хабитанты питерской мглы

Пока катана совершала удивительные межпространственные перемещения из ночного Петергофа в скромную дореволюционную квартирку, а матрас-хранитель подрагивал в легком магическом экстазе, ее новый хозяин был страшно занят муками совести и новыми детективными загадками. Свесив с кровати свои лапки в полосатых носочках с котятами, он болтал ими из стороны в сторону, придумывал более-менее сносные извинения для Тамерлана и по телефону вел светские беседы с Кирой, которая, судя по предметам, звонко бьющимся на фоне, собиралась на очередное псевдоромантичное свидание с господином Артишоком. — А потом он появился в туалете, — заключил Муромов, после чего закинул за щеку мятный леденец. Театральные кружки театральными кружками, но глюкозные пятиминутки никто не отменял. — А пото-о-ом заставил меня опуститься до грязной лжи и уверять Хо в том, что у меня скоропостижно скончался попугайчик, которого в мое отсутствие с помощью сердечно-легочной реанимации откачивает дражайшая подруга, то есть ты. Чхве Вон Хо — именно так он попросил называть себя, чтобы избегать чрезмерной фамильярности и ассоциаций с пятнадцатым веком. Впрочем, Илье с его навыками тайм-менеджмента и этого было много, поэтому, как само собой разумеющееся, имя и вовсе обрезалось до одного слога. Кира на такое отреагировала тоже довольно-таки канонично, потому что деликатно поинтересовалась, извинился ли Тамерлан за то, что не приобрел дебильную кличку по чисто символическому сходству с параллелограммом в первые же четыре секунды после знакомства. — Очень оригинально с твоей стороны, — прокомментировала Сменкина, чья милая язвительность мгновенно отразилась на лице Муромова страдательным кривоватым выражением. — Ну хоть не черепашка Кулер, которую мы всем ГЭ откачивали… — Кто? — Забей. Локальный мем, анекдот и личный кармический урок Черных. — Из наушников послышался многозначительный вздох. — Продолжай, короче. Илья переместился в горизонтальное положение и выпрямился по всей длине кровати, сладко поджав носочки в добротном кошачьем потягивании. Монотонный голос подруги клонил его в объятия Морфея, но наметившийся на вечер ивент своей сладострастной интригой разгонял кучевые облака сонливости и вытягивал Муромова в более-менее бодрое состояние, заставляя организм пробуждаться с помощью такой примитивной зарядки. — Ну так вот этот сказал, что меня ждет неожиданный сюрприз в честь какой-то их там личной годовщины. Еще и подколол, что мне, как журналисту, было бы очень кстати посетить данное мероприятие из-за горящих дедлайнов и временной безыдейности. А идеи-то у меня как раз есть, просто звучат они… странновато. Илья с содроганием вспомнил натуральную реакцию Киры на последнее его предположение, когда та подавилась банановым рафом и попросила вызвать ей неотложку. К сожалению, Сменкина тоже обладала хорошей памятью и, разумеется, не преминула возможностью упомянуть этот позор: — Это те странные, где ты предполагаешь, что Кэцу — агент ПДН под прикрытием подросткового краша? Или те, где Кэцу оказывается Арленом Семеновичем, как в ЛБиСК в его лучшие сезоны? В пересказе Киры с ее по-дьявольски издевательской интонацией это оказалось еще более абсурдным, чем это звучало из уст Ильи. И еще более деморализующим. — Можно подумать, что это прям вот настолько нереалистично, чтобы не оказаться правдой, — обиженно пробурчал он. Звучало это правда нереалистично, но сдаваться перед лицом врага он не собирался. — Реалистично, конечно, — согласилась Кира. Тон ее голоса, правда, смахивал на типичную санитарку в психоневрологическом диспансере, которая соглашалась с любым маниакальным бредом своего пациента, лишь бы сделать внутримышечную инъекцию. — Но у тебя что, вообще других идей нет, кроме настолько отчаянных и странноватых? Где-то на периферии сознания промелькнула мысль о том, что это сказочное трудоустройство в желтой прессе, видимо, начало давать свои плоды, но Муромов быстро отогнал ее в мусорное ведро гениальных идей и недовольно надул щеки. — Тебе-то конечно смешно, потому что у тебя в голове не чирикает карманный Фил Черных со своими неудами и хроническими пропусками, из-за которых Арлен Семенович угрожает почему-то мне, а не ему, — посетовал он. — Я от такого социального гнета всерьез рассматриваю кандидатуру, прости Господи, Арта. Эта схема, если тебе интересно, звучит вполне работоспособно — ты ему пособничаешь, прикрываешь и издеваешься надо мной, чтобы потом всем рассказывать, что я сумасшедший. Вот. — Ага, — хмыкнула Кира. — А потом я пущу тебя с кепочкой по Московскому вокзалу собирать мелочь на психотерапию и разгонять цыганят-конкурентов. Что, прям настолько глубокий творческий кризис? — Да вообще не говори, — обреченно вздохнул Илья. — Ни дать ни взять. Хоть на траву подсаживайся как половина моего отдела и под ней статьи ваяй. — Останаливать не буду. К слову о Мещерякове — ты своими драматичными лайфсторисами меня от сборов в кино отвлекаешь. Поэтому я вынуждена оставить тебя в одиночестве и в пучинах ненормального психоанализа. Чао, моншер. — Я обязательно припомню тебе эти попущения, когда ты снова будешь жаловаться на Мещерякова и его вторую «Доту», — зловеще прошептал Муромов в ответ на звук сброса звонка. Ему тоже стоило бы начать собираться ради одного не самого добропорядочного гражданина и его авантюр, но сползать с кровати ради холодного питерского вечера, монотонно перетекающего в ледяную питерскую ночь, не то чтобы прям вот и хотелось. Телогреечку Кэцу оформлять ему не собирался, а кровать как будто бы даже больше манила к себе и откровенно заигрывала с хозяином, но совесть все-таки взяла верх над корыстью, поэтому Илья по частям спустил себя с кровати и кое-как приволок себя к шкафу. Это стоило ему отвалившихся от мороза лапонек и легкого головокружения (анемия имела разные стороны внезапного коварства), но зато выглядеть он стал как минимум на одобрение модного приговора своей бабушки и как максимум на одобрение модного приговора своей матери, то есть в меру официально и в меру флиртующе. Брызгаясь своей любимой туалетной водой и искривляя челочку на манер итальянских модников, Муромов гадал, каким именно образом Кэцу собирается забрать его из квартиры. Учитывая сущность театрала и его любовь к разного рода странностям, вполне серьезно можно было ожидать волшебную мазь из «Мастера и Маргариты», летающий контрабас Тани Гроттер или какое-нибудь более изощренное средство передвижения по северной столице. Илья, не сильно заморачиваясь над качеством и четкостью, сфотографировал себя на фоне окна в сторис и загадочно поинтересовался у подписчиков, куда он может собираться. Незамедлительно последовало сообщение от Киры с геолокацией подпольного борделя, на что карманный журналист смог лишь взвести глаза к потолку и неразборчиво произнести некоторые витиеватые оскорбления. Следом за ней пиликнуло сообщение от Фила с геолокацией полицейского участка и «точно к кому-то на коленки». Последнее Муромов этично проигнорировал, а на первое недовольно натапал «журналисты с ментами не сотрудничают». Тут же, правда, вспомнил о том, что был знаком с Арсением Вячеславовичем, прицокнул языком и поменял «мент» на «полицейский». Лучше не стало — через секунду Фил скинул скрин их диалога с исходным вариантом и зловещее «я все видел». Илья предпочел выйти из телефона. Ровно в одиннадцать сорок пять начали происходить какие-то откровенные странности. Илья старался оставаться достаточно хладнокровным и беспристрастным, когда с его кровати самозабвенно поднялся матрас, принял вертикальное положение, прошагал к стене и вальяжно полуоперся на семейные фотографии. Муромов попытался не удивляться тому, как одеяло и простыня устраивают поединок на опустевшем куске фанеры, а затем изо всех сил сохранял напускное равнодушие в ответ на подлетевший к нему кунай. Эта маленькая штучка до сего момента пряталась под катаной, потому что новый хозяин также счел ее за опасное холодное оружие, с которым его не пустят в метрополитен. Сейчас она игриво поблескивала металлом перед его лицом и явно призывала взять себя в руки. В смысле кунай, а не себя самого. — Нет, Кэцу конечно тот еще креативщик, — пробормотал Муромов, вглядываясь в происходящий в комнате кавардак в жанре альтернативного сюрреализма, — но вот так потешаться над психически больным человеком это уже, понимаете ли, богохульство… Кунай, откликаясь на нотки недовольства в его голосе, прекратил веселые скачки перед носом и застыл в воздухе по стойке смирно. Илья махнул на него рукой: — Расслабься. Это этот твой Гарри Гудини без цепей и без совести. Твои-то танцы с бубном мне нравятся. Они хотя бы менее… общественно опасные. Кунай снова заскакал по кругу, на этот раз исполняя танцевальный рисунок в форме сердца. Илья начал подозревать, что метательная штукенция была его главной фанаткой. — Ну и что ты от меня хочешь? — заинтересованно протянул он. Кунай, разумеется, не смог дать ему вразумительный членораздельный ответ, но проворно закрутился вокруг пальцев в ритме задорной кадрили, нацепился на один из них и плашмя врезался в ладонь. Муромов инстинктивно обхватил его, сжав в кулаке, и поднял на уровень глаз. Лезвие, едва заметное между пальцев, тут же потеплело, окрасилось серебристым блеском и стало пластилиново-мягким, словно было сделано вообще не из металла. У Ильи округлились глаза, и он, перепугавшись, тут же попытался разжать ладонь, но пальцы безнадежно прилипли к метательному ножу и ни в какую не хотели от него отцепляться. Парень отчаянно затряс рукой, но тут почувствовал утомительное головокружение и непонимающе заморгал глазами. В следующую секунду его тело приобрело полную невесомость, а затем по веснушчатым щекам захлестал ледяной влажный ветер. Муромов открыл глаза, и в тот же момент у него ужасно похолодело сердце. В двух шагах от него простирался знаменитый всем искусствоведческим учебникам дом Зингера, а под ногами, по-видимому, раполагался известный уважающим себя туристам коринфский ордер из девяноста шести колонн. Он стоял на верху Казанского кафедрального собора. — Какое с-с-счастье, что этот гений меня на смотровую площадку п-п-пихнул, — у Ильи болезненно застучали зубы, угрожающе играя не только на его нервах, но и на керамических пломбах дорогущей стоматологии. Кунай, откликнувшись на эти громогласные сетования, как будто бы стал чуточку потеплее и запустил эту волну температурного режима по всему продрогшему телу Муромова. Тот, в свою очередь, обхватил вернувшийся в норму ножик обеими руками и начал озираться в поисках каких-нибудь подсказок. Кладмен, который устроил ему такую сказочную экскурсию по верхотурам, дурак. Законченный. Даже имя его называть было совсем необязательно. — Кэцу-Кэцу-Кэцу, — будто эта недоиндуистская мантра имела хоть какой-то эффект, — где-то где-то бродит… — Кэцу-Кэцу-Кэцу — за нос тебя водит. Хрипловатый и вкрадчивый голос обладателя лисьей маски обжег Илье уши, язык и способность адекватно соображать. Он вздрогнул от приятной неожиданности и тут же растерянно заозирался по сторонам, выискивая знакомый силуэт, но шепот зазвучал снова — и на этот раз уже изнутри: — Кунай делает тебя невидимым и отвечает за согревание, так что рекомендую лишний раз не нарываться на гнев небесный и наблюдать со стороны, потому как если тебя заметит Дзиси, меня конкретно взгреют на третейском суде, и фига с два ты еще раз увидишь таинство секретной группировки. Так что с крыши не бросаться, под ноги не кидаться и тупым идеям не поддаваться. Все понял? Илья не понял, как именно голос Кэцу звучал у него в голове, но все равно ответил ему вслух ядовито-елейным голоском: — Насчет тупых идей не обещаю. Сам же видел проблематичное чувство самосохранения. — В Дзиси главное не кидайся. Даже Тэнгу такое еще не прощали. Поведенческая конституция Ильи действительно не соответствовала фразе «оставайся в стороне и наблюдай издалека» — он был мартовскими Рыбами по гороскопу и конкретным INTP по типу личности — но какая-то доселе неведомая космическая сила оттащила его к началу смотровой площадки и поставила в угол то ли в знак наказания, то ли взаправду опираясь на лисью программу защиты свидетелей. Лезвие куная с удобством устроилось между пальцев, и Муромов отметил легкое тактильное поцарапывание метательного кинжала, вызванное либо нагреванием, либо теми же сверъестественными причинами, какие переместили парня на крышу Казанского собора. Он честно старался не удивляться происходящему, но от твердолобого скептика в нем остался только уже ни в чем не уверенный агностик с легкой склонностью к религиозным вероучениям. Впрочем, данные изменения скорее благотворно влияли на личностное развитие Ильи. Все-таки Кэцу замечательно эскалировал его искусствоведческие познания, развивал туристические маршруты и играл роль тайного мецената — как ни посмотри, реинкарнация Саввы Мамонтова! Колокольный звон перебил страшно философские мысли Муромова касательно его духовной принадлежности. Так-то говоря, для собора этот звук не был чем-то из ряда вон выходящим, но загвоздка удивления заключалась в используемом инструментарии: вместо тяжелых церковных колоколов послышался перезвон множества бубенцов. Илье хватило выдержки для того, чтобы не сдвинуться с места, хотя источник притягательного звука так и манил его в сторону. Справедливости ради стоит отметить, что останавливали Муромова вовсе не громогласные предостережения Кэцу, а страх грохнуться на Соборную площадь и посмертно опозориться в сводке утренних новостей. Так или иначе, источник мелодичного звука вскоре приблизился к незримому наблюдателю, и Илья узнал в нем обладателя самого томного и псевдоэротического голоса, а в инструменте в его руках — бубенцы, кошмар своих концертов из музыкальной школы, рукоять которых аккуратно обвивала красная лента. Кэцу выглядел при полном параде. Его стандартное облачение сменилось японской уличной модой из самых броских подборок Pinterest. От каждодневного театрала остались только его любимые джорданы. Над ними возвышались разноцветные высокие носки с анимешными девчонками и незамысловатые по крою свободные черные штаны из льныной ткани, которые завершались небрежно затянутым на талии оби, красно-черным узорчатым поясом от кимоно с махровыми кисточками. Поверх простой белой футболки — прекрасно сведущий в этом вопросе Илья не нашел на ней ни единого опознавательного знака известных брендов — было накинуто легкое стилизованное кимоно, расписанное катаканой и причудливыми масками японского театра, в некоторых из которых угадывались характерные образы компании подростков с уклоном в азиатскую культуру. Но самыми интересными изменениями оказались появившиеся на белом алые завитки — маску кицунэ украсили национальные узоры, сложившиеся в торжественную комбинацию изящных линий и аккуратных рисунков. Их дополнял не только оби и ленточка на бубенцах, но и множество браслетов, выдержанных в единой цветовой гамме, которые полностью покрыли запястья театрала. Кэцу закрутился вокруг своей оси, весело помахивая музыкальным инструментом, сделал несколько оборотов и остановился в шутливом поклоне. Его взгляд был направлен аккурат на Муромова, да так внимательно, что последний немедленно засомневался в своей маскировке и начал медленно вжиматься в стену. Кунай недовольно заерзал в его руке и потянул хозяина назад, как будто бы увещевая Илью в надежности его прикрытия. Тот не посмел противиться воле магической штучки и продолжил наблюдать за представлением, время от времени поглядывая на хвостик кинжала. Кэцу плавно отступил в тень, после чего воздух окутали плавные переливы звучания непривычного струнного инструмента. В израненной музыкой душе Муромова тут же встрепенулись семь лет музыкалки по классу скрипки, единственная в выпуске пятерка по сольфеджио и «Элегия» Шостаковича. На перефирии сознания звук спутывался с цитрой, на полупериферии — с тиктоками по «Магистру дьявольского культа», которые ему постоянно скидывала Кира (из-за нее и пришлось начать шарить за китайских геев), а где-то в центре происходил полный катарсис с доисторическими воспоминаниями о балете «Петрушка» и не менее страшными попытками играть на гуслях в музее музыкалки, за что потом тогда еще малолетнему Илье хорошенько влетело от преподавательницы. Мелодия вписывалась во все три ассоциации с одинаковым успехом, и ему не удавалось определить среди них лидерскую позицию. Ответ на эти художественные искания пришел вместе с появлением Микаты. Стройный высокий силуэт отчетливо просвечивался сквозь ткань ее одеяния лунным светом, высвободившимся из-под тяжелых черных туч. Девушка облачилась вовсе не в традиционный японский костюм — кимоно никогда не было таким неплотным. По ее бедрам струился полупрозрачный серебрившийся шелк благородного пурпурного оттенка, аккуратно очертивший округлые плавные бедра и тонкую талию. Разрез на груди, не вульгарный и не слишком глубокий, чуть обнажал отчетливо заметные ключицы и тонкую высокую шею, вдоль и поперек изрисованную белоснежными буквами катаканы. Кисти ее рук, визуально хрупкие и будто бы изнеженные отсутствием тяжелого труда, облачили тонкие перчатки. В одной из них Миката удерживала веер, в котором Илья смог разглядеть традиционный орнамент Китая. Девушка церемониально взмахнула рукой, и украшение рассыпалось на тринадцать перьев, вмиг подхваченных ветром. Она проворно притянула к себе одно из них за цветной кончик, приложила к груди и прислонилась спиной к одной из колонн. Под плавным движением ее ладони медленно появился струнный гуцинь, чьи нотки отдаленно и напомнили Муромову лиру. Он искренне восхитился тем, как филигранно ей удавалось удерживать визуально тяжелый музыкальный инструмент практически на весу и при этом как ни в чем не бывало поправлять ткань своего одеяния, снимать с него перо и сохранять прямоту стана. Эта девушка выглядела еще более надежно, чем пятерка по ИЗО в аттестате девятого класса. — Вау, — одними губами произнес зачарованный Илья. Она была десять из десяти — а он готов был встать на колени, если бы не радикулит в семнадцать лет и страх получить переохлаждение от монументального ледяного пола. Миката закрепила снятое с груди перо между пальцев в таком же жесте, каким Муромов, будто нервный дьячок православный крест, удерживал кунай. Струны гуциня рябью возбужденной водной глади вздрогнули под ее поглаживающим движением и откликнулись ритмичным стройным перебором гаммы. Этот ладный звук, в который как-то незаметно вклинилось позвякивание бубенцов в руках Кэцу — тот в отдалении неторопливо и лениво потрясывал рукоятью музыкального инструмента — затягивал в себя сознание Ильи, словно омут-червоточина посреди бурлящей реки. Музыка тянула его за невидимую леску, и единственным в парне, что оказывало ей хоть какое-то сопротивление, оказался кунай, который строптиво заерзал в руках, стал опасно обжигать пальцы и всем своим видом показывал сопротивление решению хозяина. «Кэц ревнует», — шутливо подумалось Муромову. Кинжал, явно предупреждая его об опрометчивых действиях, безмолвно затрепыхался в руках. Илья вовремя заметил его молчаливый бунт, поэтому послушно прижался к ледяной стене. В следующую секунду, будто бы создавая издевательский контраст ощущений, на него раскаленной кочергой обрушился скучающий голос: — Может и ревную. Какие-то вопросы? Перепугавшись, Муромов больно впечатался в стену. Он с усилием вгляделся в полумрак, где маска кицунэ не просто встретила его жутковатым прохладным равнодушием, да еще и издевательски сверкнула багрянцем румяных щек. Илья, конечно, жутко насупился, но поражение в миниатюрной псевдоромантической баталии признавать не захотел и просто промолчал. Не хватало еще белый флаг на потеху этому ехиднику вывешивать. Миката полностью слилась с ручьем разливающейся из-под ее рук безмятежной мелодии: рукава белоснежной шелковой рубашки трепетались на высотном ветру с грацией лебединых крыльев, а ладони благоговейно приподнимались над струнами и блуждали по воздуху в поисках эфемерной музы. Илья был очарован ее живой пластичностью, в которой угадывались ссылки на искусные древнекитайские церемонии. Он и в самом деле задумался над тем, чтобы поддаться искушению вопреки новозаветным заповедям Кэцу, но мелодичное колдовство, заполнившее все вокруг переливами серебра и звонкости, начало затихать и вовсе сошло на нет, когда звуки глухих шагов и утробный рык хищной кошки грубо разверзли изнеженный Микатой воздух. Муромов заметил кеды раньше, чем оскал золотой львиной маски, поэтому ненадолго впал в ступор из-за сложности распознавания театрала. Даже рассмотрев его с головы до ног, юный журналист несказанно удивился явлению этого персонажа на глаза народа — Дзиси редко мелькал в составе отчаянных художников, а потому никогда не светился в прессе и в народе считался чем-то на уровне слабой городской легенды для второклассников. На позолоту маски, искусную, узорчатую и вписанную в художественные сечения, у Ильи не хватало ни внимания, ни соответствующих историко-культурных познаний. Орнамент ее завитков и цвета впервые был хорошо различим из-за удивительной близости, поэтому нутро истинного журналиста старалось выхватить из этого аутентичного паттерна максимум информации и деталей. Маска Кабуки вобрала в себя не только черты традиционного азиатского оформительства, но и особенности русских узоров: алые лозы, густо усеянные крохотными листочками, спиралями скручивались на лбу в местах морщин устрашающего оскала, а густые брови напоминали небрежную художественную штриховку, причудливо уложенную над злыми багряными глазами. Какой-то панк-рок — конверсы, красная потертая футболка с Человеком-Пауком и перчатки с обрезанными пальцами — странным образом обретал сочетаемость с элементами Харадзюку: штанами хакама, затянутыми широким поясом, и серебристым кулончиком на шее, рисунок на котором Илье ни в какую не удавалось разглядеть с такого большого расстояния. Когда Дзиси остановился на месте, все вокруг — и звук, и ночь, и даже легкий шелк одежд — замерло вслед за ним и будто бы вовсе обернулось неживым. Даже дыхание Муромова, власть над которым никогда и никем не могла заполучиться, поддалось общему настроению и сравнялось с тотальной тишиной. Театрал вскинул голову к небу: в тот же момент воздух сотрясся сокрушительным ударом военного барабана. Тяжелый грохот становился яростнее предыдущих ударов, а сердечный ритм карманного журналиста сливался с этим первенствующим звуком и целиком вписывал своего хозяина в композицию этого удивительного действа. Звук барабанов ускорился; Дзиси стукнул кулаком по груди и застыл в неведомой стойке паназиатских боевых искусств. Воздух над его головой громко всхлопнулся, следом показалась световая вспышка — и прямо из нее в руки театрала упал барабан, крестообразно перетянутый алым шнуром. Илья, который подолгу захлебывался статьями о кабуки, сиюминутно распознал в инструменте черты яркого цудзуми и невольно позавидовал качеству звонкого, яркого и вибрирующего звука. — А э-э-это наш львенок-красавéц Оодзиси собственной красой, — раздалось в голове уже знакомое нудное либретто. — Даже не думай претендовать на его сердце, слышишь? Миката тебе все уши поотрывает и фантазийные статьи порвет. Они у нас тут как метафорические Бонни и Клайд, понял, ага? И это не считая того, что твой главный мальчик-красавчик тут я, и на других заглядываться запрещаю. Реально ревную. — Ревнуй потише, отвлекаешь, — вслух пробормотал Илья. — У меня тут балеты Петипа, а у тебя сплетни и интрижки. — Интрижки и симпотные мальчишки, — хихикнул Кэцу. — Ты смотри лучше, тут главное сияние вечера намечается. Скандальную душу Муромова подколы не отпускали: — Симпотные? Тебя что, две тысячи десятый все никак не отпускает? — Две тысячи десятый живет в моей душе как минимум из-за пламенной любви к восьмиклассницам, не ворч… Словесную баталию тяжелых подкатов прервало новое рассечение воздуха, словно что-то чрезвычайно массивное бездыханно рухнуло вниз. На весь небосвод — по ширине от Невского Проспекта до Спасской — распахнулись исполинские крылья, закрывшие собой густую ночную дымку. Безобразные вороньи перья расступались по фалангам и костям, постепенно раскрывая кокон, к которому крепились, и вскоре взору показалась совсем еще мальчишеская фигура в просторных монашеских одеяниях. Красную длинноносую маску с искривленной усмешкой Муромов заметил немногим раньше флейты, но и последнюю узнал быстро: бамбуковый нокан был символичен для кабуки наряду с барабаном Дзиси, а потому легко определилась искушенным взглядом музыканта и пытливого журналиста. Тут же в голове занудила карманная энциклопедия в лице неутомимого диктора: — А вот и звездочка сегодняшего вечера, — украдкой раздался шепот неутомимого диктора, — наш самый-самый любимый и прекрасный вороненок Тэнгу. Заметил уже схожесть музыкальной базы у меня, у него и у Дзиси, да? Если тебе интересно, Миката тут не приемная — ей наш реперепертуар не нравится. — Я на ее месте тоже бы ничего общего с тобой иметь не хотел, — многозначительно ответил Муромов. Уязвить гордость и без того безбашенной самооценки он уже не пытался — это были тухлые попытки напоминать о своих саркастических талантах и сугубо нежном отношении персонально к Кэцу. Последний на всех скоростях пропустил мимо ушей проявление такого пиетета и гордо сообщил: — Похвалю тебя кстати за сообразительность и, так уж и быть, наградю — не ворчи только, что такого слова не существует — инфой. Успел уже подумать, что львенок наш начальник, да? А вот и облом — руководство в руках у вороненка. Щас все увидишь. Крылья в хаотичном ритме вихрем закрутились вокруг Тэнгу и на секунду скрыли его от окружающих, но тут же распахнулись вновь и начали плавно спускать маленькую фигурку на крышу собора. Нокан издавал веселый и прыгающий звук, который растворял спустившуюся после Дзиси мрачность и вновь вводил все элементы композиции в легкую ночную живость. Флейта разливалась задорными игровыми мотивами бродячего театра, и оставшиеся участники подпольного музыкального сообщества тихонько начали вступать в русло главенствующей мелодии. К ней присоединились переливающиеся колокольчики Кэцу, следом за ними плавно встроился гуцинь Микаты, а канонично завершил общую композицию цудзуми, и музыка, впитав в себя настроения всех четырех театралов, зазвучала новыми оттенками — умиротворенно, ласково и безмятежно, словно любящий материнский шепот и ее тихая колыбельная. С огромных крыльев Тэнгу в такт музыке посыпались искрящиеся звезды и чарующим балтийским циклоном начали опадать на сонную северную столицу: на невысокие шпили жестяных крыш, вызывающие яркие новостройки и горящие силуэтные фонари. Илья немигаючи следил за этим поистине магическим действом, и сказка опутывала его со всех сторон, заставляя опускаться в пучины таинственных детских воспоминаний. — Видишь? — раздался у самой шеи пламенный шепот Кэцу, который мгновенно разгрезил Муромова, потому что все его тело мурашками откликнулось на бессовестного масочника. Обернувшись, Илья увидел, как остальных театралов накрыли иссиня-черные крылья Тэнгу, под которыми они тут же бесследно растворились в ночном полумраке. Кэцу же, как и подобало его натуре, находился на расстоянии полутора шагов и внимательно пилил его равнодушным взглядом. Насладившись градацией эмоций, он наконец подытожил: — Все это — творение Тэнгу. Обалденная иллюзия обмана, скажи? Кэцу обвел руками внушительную колоннаду и качнулся на носочках. У Ильи закралось нешуточное подозрение, что театралу происходящее нравилось даже гораздо сильнее, чем ему. Он сделал пару шагов навстречу и с любопытством уставился на сегодняшего диктора, экскурсовода и эксперта по балету. — Воронихин, — начал разъяснять по-кошачьему ленивый голос Кэцу. Такое сибаритство шло ему до ужаса — подлецу все к лицу. — Не Ватикан, конечно, но узнаваемая жемчужина императорского ампира. Сначала хотел впечатлить тебя крышей мрачного Искаакиевского, но ребята отказались потакать моим свиданкам и переносить наш осенний бал ради какого-то там журналенка. Впрочем, не думаю, что красота данного сооружения уступает сердцу Петра творенья. Тяжело было добираться, моншер? Илья прищурился и слегка отвернулся в сторону. Он честно старался выглядеть так, словно проделывал это уже тысячу раз, и ухмыляющаяся маска ничуть его не смущала, а очаровательный театрал — не завораживал, но получалось, честно говоря, так себе, поэтому покорно отзывался он на каждый его вздох и взгляд. Не то жуть, не то атас и полная катастрофа. Как пофиксить? Как обычно. Переехидствовать. — Казанский собор? — Муромов сделал лицо зеленой девчонки из диснеевского мультфильма и старательно рассмотрел свои ноготочки: Ну… хоть не Парижской Богоматери. А то, зная твои специфичные наклонности по теме Франции, мог бы и в сгоревший притащить. Романтик, блин. — Что, ждал от пародии на кабуки кафедру востоковедения во главе с твоим сумасбродом? Извини уж, но в лапы к своему главному сопернику я тебя тащить не собираюсь. Это даже звучит деструктивно. И чрезвычайно благородно для твоего ручного иллюзиониста. Илью не покидало скромное ощущение совершенно неприкрытого флирта, но он все еще старался делать вид, что Кэцу не нападает на него с энергетикой Макса Ферстаппена и напором парня-гетеросексуала. — А Тамерлан знает о вашей bedroom warface или ты собираешься без объявления войны нападать? — Он ее и начал, — так мрачно ответил театрал, будто на его глазах Муромов только что признался в бессовестном уничтожении аккаунта в «Трагедии Белок». — А еще рыцари следуют международному законодательству и не нападают на безнадежно покалеченных и психически больных, так что можешь не переживать за судьбу своего ненаглядного. И вообще не умничай, потому что права голоса ты не имеешь, пока на вопрос не ответил. Илья тяжело вздохнул — Кэцу был реально элитным противником по переехидству и злодейству и полноценной задачей со звездочкой для логически последовательного человека. — Добрался я нормально, не нуди. Я бы даже сказал… с ветерком. Кинжал, плотно сжатый в ладони, легонько затрясся, словно посмеиваясь над такой метафорой. Илья хлопнул себя им по лбу и уточнил: — Кунай тебе отдать? — Оставь как сувенир, — примирительно произнес тот. Праведная энергетика шаолинского монаха в его голосе аж фонила, поэтому злопамятный журналист, который еще пару минут назад выслушивал громогласные оскорбления в адрес своего молодого человека, страшно закатил глаза и по-детски высунул язык, когда понадежнее упрятал полученную вещицу в карман. — Помнишь ведь, куда именно я тебя позвал? «На вечеринку склонения к вандализму, судя по вашим увлечениям и склонностям?» — с надеждой подумал Илья, но вслух такие предположения решил не высказывать: — С тобой забудешь. На осенний бал? Кэцу, восхитившись его интеллектуальными способностями, даже похлопал в ладоши: — И-мен-но. Он сжал ладонь Ильи и мягко направил его по часовой стрелке. Тот был не против такого перехода инициативы, очарованный ночью и — персонально — театралом, поэтому поддался движению, закрутился в изящном вальсовом повороте и приземлился в крепкие объятия. От приглушенного шепота Кэцу чувствительное тело пробила мелкая волнообразная дрожь, от которой Муромов едва не умер прямо на месте: — Что насчет вальса, моншер? «Это уже не элитный флирт, это уже открытые подкаты и курсы пикапа, — с ужасом подумал Илья, у которого начали отказывать органы, конечности и перегруженный гипоталамус. — То ли целабита придерживаться, то ли во все тяжкие по советам Киры, но тут уже и ехидство не работает, и мозг отказывает. Придется по классике — не думать о последствиях и свечку за здравие…» — Предпочитаю, знаешь ли, сальсу. — Соус? — Чувственный и пластичный танец, гений, — фыркнул Илья, с трудом удержавшись от более неочевидных ссылок на развитие. — Твои волшебные познания в хореографии ограничены тремя стенами и одной закрытой дверью, а мои — спортивной школой и девочками с железобетонными пучками, поэтому предлагаю компромисс — танго. — Обижаешь, — усмехнулся Кэцу. — Кружок по латиносу в седьмом классе все еще тащит, и у тебя нет никаких шансов в этом поединке. Не против ведь, если музыку буду выбирать я, да? — Что, тоже Ширана включишь? Да-а-ансинг ин зэ дарк… Кэцу не впечатлило гнусавое исполнение бесценной свадебной классики, и он недоуменно поинтересовался: — Кто в здравом уме вообще включает попсу на танго? Илья многозначительно махнул рукой в сторону примерного ареала обитания Фила Черных: — Знаю я тут одного диджея, не переживай… — Ну не, — Муромов был уверен, что хозяин маски покривился под своей лисьей личиной, — таким кощунством я заниматься не собираюсь. Оформлю сейчас Шостаковича, и будет тебе хапихаус про музыкальную школу… Тут страшно скривился уже Илья, которому сосиска в тесте в столовой была дороже концертов для пятого класса музыкалки: — Даже не смей. А то танцевать пожизненно с Дзиси будешь, понял? — Тише-тише, не ругайся. Танго так танго. Музыку, пжлста! Илья узнал бы ее из тысячи, как свою первую весеннюю любовь, потому что часами рубился в нее в Piano Tiles 2 на школьных переменах — это была безупречная Por Una Cabeza, будто вчера пройденная на три звезды из трех между физрой и алгеброй. Музыка непринужденно лилась прямо из воздуха, словно так оно было и надо, и Кэцу отреагировал на нее тоже совершенно спокойно: положил свободную руку Илье на спину и шагнул вперед, явно намекая на ведущую позицию в танце. Журналист-танцовщик покорно приобнял его в ответ и постарался сосредоточиться на ритме шагов, параллельно стараясь не утекать в мысли об удивительной близости чужого тела — они постоянно касались друг друга слишком большими площадями практически обнаженной кожи, и это сводило с ума гораздо сильнее, чем он это планировал. — Представляешь, — воодушевленно выдохнул Кэцу, — я эту музыку сюда прямиком с концерта токийской оперы украл, чтобы тебе понравилось… Муромов почувствовал, как сильно в этот же миг покраснели его щеки, поэтому сильно прикусил язык и тупо уставился на их ноги. Лисий ехидник нападал и физически, и метафорически: в энергичных шагах, быстрых перестановках и настолько высоком уровне флирта, что Илья чувствовал свое поражение каждой клеточкой тела — и каждая клеточка тела так мятежно рвалась к его партнеру по танцу, что бедный мальчишка уже не мог сопротивляться всей энергетике томного вечера и сам поддался дьявольскому сладострастию, качнувшись и перетянув Кэцу в ритм плавных покачиваний и ускоренных шагов. — Не знал, что ты так можешь, мой юный скептик, — одобряюще произнес Кэцу, уводя Муромова в променад и воздушные повороты. «Как ему, ненормальному такому, только кислорода болтать хватает, я одного понять не могу, — сердито подумал Муромов. — Я только рот возмутиться открою, так сразу задыхаюсь, ну что за несправедливость-то, а…» Скользя вокруг своей оси, — у театрала удивительно ладно получалось управляться со всем танцем — он позволил себе отхватить еще немного инициативы, сильнее раскачал их движения и заскользил аккурат вдоль партнера. Они добивались синхронности без единой репетиции каким-то непостижимым способом, и разве что одному лишь Кэцу было известно, как работал их дуэт. Илья подозревал, что замешаны тут были не только чудеса азиатской магии, но и то, как сильно рвущиеся наружу чувства стремились к единению с театралом — и как сильно сквозь бурю отрицания к этому стремился он сам. — Я и сам не знал, что так могу, — буркнул он. — Ты из человека все потаенные таланты вытаскиваешь, бессовестный. — Из тебя еще и сердце вытянуть хочу, — негромко ответил Кэцу, от чего Илья на мгновение сбился с ритма и едва не отдавил на ногу. — Ну не, ты не переживай так сильно. Приворожить тебя просто хочу, окей? «Он знает, что я встречаюсь с Тамерланом, — заскрежетали в голове Ильи ржавые и сошедшие с осей — из-за Кэцу, разумеется — шестеренки, — он знает, что идет против морали и делает вот вообще неправомерные вещи, но делает их из-за меня, для меня и вообще это какой-то ужа…» Музыка стихла. Кэцу сделал шаг в сторону и поочередно отвесил грандиозные поклоны их главным зрителям: базилике и экономическому университету. После он повернулся к Муромову, сократил образовавшееся расстояние и коснулся холодной лисьей маской теплого веснушчатого носа. Илья по воле случая уставился кицунэ прямо в равнодушные глаза и негромко сглотнул. — Время для проповеди, мой милый друг, — сообщил Кэцу. — Слушай и конспектируй, потому что тетушка-лисичка по два раза такую инфу не сливает. Илья охотно кивнул и подготовил свой воображаемый блокнот, озаглавив разворот емким «ночь сомнительных загадок». — Осенний бал — традиция, которую мы с Микатой придумали в прошлом году, чтобы убеждать себя в праведности наших действий и их безвредности для города. Мы ж не эти поддельные экоактивисты, чтобы портить произведения искусства, правильно? Граффити поэтому появляются там, где уже давно никто не реагирует на просьбы о капремонте — ну, знаешь, чтоб стену в кои-то веки покрасили — и где исторические здания принадлежат плановой реконструкции. Мы ж специально нормальные такие, внушительные работы делаем, а не какую-то рекламу даркнета, чтоб и зрителям приятно было, и нам не совестно за этот набор тупых административок. Не творчество Робин Гудов, конечно, но прикрываем им добродетель реально круто. Илья распознал в его голосе усмешку, отдавшуюся от маски глухим звуком. — Мало кто замечал спасенных котов, уменьшение ночных ссор и чистые детские площадки, потому что для МУПа это клад, а для жителей — фигня, которая решается сама собой. Как бы горько не было признавать поражение против общественной морали, но единственным человеком, выкупившим весь наш лор, оказался твой Арсентий, который подловил мою слетку и быстро навернул протокол, а потом заметил закрашенное граффити наркошопа и у меня на глазах разорвал эту бумажку с жалобами на подростка. Понимаешь, это ведь даже не смешно — меня одобрил человек, который снял эту маску и увидел в лице, которое я стараюсь избегать, зачатки правопорядка. Правопорядка — в антисоциальной политике и в единогласно признанном дурачком парне, что ну вообще из серии полной абсурдистики. Илья испытал ужасно иррациональное желание вытянуть руки и притянуть Кэцу к себе, но уважение к чужому монологу не позволило перебивать его даже с благими намерениями. — Люди видят во всем эгоистичное начало, и идея скрываться под личинами японского театра никому из нас не показалась странной. Ты уж прости за эту странную ночную исповедь, но альтруизм театрала для меня стал безграничной свободой. Это, — он обвел себя рукой, — способ отгородиться от глупого амплуа и показать себя с чистого листа. Я никогда не смогу позволить себе такое в реале, но… Помнишь же гениальные параллели с Леди Баг, да? Адриану, как жертве отцовского абьюза, свободу дарят только хвост, ушки и подкаты к девочке-жуку. Вот я примерно так же себя ощущаю, но завидую этому бро, потому что меня такая игрушечная маска заново не соберет. Вот. Спасибо, что выслушал. Муромов потянулся было вперед, но Кэцу предупредительно остановил его ладонью: — Так вот значит, окончание исповеди моему поразительно милому священнику. В маске я чувствую себя… комфортнее. Знаешь то крутое ощущение, когда ты знакомишься с новым человеком, который еще не знает о том, насколько ты неадекватный? Вот тут примерно то же самое. Никакой героической подоплеки. Можешь удалять свой проникновенный пост, который ты уже наверняка набросал в голове, и бросать журналистскую карьеру, потому что это твой персональный экстрасенсорный провал. Пау-пау-пау. Образ кицунэ просто делает меня не таким глупым. Важным. Не таким никчемным. Муромову показалось, что весь монолог был выстроен на одном дыхании, и в моменте он искренне восхитился таким объемом легких. — А, точно. Еще дроп. Как у трушного Адриан кинна, у меня есть одна маленькая проблема в виде моей Леди Баг. Сердце Ильи болезненно сжалось. Он знал, о ком идет речь, — только слепой не догадался бы сопоставить такие неочевидные намеки — и теперь действительно оказался меж двух огней: испепеляющего влечения и мерных спокойных отношений. — Моя Маринетт не полюбит меня таким, какой я есть — ни в маске, ни в реале. Что там, что там я клоун и дурак, а ты уже догадался, что мы технически соприкасались в жизни, соу даже надеяться в моем случае не стоит — ветеринары сказали, что шансов нет, поэтому тут кромешная безнадега и дизморал. Я, конечно, был готов к такому исходу, но чувствовать, как сердце реально разбивается на осколки… ужасно. Чувство вины традиционно бесцеремонно ударило Илье по затылку обухом топора и оставило на языке прогоркловатый металлический привкус. — Когда б вы знали, как ужасно, — Кэцу перекатился на носочках, помолчал и продолжил: — томиться жаждою любви, пылать — и разумом всечасно смирять волнение в крови… — Но я другому отдана, — едва размыкая губы, в тон ответил ему Илья. Глаза кицунэ смотрели на него все так же бездушно и угрожающе, и никакой корреляции между маской и ее реальным содержимым в голове у бедного журналиста совсем не возникало. — Вообрази: я здесь один, никто меня не понимает, — излишне драматично продолжил Кэцу, но Муромов буквально ощущал звук бьющегося стекла за стеной его излишне ровного голоса, — рассудок мой изнемогает, и молча гибнуть должен я… Илья перебил его более напористой и уверенной интонацией, которая вырвалась из него быстрее взвешенной мысли: — Но так и быть, я сам себе противиться не в силах боле. Всё решено: я в вашей воле… Логика в тот момент не имела над ним совершенно никакой власти. Она капитулировала раньше, чем бледные костлявые пальцы скользнули по чужой шее, юркими паучьими лапками пробрались под плотно прижатую к лицу маску прямо на ровную линию подбородка и начали требовательно тянуть бездушное лисье лицо наверх. Илья послушно закрыл глаза, опередив в этом ладонь Кэцу, и только тогда окончательно высвободил его лицо из плена. Муромов обвил руками его шею, прижался близко-близко — они соприкоснулись носами — и еле слышно проговорил ему в губы: — И предаюсь моей судьбе. Над крышей кафедры восточных языков — чтоб черт ее побрал — прогремел последний залп оглушительного салюта, когда разорвался их теплый, невнятный и пылающий сильнейшим, ярким и взрывоопасным влечением поцелуй. Илья ощупал опухшие губы и, чтобы отвлечь себя от оглушительного смущения, решил взглянуть на наручные часы, которые безрадостно сообщили о том, что через четыре часа зазвенит будильник. — Мне в школу через пять часов, — удрученно прокомментировал Муромов. — Ну так не ходи, — пожал плечами Кэцу. Он успел вернуть маску и поправить капюшон, поэтому Илья смог вновь взглянуть на лицо кицунэ, которое, к счастью, не вызывало у него состояние ментальной катастрофы. — Ага, конечно. Ты — уважительная причина просить о свободных отношениях, но вот вообще неуважительная для пропуска контрольной по географии, понял? — Понял. Но Тамерлана ты все-таки кидани. Мутный тип, я с Арсентием все про него чекнул. — Ты с Арсением Вячеславовичем что? — Ничего. Ты вообще-то спать шел — вот и иди. — Вот и пойду. — Вот и иди. — Вот и пойду. Спокойной ночи. — Ага. Доброе утро, Эм-Джей. Вокруг Муромова постепенно проступили стены и интерьер его любимой спальни. Единственным, что напоминало о таинственном осеннем балу, были маленький юркий кунай в кармане и по-прежнему обжигающие следы поцелуев его театрала. Илья накрыл рот рукой и постарался стабилизировать дыхание. Это все, конечно, хорошо. Но как теперь быть не убитым Кирой, а?