Заточённая

Пальцы на руках немеют… От боли или от бездействия? Как отвратительно было чувство бесполезности. Ужасно видеть мир, слышать всё вокруг происходящее, но не иметь возможности сделать хотя бы что-нибудь. Хотя бы малость... Камни учили терпению, но Марье за четверть века эта гранитная клетка порядком осточертела, а «терпеливость» утомила. Она давно уже потеряла счëт времени. Да и как тут, в месте, где не было ничего, кроме бесконечной белой пустоты, считать? «Проклятье». Она видела, как старели во «внешнем мире» люди, а сама оставалась прежней. И это уже пугало. Будучи заточëнной в памятнике самой себе, девушка не могла ни наслаждаться счастливым неведеньем, ни помочь. В лицо ей смеялась Варвара: она приходила с некоторой периодичностью, и дотрагиваясь до статуи, с улыбкой рассказывала о богатырях, что теперь камнями покоятся на дне морском. Снова и снова... О всех до единого, до последнего — Алëши Поповича. Марья наблюдала, как запирали в темнице Змея Горыныча, Кощея Бессмертного, Бабу Ягу... Но больно и страшно было только вначале — она била кулаками в сдерживающую еë стену, в кровь раздирала руки и рыдала. Беспомощность была хуже смерти и хуже одиночества. Потом она уже не реагировала так остро: всë теряло смысл и смазывалось в вечном забвении. Вновь Марья испугалась только тогда, когда провели мимо Ивана. Она почему-то сразу узнала его и, прильнув к стене, отчаянно пыталась заметить хоть что-то до тех пор, пока снова не пришла Варвара. «Ну что, теперь рухнула последняя твоя надежда?» Она была права. И девушка снова плакала, несильно, скорее по привычке, стуча кулаками по барьеру. Ваня был жив, но заперт здесь. Без силы, без понимания ситуации и без поддержки. Но Ваня сбежал, и Марья, чуть не закричав в тот момент от радости, вскочила с места и рассмеялась: она зря сомневалась, он справился, и дальше справится обязательно. Через какое-то время она увидела отца. Тогда стало понятно, что вера эта себя полностью оправдала. Однако рухнула другая надежда: она не смогла освободиться, даже когда Ваня победил. Но это уже не слишком расстраивало: если получилось один раз, обязательно получится снова. Когда-нибудь. Когда-нибудь. Иван приходил к ней постоянно, а она звала его и искренне верила, что он это чувствует. Но проклятье не ослабевало, и Марья вновь начинала сомневаться. Не прошло и года, как она приняла новую свою судьбу и вновь утратила ко всему интерес. Мысль, ясная и банальная, сформировалась как-то мгновенно и вновь больно ударила по чувствам.

Мне предстоит провести вечность в памятнике самой себе. Как это нелепо…

Девушка вяло и как-то слишком обречённо вновь ударила в мутно-белую стенку. Действительно, сколько лет она отчаянно билась и рвалась на волю, чтобы помочь, спасти. Но всё без толку, теперь её помощь не нужна — вернулся брат, живой брат. Он здесь, а значит зло должно быть повержено. Но стена с каждым днëм, казалось, становилась только толще. А сил у Марьи больше не было. Девушка снова посмотрела на мутное изображение тёмного подземелья, надеясь захватить взглядом хоть лучик солнца, но снова все усилия были напрасны. Она отодвинулась от стены и, упав на пол своей тюрьмы, только прошептала тихое «помогите», уже не надеясь услышать ответ. Она звала с тех пор, как впервые пришëл к ней отец; призывая возросшую магическую силу, пробивалась навстречу Светозару, который верил в то, что еë заколдовали так же, как и богатырей. Но он освободить еë не смог, и сам перестал верить, что Маша внутри есть и жива. И она с трудом верила в то, что может освободиться. Девушка прикрыла глаза, рисуя в воображении площадь Белого города и близлежащие леса, в которые она ходила за Ваней, маленьким путешественником в одной длинной рубашечке без порток. Он, разумеется, не помнил, как бежал к ней и вытирал рукавом слёзы, когда в нос клюнул петух. И не помнил, как цеплялся за её рукава, когда она, Маша Искусница, пихала его в руки Светозара и заклинала спрятать богатыря и не думать возвращаться за ней самой. Вспоминала счастливые дни детства; то, с каким восторгом сидела у отца на коленях во время пира. Как увлечённо ребёнком слушала рассказы о подвигах богатырских и таскала сладости у Алёши Поповича — он ведь добрый, не обидится. Только засмеётся весело и по-доброму раскатисто, по голове потреплет или щелбан несильный даст. Давно это было… И почему-то чувство такой едкой, чёрной и поглощающей злобы Марья так и не испытывала даже к Добрыне Никитичу — не могла заставить себя ненавидеть. Только пустота внутри… И обида, чувство брошенного и преданного ребëнка. Маленького и беспомощного. Видела перед глазам саму себя на коне — уже взрослую, похорошевшую; видела Финиста, недовольно едущего следом — этот часто приезжал к ним откуда-то издалека ещё мальчишкой, и уже тогда был слегка заносчивым. А Маша уже тогда тихо смеялась над ним. Что уж сказать, она могла считать его другом. Вспоминала Марья и Светозара — великого своего учителя. Помнила добрый взгляд отца, который просил идти своим путём и ни о чём не жалеть. Она и не жалела никогда. Судьба всë решала и могла только знак подать. А людям таким знакам стоило следовать. Нужно ли было всë это вспоминать? Марья не знала. Но воспоминания проматывались в голове и, наверное, были единственным спасением от скуки и... Страха. Всплывала в памяти и страшная сцена последнего дня свободы. Будто огнём горели на щеках дорожки слёз, болело сердце. И почему-то смыкались тяжёлые веки. Марья знала о замыслах Добрыни Никитича почти с самого начала. Встретив его однажды, уже после рождения Вани, она почувствовала его недобрые намерения. Тогда понятно стало только одно: детство закончилось. Догадывался обо всём и отец — ходил какой-то хмурый, обеспокоенный. Часто поднимал серьёзный взгляд на Марью, тяжело выдыхал и уходил прочь, оставив её бороться с ужасом одной. Даже маленький Ваня смеялся всё меньше и всё чаще цеплялся за подол платья старшей сестры. Всё будто предупреждало: грядёт большая беда. Об этом говорили и чувства, и недобрые взгляды некоторых людей, и сам Илья Муромец, который произнёс только тихое: «я люблю вас» и ушёл, как оказалось слишком надолго. Маша тогда металась и суетилась, бегала по всему терему, замирала у каждого окна, хватала Ваню на руки и вдруг опускала на землю. Не отходя от окон, она вглядывалась в даль,и потому, наверное, вовремя, заметила пыль, что поднимал с дороги конь и… белую сову. Сердце пропустило удар, стянуло что-то внизу живота и еле-еле не сорвался с губ протяжный стон. Закрылись на мгновение карие глаза, скатилась одинокая слезинка, и только сильно сжались кулаки. Марья поняла, что теперь она одна. — Дедушка! За спиной появился белый маг, грустный, поникший — он тоже уже знал. Девушка аккуратно подняла на руки маленького спящего Ваню, в последний раз с сожалением посмотрела на него и вдруг с силой пихнула Светозару, ненароком разбудив. — Спрячь в другом мире. Проследи, чтобы ничего не случилось. Сделай всё, чтобы его не нашли — он однажды спасёт Белогорье. И береги себя сам, не вздумай возвращаться! — голос так и не дрогнул и Светозар подумал, что эта девочка могла бы стать героем и славным правителем. — Прошу, беги! Ваня заплакал и замахал руками, цепляясь за рукава Маши, но та рванула в сторону, прижимая ладони к груди, и вновь прошептала: — Скорее…

***

Добрыня въезжал в город победителем. И пусть его не встречали громкими овациями — люди из домов вообще не выходили, но признание для него не имела большого значения. Людей можно было запугать, убить, подкупить или переубедить — вопрос решался относительно легко. Главное, что он одолел Илью Муромца. Угрюмой скалой возвышался над ним яркий терем, с которым связано было так много хорошего. Теперь он был хозяином этого дома. Добрыня смеялся, поднимаясь по лестнице, а Маша всё сильнее сжимала рукоятку отцовского кинжала и думала почему-то только о том, что вино папино слишком кислое. Он бы не одобрил, но для храбрости можно. Было так противно и отвратительно осознавать, что такого человека она уважала, что такого человека считал другом её отец. — Маша? Ты как здесь? А Иван где? Он улыбался. Так искренне, что хотелось поверить и перестать притворяться смелой. Но сверкнули сзади злые глаза Варвары, и девушка отшатнулась от мужчины, который, видимо, хотел обнять. — Где отец? — тихий девичий голос пугал леденящим холодом, таким не свойственным ей. И на секунду в зале воцарилась гробовая тишина, и слышны были только равномерные Машины вдохи и выдохи. — То есть по-хорошему не хочешь? — Добрыня ухмыльнулся и сделал ещё шаг к ней. Она не отошла и даже не дрогнула, только глянула исподлобья и, выхватив кинжал из ножен, мысленно попросила отца о помощи. Обвил запястье свободной руки жёлто-оранжевый свет. Убегать было некуда. Он вновь рассмеялся и оглянулся на улыбающуюся жену, приказал идти вперёд, искать. — Будешь с богатырём сражаться? — А где вы тут богатыря нашли? Она знала, что проиграет, но почему-то продолжала слепо верить в то счастливый конец. Потому что папа с мамой говорили — добро обязательно победит зло. Просто не обязательно в этой сказке добром будет она. Глаза на секунду закрылись, и она прошептала быстро, чтобы только успеть: «Пусть вся сила моя, вся любовь моя потечёт у тебя по жилам, пусть вера моя не даст тебе отчаяться, сбережёт тебя от бед грядущих. Пусть поддержат тебя мама, отец да мать сыра земля. Пусть всё добро наше будет тебе сил и мудрости придавать. Расти, Иван, расти, мой милый. А потом вернись и уничтожь то зло, с которым боролись мы. Живи, мой свет… Только выживи один. И прости». Бросилась к дверям Варвара. — Не позволю! Женщину отбросило к стене, а Маша почувствовала резкую боль в голове. Рука соскользнула, и кинжал лишь полоснул по боку подкравшегося сзади богатыря. — Умрёшь, как твой папаша! Мужчина сильно толкнул её на пол и прижал голову ногой. — Где Иван? Марья улыбнулась и почему-то звонко засмеялась, как смеялась когда-то в детстве на лугу, отбирая венок у Финиста, на пирах у отца, да просто всегда. Потянулась с сердцу рука. — Иван сейчас далеко — вам не достать. И помяните моë слово: не жить вам спокойно и счастливо на этой земле. И вновь тот холод в голосе, заставляющий кровь стынуть в жилах. — Ну и дура. Последняя вспышка света, чей-то крик — какой-то знакомый крик, боль во всём теле и темнота…

***

Девушка вновь поднялась с пола и потянулась, подходя ближе к стене — к этой ничтожно маленькой, но такой прочной грани, что отделяла её от мира, от отца и от брата. Она дотронулась до барьера рукой и вдруг почувствовала что-то новое, необъяснимое. Загорелись глаза, пролетела в голове шальная мысль, и Марья, отойдя на несколько шагов, тихо-тихо произнесла какое-то заклинание. Оно ударило в барьер, отскочило и снова ударило. Стена поддавалась — расходилась трещинами, и Марья, не выдержав, с разбега ударилась всем телом о барьер. Что-то хрустнуло — девушка не разобрала её плечо это было или камень — и она упала на холодный пол. Каменный, серый, настоящий... Ударил в нос запах сырости. Девушка судорожно вздохнула — не пустота, что окружала её больше двадцати лет. С трудом сдерживаясь, чтобы не закричать — охватывал детский восторг — она попыталась подняться на онемевших ногах. Но тут же снова упала и рассмеялась, глядя в маленькое окно под самым потолком. — Солнце… Наконец я снова вижу солнце! — Нечистая! — раздался испуганный крик. Маша повернула голову и увидела на ступенях дружинника, смотревшего на него в ужасе. Дрожало в руках направленное на неë копьë, и Марью это почему-то до ужаса рассмешило. — Здрав будь, добрый молодец. — Статуя ожила! Нечистая! Выскочили на лестницу ещë двое или трое дружинников. Маша с трудом поднялась на дрожащих руках и посмотрела на них. — Говори, кто такая? — Марья Искусница, — честно ответила девушка. Мужчина вновь переглянулись, мол, быть того не может. Маша выдохнула и негромко попросила: — Позовите Илью Муромца или Ивана, можете Светозара, из богатырей кого угодно. Вам трудно поверить, я понимаю. Я сама бы не поверила. — Зови Финиста Ясного Сокола! — шепнул один. — Скажи, что нечистая. Девушка не стала ничего вставлять или спорить, только вновь прикрыла глаза. Хотелось спать.

***

— Я говорю, нечистая. Появилась из ниоткуда в темнице, и,глядите, глаза на свету не открывает и заговаривает нас, заговаривает! — Ничего. Богатырь за землю Русскую постоит, никакая нечисть ему не страшна! — Финист уверенно распахнул двери, приготовив на всякий случай булаву. — Где ваша нечисть? А ну, выходи на бой честный! — Я с удовольствием, верёвочки только разрежьте, а то рукам давит, — ответ задорный и насмешливый. Богатырь остолбенел. Прямо напротив него на полу привязанная к колонне сидела та, которую в первые дни своего освобождения так надеялся отыскать. В смерть которой он вместе с великим Ильёй Муромцем поверил, о ком был строгий уговор Ивану не напоминать. Звякнула о пол булава, и непонимающе заморгали глаза. — Не кажется тебе, — терпеливо напомнила о себе девушка. — Вы чего, ироды? Совсем ошалели что ли? Это же Марья Искусница, Марья Муромец. А ну-ка, нож мне! Маша прикрыла глаза и улыбнулась, думая что теперь всё точно будет хорошо. Встал в горле ком — она чувствовала, что секунда и расплачется. Финист чуть ли не махом разрубил верёвки и, словно маленькой девчонке, помог встать. Она подняла взгляд и посмотрела на него — растерянного, может быть даже испуганного, но всё же счастливого. — Финист… — на последнем выдохе вырвалось имя старого друга, и Маша зарыдала в голос, почти повиснув на мужчине. Тот обнял в ответ и махнул стражникам, чтобы вышли, не смущали красну девицу. — Как же так получилось? Но вопрос его остался без ответа.

***

— Это ты спасла Ивана, верно? Он шёл медленно, поддерживая еë за локоть. А Маша заваливалась во все стороны, словно пьяная, и обеими руками держалась за его рукава. — Да. Людям Финист доверял с трудом — опыт показывал, что каждый зациклен на себе. Наглость и веселье были удобными масками, помогающими скрыть глупый страх. Страх одиночества, беспомощности и одиночества. Ведь и подвиги его, складные былины — всë было только для того, чтобы о нëм помнили. Он ведь не смог защитить. Снова. Теперь Маша вернулась, и мысль, первая и яркая, блеснула молнией: «Теперь я должен уберечь». Потому что Маша любила и понимала его. Потому что Маша была его другом. — Спасибо, — голос тихий, но уверенный. Это уже не та Маша, которая скакала от него прочь и дарила веночки. — Финист, где мой отец? Богатырь замолчал и, наверное, слишком нахмурился. Только теперь почему-то задумался он о том, что пережила она. — Не молчи. — Погиб. Девушка резко остановилась, несильно пошатнулась. А богатырю показалось, что он увидел, как посерели её глаза и как одними губами она что-то прошептала. — А Иван? — вопрос, произнесенный на выдохе. — Победил Роголеба, сейчас с Колобком окрестности обходит. Марья тяжело вздохнула и снова пошла, постепенно привыкая. Долго молчала, а потом с улыбкой спросила: — С Колобком? — Да, — Финист выдохнул с облегчением и улыбнулся в ответ. — Он его приручил, теперь этот хлеб чёрствый нам помогает. А меня «ясным пингвином» давече назвал. Интересно, кто это? Финист распахнул тяжёлые резные двери терема, а Маша наконец почувствовала свежий воздух. Она отпустила Финиста и шагнула к ступеням сама. Приливала к ногам и рукам сила. — Воля... За эти годы ничего здесь не изменилось. Всё та же площадь, те же дома, тот же лес. таким Маша помнила Белогорье, таким его любила. — По всем заставам богатырям сообщи, Марья Искусница жива, домой вернулась! — голос Финиста прозвучал слишком торжественно и важно, но девушка всё же решила не высказываться по этому поводу. Шутить совершенно не хотелось, да и не к месту это. — Марья кто? Девушка резко обернулась и наклонила голову чуть вбок. Перед ней стоял Ваня, её маленький Ваня, который сейчас на голову выше. Ободранный весь — значит по бурелому лез, с мечом кладенцом на перевес — тоже уж герой нашёлся. — Ваня! — она, наверное, крикнула слишком громко и слишком резко обняла. — Девушка, поспокойнее. Э-э! Финист, отцепи от меня эту чокнутую! Тот покачал головой, мол, ничего не знаю. — Прости. Ты не можешь меня помнить, — Марья отскочила. — Уважаемая, когда мы на «ты» успели перейти? Брови девушки дёрнулись вверх. Финист захлопал в ладоши: — Ох, Иван, кто ж твою буйную головушку схоронит? — В смысле? — Муромец удивился и повернул голову к Финисту. Ответа он не дождался, но в подтверждение слов первого богатыря парня схватили за ухо. — Слушай ты, маленький… — Девушка, я явно старше, — перебил Иван. — Ты это скажи той мне, которая из-за тебя, дурака, двадцать пять лет в камне сидела, — она кашлянула, для создания эффекта, разумеется. — В общем, ещё раз подобное выдашь — я за себя не ручаюсь. А то шибко смелым был за петухом с палкой гоняться, а потом ко мне бежал, заплаканный весь. Засмеялся сзади Финист, требуя рассказать подробнее. Над великим богатырём и посмеяться не грех. — Маша! Девушка вновь обернулась и улыбнулась ещё шире! — Дедушка! Живой! — Конечно живой! — Слышишь дед, будь другом, попроси эту ненормальную меня отпустить, а то больно очень! Светозар перевёл взгляд с девушки на богатыря и обратно, а потом заговорчески произнёс: — Так ты не помнишь, Ванюша? Это же сестра твоя, Маша. — Я так погляжу, у меня всё Белогорье в родственниках, — недовольно пробубнил Муромец. — А ну цыц, мелочь! — протянула осуждающе. — А то ещё интересного о тебе расскажу.

***

— Ты добрым был, Ваня, весёлым очень и неугомонным. Лез всё время куда-то: то в лес убежишь, то на дерево залезешь — а мне тебя снимать, — Марья выдохнула и положила голову на плечо брата. — Почему он не рассказал ни о тебе, ни о маме? Девушка пожала плечами. — Ранить не хотел. Сам не говорил, и других просил не вспоминать. Меня бы ты всё равно не вспомнил, а мама… Она погибла вскоре после твоего рождения. Из лука в неё стреляли, — Маша покачала головой и поджала губы. — А отец себя винил. — А как я всё же попал туда… — он поймал на себе взгляд девушки. — Ну, в тот мир. — Долго рассказывать. Да и незачем, больше, чем ты, я сама не знаю. Ты лучше вот что мне скажи, в подземелье ты больно часто спускался — на статую смотрел. Не просто же так? — Нет конечно. Тянуло туда что-то. Чувство, будто человек звал. Ты меня звала? — Я, — она положительно кивнула головой. — Вот что ещё интересно. При рождении я старше тебя на двенадцать лет была, а сейчас мне шестнадцать, считай. Получается, ты теперь старший, а? — Выходит так. — Но ты помни, у меня много историй нелепых про тебя. Не зазнавайся особо! Горели на площади перед теремом факелы, ярко светили на чёрном ночном небе звёзды и месяц. Спало мирным сном Белогорье. И только последние Муромцы, разлучённые брат и сестра, боялись отпускать руки друг друга — вдруг всё это сон. И каждый из них думал о своём, но решение, конечно, будет одинаковым.

***

— Соревнование богатырские начинаются! Соревнуйтесь, богатыри… — Иван замялся, не совсем зная, что ещё можно сказать, чтобы они поняли. — Веселитесь и пусть удача сопутствует вам! — закончила Марья. — Спа-си-бо! — тихо, чтобы не привлекать внимание произнёс Ваня. Ответом служил красноречивый взгляд. «За мелкотой мне всю жизнь приглядывать». Маша с интересом наблюдала за состязаниями — давно, слишком давно не видела их. А взгляд цеплялся за каждого богатыря, героя и защитника. И каждый приветливо улыбался. И не было уже среди них дорогих сердцу лиц — отцовского и Добрыниного. Лица того Добрыни, который прикрывал отцу спину, с которым они так весело смеялись и защищали Белогорье. Губы вновь тронула грустная улыбка, а глаза устремились куда-то вдаль, за горизонт. «Отец, я справлюсь с этим. Я клянусь». Снизу кто-то свистнул. Маша перевела взгляд и, быстро среагировав, подхватила летящий ей букетик. Финист снизу задорно подмигнул. Маша же вздёрнула брови, скептично осмотрела молодого человека, усмехнулась и отвернулась. «Дурак… Под стать моему братцу». Солнце слепило глаза, небо казалось чересчур голубым, а Марью не покидало чувство того, что всё слишком хорошо, чтобы быть правдой. Длинными пальцами она не переставала теребить кончик косы. Голова полнилась мыслями, какими-то воспоминаниями и прочей совершенно ненужной ерундой. Вдруг что-то сдавило виски и кольнуло в лоб — будто наконечником стрелы провели, стукнуло по затылку. Девушка пошатнулась и вцепилась в край террасы до побеления в костяшках. Сзади придержала чья-то рука. — Горазда же ты падать, мать моя! — Финист всегда так обращался к ней, когда ругал. — Маша, что? Девушка схватилась за голову. — Чувствую, корни прорастают. Вижу озеро Чёрное с войном заколдованным. Древнее зло вновь пробудилось. Изничтожил ты, Ваня, Роголеба. Но живы люди им заворажённые и тьме служащие. Это зло никогда не иссякнет… Никогда. Чует моё сердце. — Это что-то по типу вещего сна, да? Ну ничего, сейчас всё разрулим, разберёмся! И с войном твоим, и с нечестью! — Иван показательно постучал по рукоятке меча и уверенно глянул в сторону леса. — Добьём… — Но ведь пока есть зло, будет и добро, верно. А богатыри всё зло уничтожат, будь уверена! И занесëт Финист Ясный Сокол булаву свю, играючи. И спасëт он народ Белогория... — Да поняла я, поняла. Уж в ком-ком, а в тебе-то я не сомневалась! — девушка отодвинулась и пошла прочь, махнув русой косой. «Мы скоро встретимся. Я чувствую, знаю». Блеснул в карих глазах тот самый жёлто-оранжевый огонёк, еле-еле шевельнулись пальцы рук, и магическая сила вновь затихла где-то в глубине сердца. Финист как-то растерянно посмотрел ей вслед и, кажется, удивился. Иван, рассмеявшись, покачал головой, ударил друга по плечу и тоже ушёл.