Много лун тому назад

Спустя две недели. Когда Ионов увидел Лёню, ему показалось, что не было этих мучительных лет разлуки. Не было и того безумного дня, который разделил жизнь Андрея на «до» и «после». Пока Гончаров, подозрительно косясь на свою первую любовь, садился в лодку, Ионов скользил по нему жадным взглядом, пытаясь увидеть все изменения, которые произошли с парнем. Лёня был всё таким же светловолосым, его лицо оставалось открытым, но в серо-голубых глазах что-то переменилось. Андрею подумалось, что их взгляд стал более холодным и колючим. А ещё Гончаров похудел и выглядел несколько болезненно, что было понятно: тюремное заключение сыграло свою злую роль. Всё шло очень гладко: Ионов смог договориться с тюремным надзирателем, и, заплатив хорошую сумму, обеспечил побег Лёни. Как именно он достал деньги — даже не хотелось вспоминать. И Андрей не вспоминал, стараясь думать не о прошлом, а только о будущем. Когда лодка стремилась к противоположному берегу, нарушая покой озёрной воды, Ионов пристально смотрел на замершего в одной позе Гончарова и думал: «А он сделал бы для тебя это? Пошёл бы на такое, чтобы спасти тебя?». Лёня глядел перед собой, спрятав руки в карманы толстой куртки тёмно-зелёного цвета. Он казался насупленным и мрачным, и свято хранил молчание. Он не знал и даже не догадывался, на что пришлось пойти Андрею, чтобы вызволить свою первую любовь из тюрьмы. Ионов сам не до конца верил, что действительно сделал это. Будучи человеком искусства, он никогда не предполагал, что смутные времена скажутся и на нём. Времена не жизни — выживания. Времена, когда деньги значат космически много, а материальные блага ещё больше, потому что полки магазинов сиротливо пусты. Ионов смотрел на тёмно-синее небо, а иногда переводил взгляд на насупленного Гончарова. Австралия осталась в прошлом. Группа уже, должно быть, укатила без него. «Сегодня в шесть утра их самолёт улетел в Сидней», — подумал Андрей. Но ему не было грустно. Наоборот, он ощущал странное воодушевление, словно выиграл какой-то приз. Лодочник высадил их на другом берегу. Они встретили рассвет в автобусе, который вёз их подальше от тех мест, где они когда-то были вместе и были счастливы. Лёня упорно молчал. Ионову оставалось лишь молча смотреть на него. Всё те же светло-русые волосы, всё то же приятное лицо и характерный нос. Казалось, они виделись не более месяца назад… Но нет, прошло куда больше времени. Быть может, даже непозволительно много. «Так странно, — думал Андрей. — Мне абсолютно всё равно на его холодность. Плевать, что не сказал мне ни слова. Почему? Может, для меня тоже прошло много времени?». Лёня разомкнул уста только когда они оказались в гостинице. Обыденная серая коробка, похожая на типичные высотки эпохи позднего СССР. Только синяя вывеска «Гостиница «Облака» и прямоугольные синие балконы делали эту коробку не похожей на обычный жилой дом. Ионов стоял у комода и доставал из сумки свежую футболку, когда Гончаров заговорил. И внутри у Андрея всё затрепетало, потому что он, оказывается, подзабыл как прекрасно звучит этот хрипловатый голос. — Что ты хочешь делать дальше? — спросил Лёня, стоя в дверном проёме и исподлобья глядя на бывшего. Он был в синей футболке с короткими рукавами, и Ионов смог рассмотреть царапины и синяки на его руках. — Не знаю. Я хотел, чтобы ты… освободился. Я не думал об остальном, — тихо ответил брюнет и убрал движением руки назад волосы, что лезли в глаза. — Мне тебя благодарить? — Нет. — Ну спасибо, — чуть ухмыльнувшись, отозвался Гончаров и поднял голову. Его взгляд перестал быть колючим, но остался пытливым. — Заморочился не слабо. Даже не знаю, как тебе удалось это провернуть. — Лучше и не знать. Гончаров медленно отвернулся и прошёл в комнату. Ионов последовал за ним, сминая в руках чёрную футболку, которую успел достать. Он наблюдал за Лёней, который уселся в кресло и блаженно вытянул ноги. Пусть годы внесли свои коррективы, пусть прошлое никогда не вернуть, и остаётся только вгрызаться в подушку зубами, когда душа совсем заскулит от воспоминаний — оставалось и кое-что неизменное. Всё те же русые волосы: непослушные, почти соломенные, но будто бы охваченные мутной осенней дымкой. Всё те же глаза. Серо-голубые, скорее серые, или… где-то на стыке серебристого и голубого. Всё та же нахальная улыбка, всё тот же хрипловатый голос, сотканный из верескового тумана и дыма ментоловой сигареты. И Андрей был уверен, что Лёня всё так же любит бродить по крышам гаражей, спать на закате; любит мандарины, шоколад с орехами, тёплое красное вино, прикосновение прохладного серебряного крестика к груди, белые кроссовки и голубые джинсы. Это точно неизменно. Этого ничто не сотрёт. — О чём думаешь? — спросил Лёня. Андрей какое-то время молчал, сминая в руках футболку, а затем подошёл к кровати и сел на её край. Заговорил негромко, доверительно, губы его дрогнули в улыбке. — Я сейчас вспомнил, как мы пошли к дяде Матвею за магнитофоном. Это было в твой день рождения. Не дошли: начали целоваться, и потом каким-то образом оказались на земле. Когда мы целовались, я вплёл пальцы в твои волосы и нащупал репейник. Ты всегда был в нём. Или он на тебе. То в волосах, то на штанах. Репейник тебя любил, — говоря это, Андрей чувствовал, как в душе что-то зажглось. В груди стало горячевато. На лице Гончарова отразилось какое-то странное выражение. Несколько минут он молчал, а потом сказал: — И ты любил. — И я любил, — тихо повторил Ионов и посмотрел на футболку в своих руках. Снова смял её, как тесто. — Жрать хочется… — Давай сходим в столовую. Тут есть на первом этаже, я думаю. — Давай. Только покурю, — Гончаров встал и подошёл к окну. Отворив его, он уселся на подоконник и вытащил из кармана своих голубых джинсов пачку сигарет и зажигалку. Закурил. Он смотрел на жёлтые деревья, красиво золотящиеся на фоне почти красного неба. Курил. Ионов просто любовался им, ловил каждый жест, чтобы запомнить, а потом, когда-нибудь потом вспоминать об этом дне, согревая душу холодными зимними вечерами. Дым струился в небо. Растворялся. Тихий осенний город шумел неприкаянным ветром. Андрей вдруг подумал, что действительно не знает, что будет дальше. За эти две недели он извёлся. Он всё представлял свою встречу с Лёней, воображал, как тот на него посмотрит и что скажет. Он не ждал, не надеялся, он просто представлял. Как будто придумывал сценарий к фильму. Сценарист не переживает чувств героев, он просто создаёт скелет произведения. И только когда Гончаров подошёл к нему, ожидающему его у берега вместе с лодочником, когда он увидел отсутствующий и чуть настороженный взгляд, понял, что всё правильно. Никакой другой их встреча не могла бы быть. — Ты учишься? — спросил Лёня, поворачивая сигарету вертикально и рассматривая её, словно экспонат. — Да. Во ВГИКе. — Круто забрался, — чуть ухмыльнулся Гончаров и глянул на Андрея. — Это как посмотреть. А ты не думаешь поступать? — Поступать? Куда? — изогнув бровь, Лёня бросил сигарету в окно и выпустил дым носом. — Мне теперь подальше валить надо. Какое уж тут поступление. — Мы здесь всего на пару дней. Дальше поедем на север… — поспешно сказал Ионов и резко замолк. — На север? А почему не на юг? — задумчиво спросил Гончаров. — Если хочешь, то на юг. — На юге осенью тепло, а на севере уже снег, наверное. Лёня сказал это с такой серой тоской, что у Ионова сжалось сердце. Он встал, стянул кофту и надел футболку, что всё это время держал в руках. Следовало бы принять в душ, но Гончаров хотел есть, к тому же и Андрей ощущал голод. За все часы побега они съели пачку печенья на двоих. — Идём? — переодевшись, негромко спросил Ионов. Лёня сполз с подоконника, подобрал куртку и медленно надел её. — Хочу пройтись. Давай найдём какую-нибудь кафешку. — Давай. Уже выходя из номера, Андрей снял свою куртку с крючка. Он испытывал лёгкое волнение и ощущение, словно всё происходит не с ним, словно он — зритель, который смотрит фильм. Гончаров всегда был человеком, который умел озарять. Он умел быть компанейским, он заливисто и заразительно смеялся, с ним было легко, интересно. Хотелось ещё и ещё. Это было на уровне рефлексов, но Андрей всегда чувствовал, что в Леониде словно есть тот самый элемент, которого не хватает в нём самом. Он никогда не думал, что это за элемент, поскольку понимал — не найдёт ответ на этот вопрос, даже если очень сильно постарается. Лёня не витал в облаках и не был романтиком, но рядом с ним лето было самым тёплым и солнечным, небо — самым голубым, озеро — бирюзовым. Иногда Ионов видел мир настолько ярко, словно наглотался ЛСД. Вот только его ЛСД был Гончаров. Мир физически становился выпуклым и очень пёстрым, когда рядом находился Лёня. Возможно, в этом была какая-то магия. По крайней мере, Андрею нравилось так думать. Больше не хочется прятаться, убегать И запираться от мира в пустой каморке, Где обитают лишь мыши да перегар. В рваной душе вдруг захлопнулись двери морга. Выбрось подальше просроченный викодин, Спрячь риталин под ободранные обои, И навсегда сохрани у себя в груди Лучшее лето, случившееся с тобою. Город был погребён под осенним дымом. Призрачно горели золотистые уличные фонари. Прохожие шагали быстро и стремительно, нервно поднимая воротники пальто и курток. Обычный провинциальный город. В ушах стоял шум проходящего где-то неподалёку поезда и свист ветра. Ионов шёл рядом с Гончаровым и смотрел на него. Он думал, что это ужасно странно — идти вот так, почти плечом к плечу с ним. И ещё более странно быть будто бы чужими. Не совсем, конечно, чужими, знакомыми, но вместе с этим вроде как посторонними. Посторонними, которых объединяет общее прошлое. Было странно и даже дико думать, что когда-то Андрей целовал эти губы, гладил эти волосы, шептал слова любви ему, именно ему одному. А это сплетение рук в жаркой постели, на чуть влажных простынях? Они были первыми друг у друга. Лёня же, как показывала жизнь, стал для Ионова и вторым, и третьим. С кем бы тот ни пытался встречаться, Гончаров всегда был рядом, даже когда он занимался с кем-то сексом. Стоял у окна или сидел в кресле, смотрел. Он присутствовал в жизни Андрея каждый божий. — Тебе не холодно? — спросил он просто для того, чтобы что-то сказать. Закинул в рот жвачку. Язык слегка онемел от мощности свежей мяты. Гончаров отрицательно качнул головой. — Виделся с кем-нибудь в городе? — поинтересовался он, глядя перед собой и жмурясь от ветра. — Только с твоей матерью. Лёня сунул руки в карманы куртки и чуть кивнул. Может быть, он хотел услышать другой ответ? Или же пытался понять, встречался ли Ионов с тем самым? Андрей надул нежно-мятный пузырь. — Давай сюда, — сказал Гончаров, кивая на здание с красной вывеской «Бистро «Октябрь». Жвачный пузырь Ионова лопнул. Андрей вспомнил запах булочек с корицей, которые они покупали в ближайшей кулинарии, а потом, лёжа на тёплой крыше гаража, до одури целовались. Вкус булочек с корицей, казалось, отравил его кровь. Парень до сих его помнил. И всегда, когда чувствовал аромат корицы, в солнечном сплетении царапался, а потом укладывался клубком тёплый пушистый кот. Это было тем самым. Неизменным, как и репейник, колющий пальцы, когда достаёшь его из тёплых волос тяжело дышащего от поцелуев Лёни.