Держась за руки

Тем поздним утром я возвращался с почты. В очередной раз я решил проверить, не пришли ли от мамы какие-то письма и как оказалось одно пришло, запечатано в яркий красный конверт и перевязано лентой. Это в её духе, мама всегда ценила красоту в вещах и людях, поэтому сама всегда пыталась окружить себя красивыми вещами. Я хотел, как всегда, зайти в пекарню и прочитать письмо с чашкой горячего кофе, но проходя мимо дома фрау Зильде вспомнил, что не заходил к ней почти неделю. Как-то вообще с головы вылетело. Я решил отложить письмо на потом и зайти к женщине в гости, наверняка ей одиноко и она недоумевает, где меня черти носят с её книгами. Я поднялся по ступеням к парадному входу, зашёл в коридор и оставив обувь у дверей, сильно хлопнул дверью, чтобы фрау услышала, что к ней кто-то пришёл и не испугалась меня, как всегда, когда я просто захожу с внезапным приветом. - Доброе утро, фрау Зильде. – поздоровался я, увидев её курящую в кресле с книгой в руке. Она подняла глаза и недовольно буркнула: - Неужели! Я улыбнулся и снял с себя портфель, присаживаясь на диван. - Извините меня, фрау. Я пропал совсем нечаянно, как-то вылетело из головы зайти к вам. - Мне ты особо не нужен, я уже как три дня ожидаю, когда ты вернёшь мне «О дивный новый мир». Ты что-то задерживаешь с чтением в последнее время, раньше ты уделывал любую книгу за четыре-пять дней. Да и приходил ко мне чаще, не уж то надоела я тебе? – спросила женщина, выпуская клубок дыма. - Нет, вы всё формируете слишком критично, фрау. К нам на этой неделе чуть ли не каждый день приезжали гости, отец даже брал меня с собой в Берлин на выходные. - И как там? – я заметил, что очень заинтриговал её этим, ведь фрау даже отложила с рук книгу. Кстати, я увидел, что это был немецкий словарь. Наверняка она просто ухватилась за книгу сделать занятой вид, чтобы я не видел, как она просто сидит часами смотря в окно. В последнее время у неё был кризис пенсионного возраста. - Если верить слухам о том, каково было в прошлом месяце, то не плохо. С улиц хотя бы успели убрать кирпичи и остальной мусор, оставшийся от полуразрушенных зданий. С едой всё более-менее тоже нормально, так как ничего не мешает провозке продовольствия в город. Я даже успел побывать дома, ну…я имею в нашем прежнем доме. Я забрал несколько вещей, которые забыл попросить увести при переезде, несколько книг и прочей мелочи. -Представляете, - говорил я, - наша улица почти опустела. Все соседи уехали, а те несколько домов, которые остались заселёнными, в них были вообще не те люди, которые жили там раньше. - В принципе, ничего другого я и не ожидала. – фрау подпалила себе ещё одну сигарету, откинувшись на спинку кресла. - Я заметил, что люди всё ещё бояться выходить на улицы, предпочитают оставаться в укрытии, так сказать. – вспомнил я. Фрау помотала головой, мол «какой ужас». - И это происходит с нашей страной! – проворчала она. Побывав в Берлине, я понял, как мне повезло с тем, что я не застал всего того ужаса, который пронёсся по тем жителям города, которые так и не смогли уехать. Даже не представляю, каково это жить в постоянном страхе, что тебе на голову в любой момент может приземлиться бомба. Я можно сказать полюбил Фауленрост, ведь этот город жил нормальными буднями и был так далёк от войны, что если бы он был человеком, то наверняка и не знал бы значения этого слова. - Евреев заставляют убирать улицы и восстановлять дома. – вдруг сказал я, припомнив момент, как мальчик лет семи носил в мешке по пять кирпичей. - Ну и правильно ведь, только труд может отвести от их ума злые помыслы. – ответила фрау. - В последнее время Фрау Зильде я перестал так думать, - начал я с далека, - мне кажется, что действия рейха очень жестоки по отношению к людям, которые родились такими и жили нормально, не разрушая страны изнутри, пока фюрер не вложил нам эти мысли, забирая у этих людей не только ценности, но и жизни. - Не смеши меня, дорогой. – издала саркастический смешок женщина. – Никто не забирает от них жизни, а наоборот, государство пытается спасти их, дать, так сказать, наставление на жизнь и вывести трудом всю черноту из их крови. Остейн, откуда у тебя вообще мысли такого мятежного, и заодно и глупого похождения? Я пожал плечами и уставился в окно. Это утро было таким хорошим, я надеялся, что это будет очередной прекрасный день, которые в последнее время шли один за другим не смешиваясь с негативом, а тут спустя такое долгое времяпровождение с человеком я разочаровываюсь в нём до такой степени, что хочется плакать. Фрау Зильде хоть и была строгой и твёрдой женщиной, но я знал что это была только маска и наверняка люди и жизнь сделали так, чтобы она её при всех носила, но я думал, что она глубоко разумная и добрая. - Я просто много чего увидел, фрау. Берлин изменился. Наши люди изменились. Они стали жестоки до такой степени, что пинают, плюют и смеются с других, чуть иных людей только потому, что они сами себе придумали привилегии. Знаете, фрау, как бы опасно не было говорить такие слова, я хочу, чтобы Германия проиграла эту войну, я хочу, чтобы наш народ ответил за содеянное. - Остейн… - Я всегда любил свою страну, я всегда любил наших людей, фрау Зильде. Но я больше не могу гордо называть себя немцем после того, как в нашей стране могут расстреливать за то, что ты не можешь размешивать песок с цементом из-за сломанной руки. - Что за глупости… - Я желаю вам фрау, чтобы вы тоже когда-нибудь посмотрели на весь этот ужас без очков, которые на каждого из нас надевал рейх. - Если бы твой отец слышал, что ты сейчас говоришь, Остейн…. - В том то и дело, дорогая фрау. В нашей стране даже родной отец бы отправил сына в тюрьму за критику властей. Она открыла рот, но так ничего и не сказала. - Извините фрау, мне надо идти забрать книги с заднего двора, кажется будет дождить. – сказал я, смотря вниз, чтобы она не видела, как мои глаза были на мокром месте. Мне никак не выходило из головы её выражение лица, пока я говорил ей всё это. Фрау смотрела на меня с жалостью, будто я попал в плохую компанию и увлёкся алкоголем. Она считала меня глупым и наивным, и как бы мне хотелось, чтобы так было, многое в нашей стране перевернулось бы с ног на голову, оказавшись именно я тем наивным глупцом, а не весь народ. Всё было бы не так ужасно, если бы рейх реально делал то, что говорил. С каждым днём я все больше понимал, что меня окружают плохие люди. Какими бы хорошими они не казались, умными и воспитанными, внутри них скрывалось зло. Мне казалось, что я один остался с ясным умом, что я один смотрю на происходящую в стране ситуацию с ужасом, будто у всех людей в один момент отключили сострадание, а про меня забыли. Я так винил себя за то, что раньше не разузнал об этом, я бы мог ещё тогда спросить Альдера, когда он только вернулся к нам на кухню, пока фрау Ингрид была жива и может быть хотя бы она была такого же мнения, как и я. Мне даже не вериться, что фрау могла бы поддерживать этот холокост, она всегда была очень добра, даже слишком. Она никогда не имела сил наказать нас с Фритцом через какие-либо шалости, даже когда отец просил её сделать это. Фрау Ингрид была хорошим человеком, и мне так её не хвататет…мне бы так помогло только одно «нет» из её уст, ответ на то, не один ли я такой мысли держусь. С этими раздумьями я вернулся домой. В тот день отца и Фритца не было дома, так что я сразу пошёл на кухню, где Альдер нарезал зелень на салат к обеду. Я посмотрел, нету ли никого в прихожей и коридоре, подошел к нему и обнял сзади. Он немного дёрнулся от внезапного прикосновения. - Это я. – он повернулся ко мне и поцеловал в губы. От него пахло базиликом и оливковым маслом. - Привет. – сказал парень, как отстранился от меня. Я улыбнулся и ещё раз кратко его поцеловал. В последние дни мне его критически мало. - Привет. Сегодня было жарко, так что на нём была только тонкая футболка. Раньше это по ходу был свитер, но он обрезал рукава и сделал вырез на груди пошире, чтобы кожа дышала, а я в свое время мог наблюдать как плавно двигаются его мускулы при каждом движении. Мне очень нравилось его тело…его кожа….он так сильно нравился мне полностью.. и я опять завёлся в тот момент, но понимал, что через несколько минут обед и он должен доделать свою работу. - Ты чего так смотришь? - улыбнулся он, я же приспустил свою футболку ниже паха и сел на стул. - Ничего, просто задумался. – пожал плечами я. Альдер издал смешок, наверняка всё понял. Я покраснел и отвёл глаза. Всё никак не могу выдержать его проницательного взгляда. - Как твой день? Что-то пришло на почту? – начал разговор парень, добавляя специи. - Да, мама написала мне. Но я ещё не открывал письмо, хочется прочитать его, когда я буду на позитивном настрое, а не сейчас. - А что с твоим настроем? – поинтересовался Альдер. - Я просто уставший, очень плохо спал ночью. – ехидно улыбнулся я, склоняя голову на бок. Альдер улыбнулся и помотал головой. - Мои соболезнования. – сказал парень. Мы начали смеяться, я подошёл к нему и поцеловал в щёку. - Вкусно пахнет. - Я думаю пора обедать. Не мог бы ты сделать мне услугу и позвать госпожу Лихтенберг? – попросил меня он, приобняв за талию. Я обнял его, вдыхая аромат его шеи…как же хорошо он пахнул, я не мог ним надышаться. - Хорошо. Но за тобой потом тоже будет услуга. – подмигнул я и ушёл на второй этаж. Мне, конечно, не хотелось в лишний раз разговаривать с Линсэль, но желание хоть как-то помочь своему парню было сильнее моей вражды к ней так что я постучал, и подождав несколько секунд, открыл дверь, оповестив: - Обед готов Линсэль, спускайся. Я уже хотел закрывать дверь, но заметил, что её не было в комнате. - Линсэль? – я вошёл в комнату, осматриваясь, но здесь никого не было, и только спустя несколько минут я заметил шум душа. Она в ванной. Я был в этой комнате впервые с тех пор, как они с Фритцом сюда заехали. Всё было обустроено в странных бордовых тонах, что мне показалось полной безвкусицей. Я подошёл к окну чтобы посмотреть на вид отсюда: оно выходило на задний двор, так что было хорошо видно реку, которая заходила в лес, степь и немного города, который скрывался за западным крылом дома. Я спёрся на подоконник и оглянулся. Чем она занимается здесь целыми днями, я не видел книжного шкафа либо полки, она даже не читает. Но вдруг мой взор попал на книгу. Она была едва заметна, так как Линсэль оставила её на бордовом кресле, и такого же цвета была и книга. Мне было интересно, о чём она читает, какие у неё интересы, так что я взял её, повертел в руках, но названия нигде не было, и открыв её я всё понял. Это была не книга, а хорошей работы блокнот, который, если я правильно понимал, она вела как дневник. В тот момент я почувствовал себя очень странно. Внутри смешалось чувство, будто я выиграл лотерейный билет, но в то же время продал за этот билет свою душу. Я хотел разузнать о ней больше, но понимал как это подло. Спустя минуту сомнений любопытство на время отодвинуло совесть и я, захватив с собой блокнот, поднялся к себе в комнату. Я сел на кровать и какое-то время просто смотрел на красный, или бордовый, или малиновый переплёт и всё ещё сомневался, стоить ли мне делать это, либо же тихо поставить его на место и просто пойти обедать. Конечно же, в конце концов я открыл его на первой странице и увидел число: 12 марта 1941 года. Она завела его недавно. Я расстроился, ведь это значило, что она начала его вести только после приезда к нам и я так и не узнаю, что происходило в её жизни до того, как Фритц привёл её к нам, но потом мне стало интересно, какого мнения она была о нас и начал читать. В дневнике она где-то неделю писала, что её болела голова и была постоянная усталость, Линсэль считала, что это признак того что у неё скоро начнется период менструации….мне стало неловко от прочитанного и я перевернул страницу. Вкратце, она только постоянно жалела себя, как ей здесь плохо, как здесь скучно, и что она постоянно одна и не ожидала, что будет видеть своего, на то время, парня только несколько раз в неделю. Потом её младший брат заболел. Я заметил одну странность, она писала, что родители не могут достать для него антибиотики, и спустя несколько страниц я прочел, что она продала своё жемчужное ожерелье, чтобы купить их. Это привело меня в заблуждение. Она, из семьи богатого бизнесмена, продала свадебное ожерелье, которое Фритц подарил ей, чтобы купить какие-то антибиотики? Я продолжал читать и замечал много таких финансовых нюансов, она поддерживала родителей и брата деньгами и едой, чтобы они могли выжить, так как у них не было ничего, на улицах было тяжело даже что-то купить, не то что заработать на это. Они жили в Берлине, и это опять как-то не сложилось с тем рассказом, что она там только училась, а жила в родительском доме в Франкфурте. Я думал, что возможно их бизнес поддался бомбардировкам либо же каким то другим военным напастям, но чем больше я читал, тем больше понимал, что никакого бизнеса и не было, и Линсэль была с обычной, бедной семьи, а перед свадьбой она вообще писала, что этот брак будет пользой для её близких и она наконец-то сможет помогать им. Это наконец-то объяснило многое, и то, как всегда холодна была девушка к Фритцу и всем нам, и то, что она всегда была грустной либо не довольной, закрылась в себе и не выходила на контакт ни с кем кроме мужа, ведь она вышла за Фритца только через его деньги, влияние и статус отца. Ей нужно было помогать выжить семье в период войны. Как оказалось, на самом деле они были обычными малярами, а когда война началась, работы ставало всё меньше и меньше, пока она не решилась завертеться на моём брате и спасти ситуацию. С одной стороны я как-то и понимал её, а с другой, внутри начинало кипеть от того, что она влюбила в себя Фритца, строила эти отношения на лжи и только ради денег. Да, её цель не была сделать себя богатой либо же обогатить семью, она просто хотела помочь им пережить войну но…зачем тогда было жениться? Зачем было заводить ребёнка? Что будет теперь? Я не знал, как реагировать на эту информацию и что теперь мне с этим делать, так что я просто продолжил читать. Она писала, что у меня большая гордыня и я не нравился её с самого начала, девушка видела во мне угрозу, и наверняка не ошибалась. Теперь я всё знаю, и я должен что-то предпринять. Так же, она часто писала о том, как сильно пыталась понравиться моему отцу и очень гордилась тем, что он позволял ей оставаться за столом, когда он обсуждал государственные дела, она писала о его разговорах, которые в основном заключались в военных делах против СРСР и Франции, пропаганде в Австрии и Венгрии, постройке концлагерей….но после свадьбы она опять писала о мне, что я постоянно хожу унылый, ни с кем нормально не говорю и девушка не понимала, знаю ли я. О чем я знаю? «Мне кажется, или он обо всём знает? Но как он мог узнать? Не думаю, что Гюнтер мог бы рассказать ему об этом, он ведь знает о его ранимости. Хотя мне и жаль её, но она мне тоже никогда не нравилась, мне постоянно казалось, что вдвоём они что-то разнюхивают, пытаются от скуки чем то заняться, но далеко не тем, что бы стояло делать. Я не знаю, выживет ли там она, думаю это зависит от того, насколько сильно её фамилия звучит по-русски, ведь как только они узнают о её происхождении, выстрел пистолета будет последнее, что она услышит…..». Я не читал дальше. С каждой строчкой я всё больше догадывался, о ком она говорить, и в каждой строчке я цеплялся за любое слово, только чтобы доказать самому себе, что Линсэль писала не о Саше…. Но почитав ещё немного, чтобы до конца убедиться, я разрыдался так сильно, что в груди сразу всё сжалось и начался приступ, но мне было всё равно. Я просто рыдал в подушку, упав на бок и не мог пошевелиться. Мой отец отправил мою лучшую и единственную подругу в концлагерь, и как писала Линсэль только потому, что она оказалась русской, и наверняка была шпионкой. Я не мог поверить в это. Неужели он серьезно способен на такое? Я никак не мог остановиться, перед глазами было всё размыто, в груди горело, но я никак не мог подняться. Я всё это время злился на неё, думал, что она уехала, бросив меня здесь, даже не попрощавшись, а на самом деле, когда она шла со свадьбы, отец приказал двум солдатам перехватить её по дороге и отправить в Освенцим. Мою лучшую подругу, Сашеньку, отправили в Освенцим только потому, что она дружила со мной…потому, что она связалась со мной, чёртовым сыном генерала. Она могла сейчас и дальше спокойно работать на почте, улыбаться людям, есть пирожки с яблоком и ловить рыбу в Жабьем доме. Её образ не выходил у меня с головы и это делало только убивало меня. Что с ней теперь? С ней наверняка там обходятся хуже, чем с собакой, она работает по двадцать часов в день на каком-то станке для изготовления пружин, каждую секунду боится, что именно её могут забрать этой ночью и расстрелять, если уже не расстреляли, сразу по приезде. В голове начало кружиться, я понимал, что наверняка моя подруга уже мертва, я понимал, что её убил мой собственный отец и всё остальные об этом знали, так как он говорил об этом за очередным ужином, когда к нему приходил кто-то с Берлина. Я просто не мог поверить в это, мне стало так обидно за себя, за то что в последнее время все дорогие для меня люди столкнулись со смертью, так противно от того, что я живу под одной крышей с таким тираном и убийцей. Мне захотелось перерезать ему глотку во сне, разорвать её зубами, увидеть, как он страдает, насладиться этим, из-за него умерло столько людей, он причиняет только боль, всём, даже собственному сыну, как причинял и своей жене, и мама в конце концов ушла от него. В то же время у меня вспыхнула ненависть к Фритцу, который знал обо всём этом и только поощрял его помыслы. За что он поступал со мной так жестоко? Неужели только за мой чёртов глупый проступок в детстве, неужели это сделало его таким жестоким? Как можно было сделать такое со мной? Почему он не возразил, не подумал о моих чувствах, почему я всегда желал ему только лучшего, любил его, и я бы никогда не отказал ему в помощи, будь он в нужде…но мой брат не собирался отдавать мне в замен и части от этого. Я попытался встать, чтобы принять лекарство, но сильная слабость и головокружение нахлынули на меня волной, и я упал на подушку, всхлипывая и чувствуя, как с каждым вдохом становиться всё меньше воздуха.