Почти правдивая история

«И не давал упасть ремень; В кустах мы мчались целый день, Как вихрь; я слышал волчий вой И волчий бег в глуши лесной.» Испуганный конь нёсся прямиком через поле в лес. Иван на его спине сжался от страха: а если ремень ослабнет и он съедет на бок коню? В миг его разобьет о дерево! А если ещё ниже, и прямо под копыта? Если конь прыгнет в реку, что за леском? Если с перепугу перевернётся через голову и задавит? Но всего скорее, дикун будет бежать сломя голову, пока не падёт где-то в степи далеко от людского глаза. Как долго Иван будет жив, привязанный к телу мёртвого коня? От холода умрёт или от жажды? Чем бы ни закончилась та безумная скачка, а ничем хорошим уж точно. Обнажённое тело билось о спину лошади, что причиняло вначале несильную, а дальше нестерпимую боль. В неудобной позе Ивану приходилось напрягать спину, мышцы рук и ног, чтобы не стать беспомощным, изломанным куском плоти. Меж тем, конь не останавливался и вскоре на полном скаку влетел в лес. Ветви деревьев и колючие кустарники хлестали обнажённое тело и рвали в кровь кожу. Иван пытался читать «Отче наш», но раз от разу сбивался и не преуспел. Одна только мысль в голове у него крутилась: «Вот же лях — паскуда, отомстил так отомстил! Если после всего живым останусь, на прелести мужних дам больше ни-ни!» На том Иван Пресвятой Богородице трижды зарок дал, только что-то не шибко помогало, конь не останавливался, а если Иван пытался приподнять чуть голову или пошевелиться, то как будто давал дикуну шенкелей, и тот мчал вперёд с ещё большей прытью. Сначала Иван бога просил, чтобы конь устал и остановился, но когда вдруг в полумраке чащи раздался громкий волчий вой и сверкнули жёлтые глаза, понял казак, что так неумолимо гонит дикуна вперёд. Их преследовала волчья стая. Совсем уже о другом взмолился парубок. Просил бога, чтобы дал он коню ноги крепкие и силу мчаться вперед, как ветер. Вот же какая страшная участь ждала Ивана! Если волки не отстанут, конь падёт, он и так в мыле, а казаку суждено быть сожранным заживо. Ох, Казимир, Казимир! Знал ли, на какую лютую смерть отправил ты шляхтича? Долго ли длилась та бешеная скачка с дьяволом на перегонки, Иван не знал. От страха и боли вскоре он потерял сознание, а когда пришёл в себя, понял, что конь бежит лёгкой рысью, и с удивлением обнаружил себя на тракте, вдоль которого стали попадаться редкие хаты. После страхов прошедшей ночи и сумасшедшей скачки Иван на мгновенье позволил себе расслабиться и тут же провалился то ли в тревожный сон, то ли в забытье, а в себя пришёл от того, что конь встал. Он осторожно поднял голову и глазам своим не поверил. Ворота собственного дома не узнать было невозможно. — Господи Иисусе! — прошептал Иван, не веря в удачу. — Неужто прощён! И прежде чем позвать холопов на помощь, от сердца вознёс хвалу вседержителю жаркой молитвой. Ибо кто иной, как не бог, привёл дикого коня туда, где ждало спасение?! *** А пан Казимир проводил долгим взглядом дикуна, повернулся и в дом пошёл. Поднялся по лестнице в ту часть, где сам один жил. Жена в кабинете его ждала. В кресле сидела, и видно было, что в эту ночь не ложилась, книжку читала, что с полки взяла — то был «Государь» Никколо Макиавелли. — Интересно ли? — не сдержал удивления князь. — Интересно, — пани Тереза ответила. — Читала я сей трактат ранее, да в такую ночь не грех и перечитать. Много интересного сей муж в людях подметил. Вот тебе, Казимир, как? Княжий венец очей не затулил? — Не затулил, — воевода задумчиво отвечает. — Я в нём на свет родился. Привык. А сам жену глазами насквозь жжет. — Так и меня ты не босую взял. Мой род с твоим ноздря в ноздрю, друг другу не уступят. Кивнул Казимир — согласен. Молчит, только смотрит странно. — Вижу, не знаешь, как разговор начать? — пани Тереза спрашивает. — Так я тебе помогу, сокол ясный. Слышала, хотел ты меня псами затравить. — Уже доложили, змеи! — взвился князь. — Узнаю, кто... — И руку в кулак сжал. — Не для твоих ушей сказано было. Пужал я шляхтича. Чтобы покладистым стал. — Ну коль пужал, так и говорить о том нечего, — рассмеялась княгиня. Из кресла встала, книжку на стол положила. Стройная да высокая, гордая — куда той королеве. — Ждёшь, что в ноги тебе упаду? Прощения просить стану? Не бывать этому, — говорит твёрдо. — Знаю, что не по собственной воле меня в жёны взял. Так и я тому браку не рада была. Лучше навсегда вдовой остаться, чем этакое пренебрежение терпеть. Я, князь, не холопка, не наложница турецкая, я шляхтянка высокородная и, кроме мужниной, свою гордость и честь имею. Если взял — так люби, а не любишь — зачем сватался? — Сама после свадьбы сказала, что не люб, — рыкнул князь. — А княгиня — не кобыла, чтобы силой её объезжать да нагайкой покорности учить. Не люб — так и не надо. Другие найдутся. Живи, как знаешь! — Был не люб, — Тереза губы красивые насмешливо скривила. — А потом люб сделался. Только ты на меня, князь, и не смотрел вовсе. Для тебя наряжалась, для тебя каждый вечер косы расплетала, а всё даром, второй год уже спать в холодную постель ложусь. — Люб стал? Ой ли? — недоверчиво прищурился пан Казимир. — Да я то письмо подмётное сама тебе написала и с верным человеком передала! Хочешь, скажу, что в нём было? Князь от неожиданности аж зубами лязгнул, потом сжал их так, что желваки заиграли: — Так ты обманом пажа королевского в постель к себе заманила? — Хоть так ты на меня внимание обратил, — Тереза холодно молвила. — Как другому нужна стала, так и ты приметил. — И раньше смотрел, — воевода буркнул. — Только больно красивая, остального за тем и не разглядел. — А под Иваном заметней сделалось? Зарычал князь зверем, еле сдержал себя: руками за плечи обхватил, взглядом насквозь прожёг, дышит тяжело. Смотрят друг другу в глаза, совсем не мигают, молчат оба. Вдруг рассмеялся Казимир и кулаком в воздухе взмахнул: — Вот баба мне досталась! Язык, как у змеи! Не знаю, грустить или радоваться. Да только что-то подсказывает, господь мою молитву услышал — лучше меня знал, какой женой воина наградить. Или то был совсем не господь? — и оскалился хищно. — Сущая ж дьяволица! Может, под юбкой у тебя и хвост имеется? — Может, и имеется, — подняла надменную бровь пани. — Только ты под те юбки ещё не заглядывал. — А если загляну, одаришь меня любовью жаркой? — Сначала прощения проси, князь, — и Тереза холодно улыбнулась. — На колени становись, ноги целуй. Остолбенел Казимир от удивления и такого разворота, глаза снова огнём недобрым вспыхнули, рука плётку сжала. Да вдруг на колени взял и опустился. Так к жене на коленях и подошёл. — Вот ты какая, Тереза Любомирская! — Уж какая есть, — княгиня отвечает. — Другой не буду. А нравлюсь иль нет — тебе решать. — Нравишься. Ох, как нравишься! Ради глаз твоих ясных, госпожа моя, готов я в огонь прыгнуть! В ноги упал и к лодыжке губами горячими припал. А пани Тереза возьми, да второй ножкой в туфельке с каблучком острым на руку князю и наступи. Вздрогнул тот, но руки не убрал, терпит. Голову запрокинул, в глаза жадно смотрит, улыбкой скалится. А жена размахнулась да изо всех сил по лицу прекрасному наотмашь. Потекла из рассеченной губы кровь у пана Казимира. Так глаза бесстыжие и не отвёл. — Попробовал казака? — пани недобро улыбается. — Попробовал, — князь довольно скалится. Кровь по лицу течёт на шею, на белых зубах поблёскивает. — Понравился? — Понравился, что греха таить. Горяч да послушен. — Так зачем, душегуб окаянный, ты его на смерть отправил?! Зачем к дикому коню привязал? — Не отправил, любовь моя, — Казимир тихо смеётся. — Как Иван от страха чувств лишился, приказал перевязать шляхтича с дикуна на его собственного коня. Тот конь казацкий, правильно обученный. Из схватки вывезет, а если воин в бою ранен, и сам дорогу домой найдёт. Поскачет немного — пусть казак охолонет — потом успокоится, да на двор знакомый вернётся. Поди, Иван уже дома. Богом клянусь, не хотел я ему погибели. — Видно, и впрямь, понравился казак, — рассмеялась Тереза. — Да и мне он приятен был. Вирши слагать умеет, говорит красиво, ласковый хлопец, услужливый. Только на тебя совсем не похож, поэтому и не люб, — и каблучок с руки княжей убрала. Тут же, как стоял на коленях, обнял её Казимир за ноги: — Вирши слагать не умею, пани моя, воин я, не пиит, но если простишь, вечно любить тебя буду, в том слово даю! — Так люби, князь, — Тереза смеётся. — Поди на казака все силы не растратил? А если обманешь — зельем опою, руки, ноги свяжу, на дыбу подвешу и плёткой учить стану. От этих слов Казимир факелом ярким вспыхнул. — А и подвесь, панна, не стану противиться! Любить такую, как ты, у меня силы всегда найдутся, — вскочил он с колен. — Если чем хоть обижу — бери нагайку, сам плечи тебе подставлю! — Там посмотрим, — Тереза дразнится. — Заслужишь, так и выпорю, не пожалею. А покудова покажи, за что я сражалась. Может, не стоило оно того? Тут зубы Казимира блеснули в победной улыбке, подхватил жену он на руки и в спальню понёс. *** Меж тем, чудом спасшийся Иван стал кричать под воротами и на помощь звать. Челядь сбежалась, ворота открыли, только выглянули — ну их назад закрывать. Бабы визжат, мужики орут — крестятся. Решили, что сам дьявол к ним в гости пожаловал. Потом разобрались, вышли. Иван голый на коне висит весь в крови, в грязи. Волосы запутанные с репьями и палками в разные стороны торчат, и впрямь, как у чёрта, глаза безумные, голос охрип, а сам — сосулька холодная. С коня сняли — глядь Иван, а конь-то никакой не дикун! Его любимый Булат. А мчался, як скаженный, так то он от волков тикал! Враз вся злость на пана Казимира куда-то испарилась. Может, совсем чуть-чуть только осталось. «Пожалел меня воевода, — подумалось. — А другой бы убил, ничего ему за то не было». В дом Ивана занесли. На кровать положили. Стоят — смотрят: живой пан, чи совсем сдох. Тот глаза открыл: — Шо, сучi дiти, повитрiщалися?! А ну, рятуйте мене! Лiкаря кличте!6 Засуетились холопы. Отогрели пана, помыли, горилки дали, лекаря позвали — лежит Иван, не шевелится. Лекарь долго его рассматривал. Всё дивился: кости целые, синяки да ссадины по всему телу, кровью вся постель замызгана, а опасности никакой и нет. Потом смазал Ивана всего дрянью целебной — так быстрее было, всё равно царапина на царапине — тинктуру горькую выпить заставил и три дня с постели не вставать велел. Попрощался, деньги взял да пошёл. Тут Иван и заснул. *** А в поместье князей Мазовецких, как солнце встало, прискакал конный отряд драгун из Варшавы, сопровождавший самого короля Яна Казимира и его придворных. Ворота были закрыты, но только королевский герольд протрубил в рог, как они распахнулись настежь, впустив отряд. Король с коня соскочил, поводья кому-то из дворовых кинул: — Где князь? — строго спросил. А тут и пан Казимир на крыльцо выходит. В одних штанах, сапогах, да рубашке на груди распахнутой. Сладко так потянулся, короля со свитой увидел и по ступеням быстро сбежал. Поклонился коротко, в дом государя пригласил. — У, душегуб! — король шепчет. — Кровь пустил и жмуришься довольный, словно кот весной на заборе! — Отчего ж душегуб? — рассмеялся пан Казимир, да так заразительно, что вся свита королевская тоже заулыбалась. Не может король понять, с чего суровый воин светится, словно парубок перед алтарём. — А то, воевода, что знаю я про самоуправство твоё, про суд скорый, и что любую кровь пролить готов, честь свою защищая. Где княгиня, Казимир? Понял князь: печётся король в первую очередь о том, чтобы не было разладу с коронным гетманом Любомирским. Оно и понятно: ещё одного Богдана Зиновия Хмельницкого Речь Посполитая не вынесет. Все шляхтичи, что с государем прибыли, понимали это. Тут был пан Заглоба — герой Збаража, пан Ежи Володыевский с валашской хоругви Францишка Дзевановского, юный Михайло Корибут, сын Иеремии Вишневецкого — будущий король Речи Посполитой, пан Мыколай Скшетуский, о лыцарских подвигах коего всем известно, и другие знатные шляхтичи двора Яна Казимира. Все они молча стояли за спиной короля. А воевода Мазовецкий, будто не замечая скрытой угрозы, молчал, только зубы в улыбке скалил. — Видит господь, Казимир, люблю я тебя, как брата, — король взмолился. — Богом прошу, Пресвятой Девой благаю, друже, узри мою печаль! Скажи, что жена твоя в добром здравии! — А что с ней сделается, государь? — пан Мазовецкий удивился. — Вашими молитвами, здорова жена моя. Утро раннее, спит ещё, вот встречать и не вышла. — В постели в своей спит, в земле сырой, аль на соломе в подвале? — король спросил. — Господи помилуй! — Казимир перекрестился. — В постели спит. В моей, государь, если так вы настойчивы. У нас постель одна на двоих, чтобы по замку ночью с факелами, как привидения, не шастать. И улыбнулся дерзко. Тут за спиной короля пан Заглоба конём заржал, пан Вишневецкий лицо рукой накрыл, а полковник Володыевский только крякнул громко да говорит: — Дело молодое. Сдаётся мне, в оману тебя люди недобрые ввели, государь. — Король ошибаться не может, — тут воевода строго прервал. — Сказал — значит, так и есть. Было злодейство этой ночью в замке моём учинено. Паж ваш, шляхтич Мазепа Иван, как разбойник, в дом проник. Гостем себя называл, а как узнал, что в отъезде я, стал к жене моей Терезе приставать. За руки хватал, одежду с неё срывал да тело белое целовал. — Ах, он вор! — пан Заглоба вскричал. Король руку поднял — молчать всем приказывает: — Думаю, князь, пани Тереза в том змействе не виновата. Не по её воле оно учинилось. — Король ошибаться не может, — воевода Мазовецкий повторил. — Нет её вины передо мной, а с господом богом сама разберётся. Вроде бы не соврал, но так и правды не сказал. — Видно, тот шляхтич совсем ума лишился, — пан Заглоба изрёк. — Спутал доброе расположение княгини с томлением сердечным. За что и поплатился, — и палец вверх поднял. Воевода кивнул ему приветливо — так и есть, и продолжил: — Холопов того сучьего сына я повесить приказал. Они моих людей постреляли — порубили. — Бог с ними, с холопами, — король нетерпеливо перебил. — Что с паном Мазепой сделал? Видно, отлегло у короля на сердце — не будет вражды с Любомирскими, молодец Казимир, государственные дела вперёд своих ставит, — и тут сразу про пажа своего вспомнилось. — Я бы за такие политесы того шляхтича приказал бы в кипятке сварить, — то пан Виленский из-за спины короля сказал. — А я бы за ноги повесил, чтобы висел, пока не подохнет, — то пан Вишневецкий отозвался. — Я бы его саблей зарубил — вот и весь сказ, — полковник Володыевский поддержал. — А я козака раздеть приказал, — пан Казимир говорит. — К коню привязал да охолонуть в поле пустил — пусть его бог судит, нет у меня такого права. Иван, поди, уже дома горилку пьёт. Переглянулись шляхтичи удивлённо и так рассудили: если Казимир хлопца так легко наказал, а жену простил, значит, не успел ему Иван рога наставить. Иначе по-другому было бы. Тут засмеялись все облегчённо и король тоже. — Вот ославил так ославил прелюбодея! — хлопнул государь воеводу своего по плечу. Но видно, что рад. — За то, что бога услышал и гордыню смирить сумел, проси у меня что хочешь. Пан Казимир кудрями чёрными тряхнул: — Я подумаю. Потом все в дом пошли. Слуги на стол накрыли. Тут и пани Тереза явилась жива-здорова, королю улыбается да на мужа такие взгляды бросает, что у добрых лыцарей в штанах стеснение встаёт. Поели, выпили, и король в прекрасном расположении в Варшаву вернулся. А на следующий день с малой свитой домой к Ивану прискакал. Челядные от страху по щелям попрятались, Ян Казимир сам лично в спальню к пажу своему зашёл. Иван вскочил было, но, повинуясь жесту государя, снова на кровать опустился. Король расспрашивать стал, как дело было. Пришлось рассказывать честно, или почти честно. Сначала попросил государя, чтобы богом поклялся тайну хранить. Тому интересно стало, он и поклялся, не стал спесь королевскую выказывать. Тогда Иван всё рассказал, только не сказал про княжьи объятья жаркие, про руки сильные, не сказал про губы нежные, про голос бархатный. Знал, не простит король, не примет раскаяния. Ян Казимир пристально смотрел на него, пока рассказ слушал, а потом говорит: — Не верю я, что, застав с княгиней за ласками любовными, Казимир просто так тебя отпустил. Пусть воеводе передо мной овцой прикидываться! Повадки сего вожака волчьего я хорошо знаю. Если добычу схватил — уже не отпустит, пока не убьет или не насытится. Девка то или парубок — если хорош, то ему и без разницы. Говори, за какие заслуги живым тебя оставил! Испугался Иван: — Богом клянусь, государь, ничего не было! Ноги я ему целовал. Прощенья просил. Клялся, что не успел рога наставить, что если выживу после той скачки, век за него Пресвятую Деву молить буду, и что ради того веру свою сменю и в костёл пойду. А ему, за то, что обратил меня, бог все грехи простит. — Вот оно что! — король, наконец, понял. — Хочет Казимир богу угодить? Видно, есть грехи у него, замолить которые в одиночку немыслимо. Ладно, Иван, теперь верю. Помолчал немного, потом не выдержал и строго спрашивает: — А ты и вправду не успел с панной Терезой согрешить? — Не успел, — снова соврал Иван. Видит, государь подробно хочет, надо выкручиваться. — Стал я панну целовать да ласкать. Отбивалась она сначала, не сильно так, как будто понарошку. Только страсть мою распалила. Боялся, что людей кликнет, но не кликнула, значит, правильно всё делаю. Раздевать её начал — поцелуями каждый голый кусочек кожи покрыл, она и растаяла. На кровать положил, только пристроился, а тут бесов пан Казимир со своими разбойниками. Набежали, стали бить да вязать меня. Так и не успел. Смеётся Ян Казимир: — Вот так дьявол над тобой пошуткувал, казаче! Вроде и поверил король, а только не до конца. Как рассказ закончился, приказал одежду снимать Только тут понял казак, сколь хитёр Мазовецкий воевода, отчего в делах государственных его не менее великим мужем почитают, чем на поле бранном. Такую кару выбрал, что спас и себя, и Ивана от гнева государева! Без стеснения и страху одежды перед королём скинул, хоть и понял уже, что следы любовных утех тот искать станет. А на теле у козака каких только ран нету! Где от веток и колючих кустарников, где от ласки любовной — поди разбери. Смотрел король, смотрел да рукой махнул, сказал Ивану ложиться и отдыхать. В лоб поцеловал и вышел. Понял тут Иван, что не хочет он больше ласк государевых, и милость его в одночасье постылой сделалась. Знал, что каждую ночь теперь будет видеть перед собой глаза серые Мазовецкого воеводы, вожделеть будет пальцев умелых на своей коже и голос его тихий слышать: «Не забуду тебе. Якщо живим залишишся, повертайся. Я буду чекати.» Через седьмицу пришёл Иван к королю, попросился в Белую Церковь ехать к матушке, что захворала. Получил согласие, в этот же день на коня сел и домой отправился. Едет, песню весёлую поёт. А всем же известно: если казак поёт, значит, сердце его плачет. «Дней не видал я и ночей, - Лишь час; он в памяти моей Доныне несравненным сном Живет: и я отдать бы рад Всю Украину, чтоб назад Вернуть его, стать вновь пажом, Счастливцем, кто владел одним: Лишь сердцем нежным, да мечом;» Через полгода, чтобы кручину забыть, женился Иван на полковничьей вдове белоцерковской Анне Фридрикеич, в девичестве Половец. С двумя сыновьями. Анна старше его была, и не очень красива, а, может, Иван себе такую и искал. Тихую да сговорчивую. Как-то жили. Своих детей, известно, у гетмана так и не родилось. А пан Мазовецкий с женой с тех пор, как две половины одного сердца стали. Не раз князь за проступки малые плёткой учен был. Было дело, и на дыбе висел — слово шляхтянки дороже золота! Если сказала: выпорет, так тому и быть! Только, сдаётся, нравились Казимиру такие забавы. Вскоре сын у них родился. Злые языки шептались, что то от казака белоцерковского подарочек, но как дни ни считали — по всему выходило, князев наследник. А если бы и нет, кто воеводе такое скажет? Кому жизнь не дорога? Король Ян Казимир погрустил о паже своём, попечалился, а через год другую сердечную забаву нашёл. Только тогда вернулся Иван в Варшаву. Король его милостиво принял, решил с паном Мазовецким замирить. Приказал при всём дворе обняться и поцеловаться по лыцарскому обычаю. Пан воевода улыбнулся, первым к Ивану шагнул и крепко обнял, как государь велел. Казак тоже короля не осмелился ослушаться. Только видели люди: когда воевода Мазовецкий его поцеловал, задрожал Иван всем телом, едва чувств не лишился. Наверное, от злости. Думали все, что шляхтичи так врагами и помрут. Да видно ошибались. Иван потом к королевскому двору ещё не раз приезжал — поручения государевы выполнял, гонцом его был и переговорщиком. И всегда в гости к супругам Мазовецким наведывался, и ночевать оставался. Днём они на охоту и ко двору ездили, пировали, разговоры интересные вели, вино пробовали. А чем ночи занимали — то никому не ведомо. Наверное, спали.