолжил выполнение плана: пружинистой походочкой Муромов приблизился к стойке, скорчил свое самое счастливое на свете лицо и елейнейшим голоском произнес: — Триста миллилитров дабл эспрессо, пожалуйста. Фил, тяжело вздохнув, с огромным усилием замял в себе избитую шутку про трактористов, мельком взглянул на часы — до конца его смены оставалось пятьдесят шесть минут — попытался превратить свою кислую мину в некое подобие фанфиковской улыбки каноничного бариста и уточнил: — Это ведь месть, да? Илья решил оставить этот вопрос со звездочкой и долей пространства для философских рассуждений потребителя, поэтому, посмотрев на яркую табличку с напитками, добавил: — С двойным сахаром. — Точно мстишь, — грустно заключил Фил. — Здесь или с собой? Илья перестал бы быть Ильей, если в ситуации, где применимо слово «повытыриваться», избежал бы такого чудесного лайф экспириенс ради сохранения мирового порядка. Именно поэтому, нисколечко не задумываясь, он с откровенно наигранной важностью — таким тоном обычно убеждают в неизлечимом слабоумии — произнес: — Я поддерживаю школьный экологический кружок, поэтому осознанно потребляю пластик и по возможности стараюсь выбирать напитки в многоразовой посуде. Здесь, конечно. Илья кожей почувствовал фантастически сильное желание одноклассника провернуть глаза на триста шестьдесят градусов по часовой стрелке. Мало того, у Фила еще и нашлось, что ответить — за словом этот гений философии никогда не лез ни в карман, ни в рюкзак, ни к себе в мозг: — Наши стаканчики изготавливаются из перерабатываемой на девяносто девять процентов бумаги, так что ты мог бы не душнить со своей промоакцией в депутаты, Муромов. Ой. В смысле ваш напиток будет готов в течение семи минут. — Ты мог бы начать соблюдать банальную субординацию на работе и не лишаться чаевых, — заметил Илья и уже собрался было победно ретироваться за свободный столик, как услышал коварно брошенное в спину: — Продолжаешь душни-и-и-ить. Желание показать Филу оттопыренный средний палец замялось только лишь бабушкиными уроками этикета (с элементами насилия и квестов на выживание) и нахождением в общественном месте, поэтому Илье не оставалось ничего больше, кроме как завершить эту словесную баталию собственной лептой: — Продолжаешь терять мои чаевые. И свое время, кстати. Муромов, стреляя из глаз диснеевскими инфракрасными лазерами, постарался забиться в самый угол кофейни, поскольку кошачьи инстинкты и многолетние привычки отличника делали с ним свое дело. Он не злился, не был раздражен или агрессивен — его интерес попросту трансформировался настолько странными и нелогичными способами, что от желания «докопаться до Фила прямо» Илья моментально пришел к «докопаться до Фила косвенно». По всем заветам Елены Летучей, для этого необходимо было разыскать в зале администратора, и делается это по следующим признакам: наличию рядом необъятной книги для жалоб и предложений, замызганной стойке хостес и необъятной тетеньке за пятьдесят в накрахмаленном фартуке с рюшами. К великому разочарованию заветов, скреп и непосредственно Ильи, администратором оказалась очаровательная молодая женщина, которая как раз что-то разъясняла напарнице Фила. Муромов на удивление внимательно проследил за тем, как девочка-официантка выслушала инструктаж, кивнула головой и направилась прямиком за стойку. Там же, понятное дело, нашелся и Черных — он благополучно ругался уже не с Ильей, а с допотопным паровым капучинатором, который никак не хотел то закрывать крышку, то включаться и переставать мигать всеми цветами индикаторной системы. Девочка-напарница, конечно, чуть позже помогла ему взбить молоко обычным ручным агрегатором, злобно шипящим на кофевара-недоучку и плюющим пену по всем возможным поверхностям. Муромов, правда, не совсем уловил связь капучинатора и эспрессо, но лицезреть трагикомедию Фила и кухонной утвари было действительно увлекательно. Администратор не без интереса поглядывала то на своего подопечного, то на Илью, и последний готов был поставить состояние на то, что она прекрасно слышала их увлекательный непрофессиональный диалог. «Кому-то зарплату снимут, — подумалось вдруг Муромову. — Или выговор сделают. И в школе буллинг, и на работе, и кто во всем виноват? Правильно — я! И вот как только такого человека земля носит…» За стойкой призывно дзынькнул колокольчик, оповещающий о готовности заказа. Илья как можно более вежливым жестом указал напарнице Фила на то, что он в силах самостоятельно забрать заказ — надо же было еще раз насладиться этим сказочным выражением лица блондинистого бариста. На месте, однако, Муромова ждал весьма несказочный сюрприз: Черных выглядел скорее не разочарованно, как пару минут назад, а больше подходил на главную роль в клипе «Подлая еврейская музыка». Причина такого настроения стала предельно ясна после того, как Фил с той самой обезоруживающей улыбкой из кофейня АУ озвучил приготовленный заказ: — Ваш флэт уайт на банановом молоке готов. Хорошего дня! Лицо Ильи, вопреки его желанию сохранять абсолютное спокойствие, перекосило не то от запредельного возмущения, не то от злости. Кулаки непроизвольно сжались до такой степени, что ногти болезненно впились в кожу, но в контексте назревающего шторма Муромов, казалось, этого даже и не заметил. Затевать Третью мировую из-за кофе? А почему бы и не… — Я просил двойной эспрессо, — предельно низким тоном процедил он. Его рухнувший голос сорвался с нейтрального до такой степени, что парня можно было смело эксплуатировать в исследованиях по инфразвуку. — Ваша квалификация что, не подразумевает знание базовых рецептов? Фил принял такой вид, будто его действительно вынудили общаться с невменяемым человеком: сначала искренне недоумевающе взглянул на бедного журналиста (взвинченному Илье впервые настолько сильно захотелось кому-то втащить), затем покачал головой, приподнял уголок рта в легкой улыбке и самым дружелюбным тоном произнес: — Все верно. В составе флэт уайта — двойное эспрессо, а банановое молоко добавлено моими заботливыми лапками, чтобы у тебя ничего не слиплось. Вопросы? Илья стушевался так же быстро, как и завелся — солярка для пассивной агрессии иссякла. Он совсем забыл о том, что главной целью Фила всегда было вывести его на эмоции — равно как и у старосты в отношении придурочного блондинчика — и что в этой битве Черных, выходит, победил: Муромов загорелся, как моб на солнце, а Фил с торжеством разума проиграл только профессиональному этикету. Подхватив со стойки стакан, Илья с неудовольствием в голосе отметил: — Баристы, знаете ли, у вас такие себе. Да и обслуживание хромает. Администратор, вероятно, услышала его, потому что быстро обернулась в сторону стойки и непонимающе уставилась на обоих парней. По лучезарной и невероятно выразительной ухмылке Фила, которой можно было смело запитать три кольца МКАДа, нельзя было точно определить, с кого именно начался конфликт. Илья еще сильнее сжал стакан с кофе, когда, упершись руками в стойку, Черных предельно близко наклонился к его лицу и с высшей степенью ехидства — квинтэссенцией классического Филового юмора и отсутствия инстинкта самосохранения — парировал: — Честно говоря, и клиенты у нас тоже не фонтан. Но рады стараться, кэп. Фил исхитрился сделать так, что дотянулся до чужого лица и намеренно громко, случайно уничтожив этим всю корпоративную этику, щелкнул по веснушчатому носу, после чего как ни в чем не бывало вернулся за свое рабочее место. Илья одновременно потерял чувство самообладания, наработанные очки дипломатии, дар речи и способность адекватно формулировать свои мысли. От стойки его отвел сам Господь Бог, потому что когнитивные навыки решили совершить харакири вслед за остальными системами обеспечения жизнедеятельности. Муромов вернулся за столик, попытался подышать над стаканчиком (дыхательные упражнения психотерапевта впервые принесли ему хоть какую-то ощутимую пользу), но от пенки из бананового молока его начало подташнивать, поэтому кофе пришлось отставить в сторону. Илья так не понял, какой именно сдвиг по фазе произошел в его голове: на триггер от прикосновения это было совсем не похоже, но и для реакции на чье-то попущение оказалось слишком сильным. До конца Филовой смены оставалось чуть больше получаса, и Муромов собирался провести это время с относительно высоким КПД — из заметок телефона на него более чем осуждающе смотрели недописанный пост для паблика, список неприоритетных (а, значит, необязательных) рабочих задач и какая-то заметка из седьмого класса. Он включил в наушниках свой плейлист, возвёл взгляд в мольбе к потолку и наконец занялся работой. Из кризисного статуса «у меня встает на правильно расставленные запятые» Илью вывели слишком громогласные переговоры за пределами поп-музыки. Интерес заставил его понизить громкость полуэротических воплей Рианны и внимательно прислушаться к происходящему. Как выяснилось, Фил решил с концами лишить себя ежемесячной премии (внутреннее чутье подсказывало Муромову, что такими темпами блондин останется еще и без оклада) и теперь препирался с покрасневшим администратором, которая, судя по неодносложному выражению ее милого личика, тоже собиралась втащить своему сотруднику — корпоративную этику не попускает только ленивый. Илья в недоумении оглянулся по сторонам и наконец понял: они так громко ругались, потому что в кофейне больше никого не было. Рыжие, разумеется, не в счет — у них же души нет. — Черных, — угрожающим тоном произнесла администратор, наставляя на того насадку для взбивания молока, — даже не думай слинять с рабочего места, как в прошлый раз. Я потом от начальства двадцать шесть минут выслушивала уйму ласковых вещей, и снова такой сказочный опыт повторять не хочу. Такой перфоманс с кухонной утварью блондина совсем не впечатлил, и тот продолжил как ни в чем не бывало собирать вещи. У Ильи сложилось впечатление, что к голове Фила за годы его вымораживающего поведения просто попереприкладывали уже едва ли не половину оружейного запаса Кунсткамеры, поэтому металлическая «спиралька» в борьбе аргументов явно теряла позиции. — Нет, вы что там, совсем с ума посходили? — наконец проворчал Фил, под конец сборов сгребая из коробочки «Официантам за красивые глаза» отмоленную за день мелочь. — Уже через три минуты кончается мой рабочий день, а за переработку мне никто так и не доплачивает. А вы знаете, к чему приводят сверхурочные? К выгоранию! Вы что, хотите потерять столь ценного сотрудника? Вот и я думаю, что нет. Так что… — его губы изогнулись в новой, совершенно непостижимой сознанием эмоции, — счастливо оставаться, любимые коллеги. То, как грациозно — и это-то при всей Филовской несуразности — он напоследок отбросил в сторону грязную тряпку, которой убирал следы баловства капучинатора, заставило Илью еще раз задуматься о том, что семнадцать лет назад Черных взаправду вышел из тайского BL-лакорна и просто очень успешно это скрывает. И это даже если забыть о том, как неловко и заинтересованно скользнул взгляд Ильи вдоль чужих вздувшихся вен, когда блондин уперся руками в стойку; и это даже если забыть о его проницательном, обворожительном и полностью обезоруживающем взгляде, о новой манере общения, которая за стенами школы лучилась не притворным, а самым всамделишным, самым привлекательным самолюбованием из всех — Фил не просто казался, а был самым уверенным человеком на планете, когда покидал учебное заведение. Муромову хотелось списать это на губительную авторитарность Арта, но причина сути по-прежнему не меняла — и открывшуюся сторону одноклассника — тоже. — Обалдеть, — только и смог сказать Илья. — О боже. Стоит ли говорить о том, насколько быстро необходимо было избавиться от такого рода мыслей? Муромов обессилено стек по бордовому диванчику, который как нельзя более красноречиво отражал оттенок его внезапно воспылавших чувств. Иррациональный и периодический интерес к гетеросексуальным мальчикам смело можно было называть каноничным событием, в которое нельзя вмешиваться. Правда вот, того, что под удар попадет одноклассник, а не какой-нибудь смазливый мальчик-официант (а, ой), Илья никак не ожидал — а потому и совсем не понимал, как этому противоборствовать. Интерес, впрочем, все-таки был явлением более ситуативным, нежели стабильным, поэтому оставалось лишь сетовать на судьбу и искренне молиться на свой изощренный вкус. На всякий случай Муромов коснулся лба (мало ли, вдруг вместе с банановым молоком в него попало смертельное заболевание, разрушающее клетки мозга, вследствие чего Черных и показался ему хоть сколько-нибудь привлекательным), но не обнаружил видимой лихорадки, расстроился еще сильнее и с ежиным пыхтением окончательно улегся на диванчик. В глазах ожидаемо потемнело — нехватка железа в организме такие приколы очень любила. В фантазиях о влажной холодной тряпке (желательно той, которую небрежно бросил Фил, только чуть-чуть почище) Илья пропустил новую серию театральной постановки имени блондинистого бариста. Фил вылетел из подсобки на настолько запредельной скорости, что едва не смел с места свою коллегу и потеснил Льюиса Хэмилтона с верхушки рейтинга Формулы-1. Вероятно, он хотел уйти максимально незамеченным, но порожденный им грохот — после такого Муромов был готов с дракой оспаривать релевантность данного ему прозвища «Маринетт» — заметила не только сбитая девушка, но и администратор, у которой тут же воспылало все, что только могло. Илья чувствовал полное душевное единение с этой женщиной на всех уровнях сознания, потому что Фил умел выводить из себя даже самых очаровательных милашек вроде него. Ужас, одним словом. — Чтобы потом отработал, иначе зарплату через три месяца увидишь! — гаркнула ему вслед администратор, для убедительности размахивая все той же бедной насадкой, которая по мере возрастания недовольства начальства из категории кухонной утвари переквалифицировалась в холодное оружие. Черных почти успел слинять к выходу, но властный окрик все-таки сумел временно приостановить эту индийскую пародию на побег из Шоушенка. — Обязательно, — активно закивал головой Фил и клятвенно приложил к сердцу правую руку. Илья, вовремя приподнявшийся с диванчика, заметил за его спиной по-детски бессовестно сведенные крестиком пальцы и, не удержавшись, прыснул: еще никто на его памяти так виртуозно не уходил от ответственности, как это постоянно удавалось Черных. Недоделанный бариста быстро заметил рыжеволосую макушку среди полупастельного интерьера и радостно помахал Муромову рукой, будто никакого конфликта с приторной бурдой вместо кофе и не бывало. Илья удержался от полного оборота глаз вокруг своей оси и рывком поднялся с места, за что, конечно, вестибулярка спасибо не сказала: от такого резкого мува он едва не грохнулся обратно вниз, но Фил, уже, вероятно, адаптировавшийся к подобным приколам, успел донельзя изящно вцепиться в его руку и вытянуть старосту наверх. Илье с забавой подумалось о том, что еще никто так старательно не вытягивал его из ямы нестабильного здоровья (а недостаток железа, судя по последним анализам, был результатом предэкзаменационного стресса и сезонного авитаминоза), но Филу шутить об этом он не стал и лишь отправил легкую улыбку, оповещающую о полном порядке его организма. Ну, как полном порядке — не умер, и то хорошо. — Воды? — учтиво поинтересовался Черных. Этот вопрос заставил Илью моментально загнаться насчет болезненного вида, но, чтобы не провоцировать лишнюю тревогу на свой счет, вслух он постарался отшутиться: — Тогда уж лучше коньяку. — Так ты ж не пьешь. Муромов припомнил, что на каждое предложение выпить сомнительную бадягу по случаю окончания очередного учебного года он, как мужчина с советского плаката, категорически отказывался от любых видов спиртосодержащей продукции, потому что: а) перессориться со всем классом под воздействием алкоголя — не самый жизнеспособный вариант; б) быть потенциально уязвимым в компании одноклассников — не самый жизнеспособный вариант; в) травануться настойками на еловых шишках — чуть более жизнеспособный вариант, чем все предыдущие, но, тем не менее, по-прежнему весьма травматичный. Выдержав драматичную (как ему казалось) паузу, он великодушно решил приоткрыть завесу тайны хотя бы для Фила: — В школе — нет. Но, сам пойми: быть трезвенником в нашем классе как минимум пагубно для здоровья и, как максимум — путь к самоубийству. Черных согласно кивнул: аргументов против действительно не было. — Так куда ты там хочешь меня затащить, м? Фил, что было невероятно нетипично для его характера, на секунду замешкался и потупил взгляд. От такого поворота событий Илье пришлось аж полностью выпрямиться и сесть, чтобы понаблюдать за восьмым чудом света с первых, так сказать, зрительных мест. С напряжением, однако, блондинчик справился, как ему и полагается, быстро: он поднял с пола свои до ужаса вороватые блестящие глазки и вдруг громко выпалил: — Сходим в кино? Илья, который за несколько часов одиночных раздумий успел обрисовать в голове страшные картинки по типу «вот координаты, поехали за кладом» или «помоги мне спрятать труп, я оставил его за городом», смог расслабленно выдохнуть и согласно кивнул головой, хотя в глубине сердца его внутренний экстремал обиженно фыркнул — все-таки прятать труп звучало куда интереснее. Спустя несколько станций метро, одной пересадки на автобус и «Господи, Черных, ты мог свидание вообще в Кудрово устроить?» они почти добрались до точки назначения. Смотря на перетрепанного Фила, у которого из-под капюшона толстовки торчали полностью мокрые и перепутанные волосы, у Ильи возникала сначала тесная ассоциация с воробьями в осенних лужах, а потом, по логической траектории — с детской присказкой про коробочку соплей, которую он всеми силами пытался не озвучить для бедного блондинчика. Бедного, во многом, потому, что большую часть их увлекательного путешествия Муромов создавал кофейной трубочкой какофонию отвратительно странных звуков: не грех лишний раз отомстить Филу за оплошность с кофе (который, кстати, был вполне сносным) и заодно собрать приятную банановую пенку со стенок стакана. По внешнему виду Черных можно было предположить, что этот маг воды готов развернуть все грядущие циклоны чисто ради сохранения целостности своей и без того пострадавшей прически. До кинотеатра оставалось прошлепать еще около пятисот метров под противным мелким дождиком, и Илья, гений дипломатии, решил сохранить работу питерским метеорологам и, отвлекая Фила от заговора на пустыню Сахару, миролюбиво произнес: — Извини за… редакцию. Я думал, Тамерлан в тебе дырку сделает. За небольшой промежуток более плотного общения с одноклассником Илья уяснил для себя одну очень важную вещь: напряжение в эмоциональном состоянии Фила для здорового человека найти невозможно. То ли непроизвольно, то ли намеренно он постоянно таил его за идиотскими лыбами на пол-лица, за юмористической несуразицей и перебивающим мысли бредом, но Муромов, как психически нестабильный человек, чувствовал чужие эмоции примерно на уровне инстинктов, а потому был готов пожертвовать словом «извини» — непозволительная роскошь для любого человека — чтобы хоть как-то сгладить углы, пускай и не совсем понимал причины такого состояния. От тучек Черных отвлекся моментально. На его лице воссияло торжество разума — слово «извини» из уст Ильи действительно имело по-сказочному чудодейственный и целебный характер. — Ты сейчас извиняешься передо мной за то, что твой парень редкостный мудак, правильно? Илья, как эталон осознанного и взрослого поведения, успешно удержался от того, чтобы начать раздражаться. — Он не мой парень. — Но редкостный мудак? — весело хмыкнул Фил, поймав того на небольшом упущении. Муромов хотел было ему возразить, но вдруг заметил, что привычно синие глаза поглотили собой все неоновые вывески, капли дождя и обрывки наружных реклам и стали похожи на разноцветную мозаику из бутылочных осколков: синий, зеленый и желтый цвет объединялись в просто немыслимых цветовых комбинациях, непривычно странных вариациях и увлекательных калейдоскопных сочетаниях, а заволоченное серым небо казалось полным их антагонистом. Залюбовавшись, Илья едва не врезался в столб и пропустил точку назначения. Из размышлений об эстетической составляющей чужих глаз его вывел их хозяин, который, толкнув дверь кинотеатра, наконец-то решил ввести одноклассника в курс дела: — В общем, Вик тут работает. Ну и я тоже, если свободное время есть. Короче, суть в том, что я доболтался с ним до приватного сеанса для нас двоих, поэтому мы можем хоть ютубовские видосы смотреть, хоть в приставку рубиться, хоть реально кино смотреть. — Выбор деятельности предоставляется мне? — Ага, щас. Рандомайзеру с первой странички «Яндекса». Уверенной походкой знающего человека Фил направился к главному спавнеру не убитых практикой студентов и по совместительству рассаднику самых навязчивых предложений — кинобару. Девушка в фирменной кепочке, которая возвышалась за ним, еще издалека заметила блондинистую рожицу и заметно поменялась в лице, из чего Муромов сделал весьма справедливый вывод о навеки уничтоженной репутации Фила. Для полноты образа Черных не хватало разве что светофороподобной гавайской рубашки, очков-авиаторов, пляжного цветочного ожерелья и Feel It Still на фоне. Внезапная легкость и легкая пружинистость в движениях полностью уничтожили прежнюю еле уловимую тревожность; Фил смахивал на завсегдатая пенных вечеринок и снова стал той непоколебимо уверенной версией себя, которую Илья видел в кофейне. Муромов не стал ничего говорить на этот счет, однако сделал мысленную пометку как-нибудь спросить об этом у одноклассника в более расслабленной обстановке. Черных с донельзя деловитым видом приблизился к кинобару и, поймав уставший взгляд девушки, весело щелкнул языком, подмигнул ей и сделал «пальцы-пистолетики» — коронную распальцовку для каноничного довершения своего легкомысленного амплуа. Илья так и не сумел постигнуть таинство того, как у этого гения получается столько лет соблюдать этот четкий баланс между отвязной придурочностью и полной эмоциональной зрелостью. Девушка, судя по ее взгляду, совершала мучительный выбор между трубочкой в глазу Фила или стаканчиком в его особо болтливом рту, но в итоге вспомнила о корпоративной этике (хоть кто-то!) и устало спросила: — Тебя что, опять сняли со смен? Черных горделиво подбоченился, и Илье самому захотелось воткнуть в него трубочку. — Ага. Предупреждая твой вопрос — за красивые глаза. — Вообще-то я не хотела спраш… Фил, образец джентльмена и галантности, сделал вид, что не расслышал это: — Все-все, времени на болтовню нет, я жутко занят и вот ну никак не могу отвлекаться. Илюш, подожди пока тут с этой доброй тетей, я туда-сюда и вернусь. Черных исчез быстрее скорости света, не дав своему подопечному даже возможности возмутиться таким положением дел. Илья не без опаски взглянул на еще одну коллегу Фила, но, к счастью, она не выглядела враждебно (как минимум потому что у нее не было насадки для капучинатора) и в отсутствии блондинистой квинтэссенции наглости крайне очаровательно улыбалась школьникам, которые приходили на вечерние сеансы ужастиков. Эн — Аня, как девушка представилась вскоре самостоятельно — вызвала у Муромова последовательные желания поздороваться, сделать комплимент ее умопомрачительной прическе из хаотично сплетенных бирюзово-голубых прядей и взять у нее номер телефона, но наличие на горизонте ревнивого смазливого студента пока приостанавливало его от поспешных и пагубных решений. Когда свора гогочущих четырнадцатилетних мальчишек толпой завалилась в VIP-зал, у Эн выдалась свободная минутка, которую она — неожиданно — решила посвятить ребенку, которого на нее повесили. Илья чувствовал себя ребенком на кассе «Пятерочки»: у его «матери» явно не было социальной ответственности и родительского инстинкта, а у «кассирши» — собственных детей и профдеформации в виде хамоватости. — Черных по ощущениям опять ни черта не поспал, — вдруг заметила Эн. — Под глазами огромные круги, шутит опять как-то хиленько и Максу написал, что возьмет неделю отгулов подряд. Вы же типа учитесь вместе, да? Илья не понимал, к чему ведет этот диалог, но замеченные ранее тревожные звоночки и нехорошие мысли как нельзя некстати напомнили ему о собственном существовании. — Ну-у… допустим. — Ты наверное знаешь, что Фил на полставки везде подрабатывает — после школы в кафе подносы роняет, а у нас в кинобаре пару раз в неделю админа замещает, потому что Макс в универе на вечерке учится. «Школа, подготовка к экзаменам, стримы, работа в кино, кофейня… Он вообще спит?» — Ага, — не удержался Муромов. — Как НПС в инди таскается по всем локациям и скин не меняет. — Ну Черных короче и доболтался с Виком — мол, когда сеансы пустые, можно звать малых из началки всякие образовательные штуки смотреть. Они часто после работы вдвоем оставались, планировали, а потом начали заниматься альтруизмом. Фил, — она нервно усмехнулась, — тогда конкретно на энергетики подсел, и мы всей командой хотели ему на кодирование скинуться. Короче, парни свой проект в итоге доделали и начали где-то с сентября таскать таскать сюда детей — соседских, продленочных там, я не особо вникала. Вик следит за всей технической частью и палевом это конторы, а Фил, как швец, жнец и развлекатель по душе, занимается малышней — билеты им цветастые оформляет, за дисциплиной в зале следит, потом убирается и контролирует, чтоб потом всех по домам мамы-папы-бабушки забрали. Короче, карму отрабатывает — за шутки свои идиотские, наверное. Эн, замолчав, подытожила все добродушной усмешкой. Илья же почувствовал настолько резкий прилив необъяснимого стыда, что у него мгновенно побагровели щеки: к этому жутко жгучему чувству добавились ощутимое смятение и — совершенно неочевидное — настолько глубокое и искреннее чувство уважения к Филу, к его заботе и постоянной проникновенности, пускай и неловкой в некоторых моментах, что что-то под рубашкой радостно и ласково, трепетно заискрилось восхищением. Илья поражался не просто пресловутой придурочности, а ее поразительному сочетанию с совершенно неожиданными чертами характера блондина, которые очень постепенно открывались на обозрение. Благоговейные мысли Ильи, как полагается каноном, сбила Эн: — Это я все к чему: если к началу запуска проекта Фил еще хоть как-то тянул на жизнеспособного, то сейчас у него вообще крышу снесло. У мальчика «Флэш» по венам течет, а он все нервно хихикает и утверждает, что у него все с головой в порядке. Ты, если сможешь, лучше проследи за ним, ладно? С выражением лица девы Марии Илья вознес руки к потолку: — Не думаю, что я смогу его проконтролировать, но постараюсь наставить на путь истинный. Сэй амен. — Что, меня обсуждаете? Фил появился так же незаметно, как и исчез — из бронированной двери за кинобаром, чем перепугал Эн, и та едва не запустила в блондина бутылкой сиропа «Блю Кюрасао». Девушка, оправившись от психологической травмы, недовольно цыкнула на причину всех мировых бедствий: — Нужен ты нам, ага. — Во-во, — поддакнул Илья и — чтоб Черных не расслаблялся — обиженно пробухтел: — Ты вообще меня бросил на произвол судьбы. А если бы меня украли на органы, а? В ответ Фил лишь легкомысленно махнул рукой: — Ну не украли же. А раз не украли — не было, поэтому кончай драматизировать, прощайся со своей новой подружкой и пойдем кину смотреть. — Бе-бе-бе, — Муромов, не заботясь о собственном имидже в глазах новой знакомой, показал Филу язык и надул щеки, но все-таки потопал вслед за ним в зал, пускай и пыхтя громче самого отъявленного капучинатора. Догнав своего временного опекуна, Муромов не удержался от ласкового подзатыльника по блондинистой макушке, после чего успокоился окончательно — возмездие было совершено. Сначала Черных отреагировал очень пассивно: еле слышно пробормотал себе под нос что-то явно ругательное. Однако на этом, увы, реакция не кончилась — он вдруг необычайно оживился (а это ни к чему хорошему никогда не приводило) и, злоехидно потерев ладошки, поинтересовался: — Ну что, места для поцелуев? — Придурок, — незамедлительно оценил такую идею Илья. Ну правда ведь — придурок. С выражением лица «Гении бывают отвергнуты обществом» Фил вздернул подбородок и заявил: — Кто обзывается, тот сам так и назыв… — опасно поднявшийся на него прищур заставил блондинчика вовремя осечься и слегка переменить русло диалога: — Вообще-то у мест для поцелуев масса плюсов. Там места больше, перегородка между креслами опускается и диванчики мягче. — Тестировал? — съехидничал Илья, при этом издевательски томно закатив глаза: Фил, Ксюша, последний ряд, «Сумерки» на большом экране… Черных, как обладатель семикратной премии «Провокатор года», на такою дешманскую работу не повелся и легко пояснил: — Ага. Спал там во время показа режиссерской версии «Лиги Справедливости». Нудятина полнейшая. Фил по-хозяйски толкнул дверь в один из залов и галантным пригласительным жестом поманил Илью за собой в сумеречное пространство зала. Тот не спешил: для начала Муромов вспомнил, числится ли боязнь темноты в его перечне патологических фобий (не числится), прикинул шансы сбежать (процентов шестьдесят, если Кира поймет прикол с «щукой»), изучил подводные камни (процента два-три, что Фил вдруг окажется чуть менее гетеросексуальным, чем предполагалось) и только после этого, изящно избежав прикосновения к специально подставленной ладошке, он с характерной осторожностью перешагнул через порожек и, как и полагается самостоятельному молодому человеку, тут же изо всех сил вцепился в запястье одноклассника. Судя по тому, как затряслась чужая рука, Филу дорогого стоило не рассмеяться, и Илья был крайне благодарен ему за это. Черных провел бедолажного журналиста прямо до его места, чем практически сменил свой статус «конкретный тюбик» на «масик с натяжкой», плюхнулся на место рядом и опустил перегородку между креслами, окончательно сменив сюжет похода в кино с PG-13 на R. — Экспертно предлагаю глянуть Милеса Моралéса, — объявил Фил, когда конкретно смог развалиться в кресле и даже частично перетечь на территорию Ильи, чем вызвал очевидное негодование со стороны хозяина аннексированной территории. — На «Человеке-Пауке» я хотя бы не усну. Проверено годами. Илья смутно, но припоминал сюжет «Через Вселенные»: все действующие лица буллят школьника на протяжении двух с половиной часов и провоцируют у него психологические травмы разного характера. Каноничная история для фильмов от Marvel. — Я уже видел. То, как осуждающе и громко хмыкнул Фил, смело могло снести целый квартал ветхого жилья: — Если что-то не нравится, нудилка, можем организовать «Мульт в кино». Там как раз для тебя новые серии «Ми-ми-мишек» крутят. — Не думаю, что есть особая разница между дуэтом Кеши и Тучки и командой Неда и Питера, — Илья содрогнулся, представив такой кроссовер, который был более чем возможен в контексте мультипликации «Паровоза». — Мне кажется, мы с тобой такими темпами вообще всю супергеройку пересмотрим, а я начну путать киновселенные. Кстати, откуда там родом Флэш и почему супергероя зовут так же, как и энергетик?.. Муромову никогда не нравилось применять к себе слово гик. Во-первых, в начальной школе на протяжении не очень долгого времени он носил идиотские очки, чем немедленно заслужил погоняло «ботан» не в самом лучшем его значении; во-вторых, в средней школе, пускай очки уже канули в лету, это погоняло ожидаемо заменилось не на «нерд» (что, в общем-то, тоже обидно, но все равно классно), а на откровенно убожеское «ботяра», а, в-третьих, образ гиков, в их классе представлявший собой образ толстячка-очкарика с пожизненным клеймом девственника и шестьсот плюс часов в «Yandere Simulator», в системе общешкольных отношений и ценностей был ниже подвала. Однако, несмотря на личную неприязнь, Илья считал, что Филу слово «гик» подходило идеальнее второй Доты и сета Калифорнии за двести пятьдесят рублей — оно так органично объединяло все увлечения блондина в единую картину мироощущения, что спорить с этим было попросту бесполезно. Юный Шерлок Холмс едва ли не впервые так искренне хотел проникнуться чужими увлечениями, пускай и пытался сделать это через миллионы колкостей и ехидностей — по-другому заботиться он попросту не умел. Фил, округлив рот до тиктоковской Ким Кардашьян, оскорбленно объявил: — В конце викторина будет. Чтоб тебе неповадно было. Он уткнулся в телефон с таким видом, как будто затеял устроить с Ильей вечную кровную вражду, на что Муромов смог лишь тихо прыснуть — надутое лицо одноклассника стоило того, чтобы каждый раз пытаться вывести его из себя. Фил отправился в трип по чертогам мессенджеров, чтобы договориться, вероятно, с Виком насчет Милеса Моралеса, а его не самому верному спутнику жизни оставалось лишь методично наблюдать за мерно поднимающимися ресницами, плавными движениями шеи при чрезмерно громких вздохах и постукиванием поразительно длинных пальцев (раньше этого карманный следователь почему-то не замечал) по кожаной обивке кресла. Илья давно отложил в голове заметку с тем, что у Черных наблюдались тысяча и один симптом СДВГ, и теперь следить за поведенческими особенностями одноклассника было в разы увлекательнее, чем обычно. Муромов так увлекся подергивающимися костяшками пальцев, что несвоевременно заметил пронзительный взгляд Фила, направленный прямо на него — а когда и заметил, он перепугался настолько сильно, что едва не грохнулся на пол. «Маринетт Дюпен-Чен», — напевно протянул Кэцу в голове. Чтобы избавиться от наваждения, Илье пришлось хорошенько тряхнуть головой — нагловатые и чертовски назойливые театралы из памяти просто так уходить не собирались. Непривычно притязательный взгляд Черных не только не обещал ничего хорошего, но и истошным набатом трезвонил по полумертвому (еще бы, столько раз использовать его за один день) инстинкту самосохранения, потому что потемневшие до черного зрачки и сумеречный зал приближали ситуацию к американскому триллеру. На всякий случай Илья вцепился в подлокотник, подальше отодвинулся от греха и одноклассника и вспомнил какую-то молитву из поездки по святым местам с бабушкой. Филу было явно не по себе — это выражалось и в его неестественной мимике, и в отсутствии каких-либо посторонних движений, и в ужасно сосредоточенном взгляде — но зачем-то он преодолел себя и разомкнул губы: — У тебя ведь не все в порядке, да? Ну вот, приехали. Тут только под дурачка косить. — В каком смысле… «не все в порядке»? Было явно заметно, что для наиболее точного и корректного ответа Филу пришлось напрячь все свои сорок семь хромосом: — Ну, с менталкой. Ты как будто, это… немножко зашуганный, что ли? Дергаешься постоянно, трясешься, пугаешься, трогать себя не даешь. Как кот. — С тобой одиннадцать лет проучишься, и не такое будет, — насмешливо парировал Илья. Ответа, как обычно, он избежал мастерски — такой выдающийся талант так просто не пропьешь. Степень надувательства вместо нормального ответа Фила явно задела, но виду он не подал и снова уткнулся в телефон, но гораздо менее инициативно, чем в первый раз: теперь на его экране мелькали странные наборы мемов из доисторической эры, на которые он даже не удосуживался ставить лайки. Муромов даже почувствовал неожиданный и неприятно болезненный укол совести и уже хотел было пересилить себя и выдавить что-то наподобие извинения, но в зале вдруг погасли даже последние лампочки, располагающиеся вдоль лестницы, и Илья проглотил свои скомканные слова вместе с комком тревожной тошноты. Его свободную руку — ту, что не лежала на подоконнике и нервно упиралась в кресло — вдруг осторожно накрыла ладонь Фила и мягким одеяльным теплом прижала к прохладному кожзаму. У Ильи перехватило дыхание, но уже не от тревоги, а от странной трепещущей нежности. В кромешной темноте он отличал только светящуюся синюю радужку и изо всех сил цеплялся за них, как за спасательный круг. — Боишься? — шепотом поинтересовался Фил. Он не столько спрашивал, сколько утверждал, поскольку Илья был уверен, что ответ просто был написан у него на лице флуоресцентной кислотной краской. Муромов боялся доверять свои уязвимости, но почему-то все равно кивнул ему в ответ и тут же почувствовал чуть более смелое касание уже на предплечье. Черных был настолько аккуратен в своих действиях, что у Ильи сложилось стойкое впечатление о собственной «фарфоровости». Фил неспеша притянул старосту к себе в объятия, продолжая удерживать его исключительно за плечи, но Муромов решил переиграть его нерешительность и самостоятельно переложил ладони своего донельзя заботливого протеже к себе на талию. Илья почувствовал, как поначалу напряженно застыли ладони, но уже через несколько мгновений он оказался в настолько необъятных объятиях, что задохнулся от переизбытка свободы и воздуха. Первое, и, кажется, единственное рабочее правило выживания, которым всегда пользовался Илья, гласило, что никому нельзя доверять: он пользовался им дома и в школе, на улице и в любых отношениях, требующих что-либо помимо профессиональной связи. Его не удивляло полное отсутствие друзей (Кира была единственным человеком, которого устраивали вообще любые личные границы) и доверительных отношений, и это положение дел в полной независимости от любых внешних факторов вполне устраивало Муромова… примерно до этого момента. Физически — нет, но умом, привыкшим к полной автономности и одиночеству, было до отторжения трудно осознавать, что переложить ответственность за себя на кого-то другого — не странность, не проявление слабоумия или отключения чувства безопасности, а обычная необходимость, чтобы брать хоть какие-то паузы для сдавшейся нервной системы. Как это по-разному и по-новому ощущается на самом деле: знать и чувствовать, что ты в безопасности — что обхватывающие твои плечи надежные руки могут не отталкивать, не причинять вреда и вопреки всему даже не хотеть столкнуть. Фил, навряд ли зная это, лелеял его в ласке: невиданной прежде, огромной, которой хватило бы на самом деле и на десяток Илей Муромовых; которая могла бы взрастить его с нуля, которой намеренно лишила его мама — «Такая методика воспитания, такая ранняя сепарация, путь воспитания вундеркиндов», — с видом доктора Комаровского щебетала она на кухне своим подружкам, пока маленький Илья жался к стене и искренне хотел исчезнуть из-под града чужих любопытствующих глаз. Как удивительно было сталкиваться с теплом рук, не отталкивая их от себя и не испытывая чудовищного желания стереть следы прикосновений семидесятидвухпроцентным хозяйственным мылом. Муромов впервые за долгие годы не боялся отвратительных монстров, непременно выступающих из темноты, потому что от них, как оказалось, существовала самая мощная защита, которая была крепче замшелых каменных фьордов и высоких башен с окошками-бойницами — еле слышный шепот-заклинание из-под едва размыкаемых губ, колдовской блеск ультрамариново-синих глаз (прежде казалось, что такого цвета и вовсе не существует в природе) и щит бесконечно крепких объятий. Фил ощущался странным на всех уровнях сознания, но Илья впервые не испытывал к этому отторжения. «Не отпускай меня, пожалуйста». Муромов хотел было сдаться и признать себе, что он слаб, что бесконечно нуждается в любви и заботе, что бесполезно отрицать преобладание воспылавших чувств над логикой, но Фил почувствовал это сам и не дал тому даже на секунду открыть рта. Его руки увереннее сжались на худощавых плечах, а Илья действительно уверился в принадлежности Черных к колдовскому племени. Он нежился в любви, но мозг настойчиво, раз за разом возвращал его к тому, что все это может оборваться так же быстро, как и началось. Чтобы отвлечься и от своего явно зависимого положения, и от патологически тревожных мыслей, Илья, заметив появление на экране главного героя, демонстративно громко фыркнул: — Майлз меня раздражает. Как уже было выявлено ранее, оскорбленный и униженный Фил звучал гораздо веселее своей злорадной версии как минимум по спектру эмоций, который открывался в этой ветке прокачки: — Тебя вообще все раздражают, блин. Я вот считаю, что мы с ним похожи! Илья многозначительно вздернул бровь — но Фил этого мимического издевательства, хвала всем святым, не увидел: — Тем, что вам обоим тыкают под нос возрастом, травят на каждом шагу, а потом разгребают последствия ваших необдуманных решений? Ну да. Поэтому и раздражает. — Я с тобой больше не разговариваю, — безапелляционно предъявил Черных. — Все. Я глубоко обижен. Чао. Тишина (на фильм Илье было глубоко наплевать как минимум из-за более приятных событий вечера — например, того же Фила) давала ощутимую фору на обдумывание некоторых вопросов, вызывающих в его голове пренеприятный когнитивный диссонанс. Муромов в целом чувствовал себя странно: он думал о Филе и внезапно всплывшей в чертогах памяти матери, о матери и о Филе; о том, как два этих совершенно противоположных мира едины только в одной точке — в ощущениях, — но полностью разнятся во всем остальном. Ему было странно даже на уровне первичных ощущений сопоставлять женщину, незыблемым наследством которой стали никому не нужные уроки немецкого языка и eine Reihe von psychologischen Traumata, с одноклассником, до недавнего времени существовавшим в жизни Муромова на уровне важности погоды за окном или дорожно-транспортной ситуации, но преодолевшим все возможные границы за невероятно короткие сроки. Илья панически боялся перемен, но почему-то в контексте Фила смириться с ними было проще даже на уровне предварительных ощущений, что, в общем-то, и было странно. С матерью никогда не было так — любовь матери нужно было заслужить. И изменений она никогда не прощала. От жизненно важных рассуждений по всем законам и аксиомам вскоре начало неумолимо клонить в сон. Муромов, конечно, подозревал, что свою роль здесь сыграли и хронический недосып, и переработки (всего одна статья — а какая психологическая нагрузка!), но суть все равно была одна — он предательски засыпал прямо на убийствах невинного населения криминального Бруклина. Даже Фил с его «Что, Где, Когда?» по Марвелу в перспективе пугал меньше, чем шанс отключиться в автобусе по пути домой, и Илья совершил предательство интересов. Мягко высвободившись из объятий, чему до глубины души обиженный одноклассник не особо-то и противоборствовал, рыжеволосый аферист с донельзя нагловатой улыбочкой воспользовался преимуществом «мест для поцелуев» и безо всякого стеснения поудобнее развалился на подозрительно удобных коленках. Он слегка вздрогнул, когда в вихры его кошмарно спутавшихся волос опустилась ладонь Фила, но, как выяснилось в процессе, засыпать под ритмичный ненавязчивый массаж было значительно проще, чем собственными силами. Дурманящая полудрема объятий Морфея, приглушенный шум мультипликационных битв и ссор на фоне, круговые движения пальцев, легкая вибрация подергивающихся коленок и осознание, что весь огромный зал принадлежит только им двоим, сформировали в голове Ильи давно забытое непоколебимое спокойствие, которое не оставило места ни на тревожные мысли, ни на признаки обсессивно-компульсивного расстройства, ни на размышления о великом. Он все не спал, но был расслаблен настолько, чтобы организм синтезировал мелатонин из нежданного всплеска дофамина. Коленки, темнота, полудрема, потрясающе красивые пальцы в его волосах… звук уведомления из Телеграмма. Стоп. Телеграмм? — На ваш телефончик пришло новое сообщение, — писклявым тоном оповестил Фил, хотя и без его помощи было понятно, что послание прилетело именно Илье. — Посмотри, вдруг там что-то важн… Остатки сна как рукой сняло. Во-первых, потому что какого-то черта телефон был не на беззвучном — что Муромову было совсем не свойственно, — а, во-вторых, потому что уведомления были включены только у двух людей, один из которых сейчас подрабатывал личной подушкой Ильи. Сонные глаза разлеплялись быстрее обычного, когда их подгонял мощнейший спидбол из тревоги и беспокойства: от Тамерлана можно было ожидать вообще чего угодно, а, памятуя о событиях сегодняшнего дня… [Давай встречаться.] «С точкой», — присвистнул про себя Илья. Спустя пару секунд до него дошел смысл этого сообщения, и глаза разлепились до конца. В игру наконец-то вступил опомнившийся здравый смысл, но почему-то по заведенным правилам работать он не стал, а решил сыграть в предательство по всем канонам компьютерных игр про космические корабли. Серьезность намерений здравый смысл оценил — не всякий, знаете ли, ухажер, последует за тобой в сомнительные конторы. Тем более, чем черт не шутит? И прежде, чем за ним проснулся мыслечувствительный модуль Ильи, галочка «прочитано» появилась под крайне сомнительным изречением следующего содержания:

[ну давай, раз тебе так нравятся проблемные мальчики]

[Мне не нравятся проблемные мальчики. Мне нравишься ты.] Илья аккуратно сглотнул появившееся напряжение и, как главный богохульник в своей семье, мысленно перекрестился. Он убрал телефон обратно в карман настолько медленным и осторожным движением, будто бы избавлялся от бомбы с таймером, что в некотором прозаическом смысле было вполне похоже на действительность. «Хватит на сегодня интернетов», — подумалось ему. Он поудобнее устроился на Филовых коленках, планируя доспать заслуженный час хронометража в спокойствии и умиротворении (мозг заботливо выкинул из памяти то, на что его хозяин подвязался буквально пару минут назад), но даже Черных заинтересовался неожиданным посланием из космоса. Сонным голосом — видимо, викторина по киновселенным на сегодня точно отменится — он шутливо спросил: — Что, Муромов, женихи пишут? — Да так, — зевнув, чуть улыбнулся в ответ Илья. — Просто уведомление.