Держась за руки

Обстоятельства сложились нам на руку, через полторы недели после того, как мы с Альдером договорились бежать, у Линсэль сильно заболело внизу живота. Все перепугались от мысли, что у неё может случиться выкидыш, и поздней ночью, сложив некоторые вещи и на спешке одевшись, Фритц и девушка уехали в пригород Берлина, в одну из лучших работающих больниц. Я очень надеялся, что отец поедет с ними тоже, но он остался дома. Он не выходил из кабинета, даже ужинали мы раздельно, так как он пожелал, чтобы Альдер носил ему всю еду в кабинет. Я слышал, как он слушал классическую музыку, особенно часто встречался Вивальди, курил прямо в кабинете, и мы почти не пересекались. Его поведение показалось мне крайне странным, я думал, что возможно он переживает за своего будущего внука и закрылся в этой тревоге, но это не было похоже на отца. Он всегда был сильным и рассудительным человеком, мыслил хладнокровно и логически, а теперь, мне казалось, он вёл себя, как зажатая в мышеловке крыса. За эти дни мы практически не говорили с Альдером, так как я боялся присутствия отца. Раньше я хотя бы знал, что если он ушёл к себе в спальню, то сразу шёл спать, но теперь я слышал его шаги по комнате и в полночь, а иногда и в два утра. Он был чем-то обеспокоен, и что-то подсказывало мне, что дело было не в Линсэль. Конечно, он был не настолько эгоистичен, чтобы ставиться к ситуации с девушкой равнодушно, но я не мог поверить, что дело было только в этом. Его поведение было уже за гранью странного, и я понимал, что случилось, а может быть и случиться что-то плохое, даже очень, ведь таким тревожным и рассеянным отца я видел только тогда, когда мама убежала от него, оставив лишь записку с краткими обьяснениями. Она говорила, что он изменился и от него ни осталось ничего того, за что она его полюбила. Я, будучи ребёнком, сам видел, что отец полностью отдалился её от себя после того, как получил высокое военное звание, стал скрытным и перестал доверять нам, кроме, конечно, Фритца, который был чуть ли не его коллегой. Мама много времени проводила со мной, но ещё больше времени в одиночестве. За годы семейной жизни она полностью отдавала нам себя до такой степени, что у неё не было времени на друзей, и вскоре их не осталось, а мама, уверенна в том, что кроме мужа и детей ей больше никто не нужен, осталась практически одна, не считая меня. Но я был ребёнком. Возможно, если бы те события подождали до сегодняшнего времени, то всё было бы иначе, она бы могла положиться на меня и получить поддержку, выговориться и спросить совета, но тогда я был мал, и она не говорила мне ничего о происходившем. Но я всё замечал, так как друзей у меня тоже особо не было и весь мой мир сходился в нашем доме и пределах улицы. Больше времени я проводил как раз-таки дома, наблюдая за тем, как наша семья с каждым днём распадалась. Я не знаю, любил ли он её. Наверняка любил. Отец очень тяжело перенёс её уход, он сразу объявил маму в розыск, в надежде, что она не уехала из Германии, вернуть её и поговорить, попытаться что-то исправить, но она знала, что он будет её искать и сразу уехала в Швейцарию, куда фактически уезжали всё, кто бежал от рейха. Мне было обидно, что она даже не предупредила меня об этом. Конечно, с её стороны было бы глупо рассказывать это ребёнку, я бы даже не смог полностью осознать, что больше мы никогда не сядем вместе за один стол, никогда не поедем в кино или к бабушке. Без мамы было очень тяжело, так как она скрашивала моё время и летом, когда я не ходил в школу, было особо невыносимо находиться в доме, где всё напоминало о ней. Но через полтора года ко мне в школу пришёл её брат, дядя Август. Он передал мне письмо от неё и открыл глаза на то, что мама меня не бросила, мама не забыла. Дядя пояснил мне некоторые детали, каково должно быть наше с ней общение и главным условием было молчание. Я не должен был говорить отцу, что поддерживаю с ней контакт, не должен был рассказывать кому-то о нашем общении и вообще, сначала я сидел со словарём, так как вели мы переписку на французском, чтобы перестраховаться и не вызывать подозрений. Тогда это было для меня как игра, мне нравился тот факт, что у меня есть какая-то страшная тайна и создавалось чувство, что я опять любим кем-то и важен, так как отец полностью стёр это, превознося и уделяя всё время Фритцу. Наша семья поделилась на два фронта, и наверняка он это сразу осознал, так как я очень тяжело переживал уход мамы, а Фритц уже воспринял это со злостью и обидой, наградив её чуть ли не званием врага. Я так и до сих пор не знал деталей, причины того, почему мама уехала. Я никогда не видел, чтобы они громко ругались и тем более, чтобы отец причинял ей физическую боль. Я не думаю, что он бы мог себе такое позволить, наверняка дело в том, что мама первая заметила, в какую сторону он идёт и взяла правильные выводы. Она ещё тогда предугадала, что отец станет таким монстром, каковым сейчас является. Я просто не понимал того, как она могла оставить с таким человеком двоих детей. Этот вопрос мучал меня не один год, и я обижался на неё, злился, плакал, но в конце концов я понял, что наверняка она не хотела нами рисковать, ведь если бы тогда мама взяла нас с собой, а Фритц наверняка не согласился бы бежать, но даже если бы согласился, мама не хотела нас внедрять в весь тот ужас, который она наблюдала и предугадывала, наверняка если бы она взяла нас с собой, то отец сразу забил бы в тревогу и вернул домой, а там вода сразу стала бы чистой и мы бы увидели гниющее ядро проблемы, которая годами отравляла нашу семью, и кто знает, как ставился бы к нам отец после осознания, что мы бы знали об этом, стали на сторону матери, предали не только его, а чуть ли не государство. Не знаю. От этих мыслей меня всегда начинала болеть голова, так как вариантов у меня в голове слаживалось десятки, но ни один из них не имел нормального заключения. Наверняка вся суть в том, что моя мать имеет не плохую долю эгоизма и просто плевала на нас, но я придумывал любые сюжеты только чтобы не думать, что это могло бы быть правдой, так как это бы значило, что в моей семье я был с самого начала никому не нужен, кроме пожилой чешки, фрау Ингрид, которая и то уже не со мной. Все те дни я жил в сильном напряжении, так как понимал, что происходит что-то очень странное и это касалось либо отцовской работы, либо мамы, либо чего-то семейного, между нами тремя. Я жил только с мыслью о том, чтобы он уже наконец-то уехал куда-то по делам, и мы с Альдером могли убежать. Но этого так и не произошло. Фритц вернулся домой, оставив Линсэль в больнице. Оказалось, что у неё опущена матка и она должна находиться под присмотром у врачей. По его словам, он приехал только на ночь, чтобы сменить свою и её одежду и взять ещё каких-то вещей. Тогда мы впервые сели за один стол поужинать, и то говорил только Фритц, мы с отцом сидели в полной тишине, и как я заметил, он, как и я, так и не притронулся к еде, что тоже было очень странно, так как папа всегда был любителем хорошо покушать. За ужином я понял, что дело точно не в Линсэль и переживаниях о будущем внуке, так как он даже ничего не спрашивал у Фритца о её состоянии и возможно каких-то нуждах, а брат, не долго думая сам обо всём рассказал, оставив нас в числе свободных слушателей. Ночью я не мог заснуть от этих мыслей и подумал пойти прогуляться, чтобы проветрить разум и нагнать сон, но выглянув в окно я увидел, как Йохан ходил по двору, время от времени выглядывая на улицу. Обычно он всегда спал, как и Клавдий, но, наверное, отец или Фритц это заметил и теперь они даже слишком хорошо выполняли свою роботу, так как в ту ночь Йохан не пустил меня на улицу, а вылезти через лазейку я уже не мог, так как он не пошёл спать ни через час, ни через два. Спустя ещё несколько дней, рано утром мне в дверь постучал Альдер. Я удивился, так как днём мы почти-что не контактировали, но оказалось, его прислал отец, и он хотел меня видеть. Я спустился вниз и встал перед его кабинетом. Почему-то мне было страшно, я знал, что сейчас он скажет мне какие-то плохие новости, о которых переживал все эти дни. Я постучал в дверь и едва услышал тихое «войдите». Я толкнул дверь и вошёл. В легкие сразу ударил дым от сигарет и сложилось чувство, что внутри меня оседает крысиный яд. - Можно открыть окно? – сразу же спросил я, даже не здороваясь. Мне с каждым вздохом ставало дурно, и не дожидаясь от него разрешения, я отодвинул шторы и открыл тяжелое окно. Я не стал присаживаться возле его стола, а остался стоять возле окна, хватая свежий воздух. - Ты хотел меня видеть, отец? – спросил я после нескольких секунд тишины. Он молча наблюдал за мной, а потом достал из тумбочки ещё одну кубинскую сигарету и зажёг, освобождая клубы дыма. Меня очень разозлило это, но я продолжал стоять, в ожидании начала разговора. Но он и дальше ничего не говорил, явно наслаждаясь сигаретой. Я решил тоже быть таким же ослом, как и он, и просто молча повернулся к окну. - У тебя точь-в-точь её характер. – сказал он спустя минуту. Честно говоря, я не ожидал таких слов, мы вообще никогда не говорили о маме, а тут он вдруг решил напомнить о ней, говоря о наших сходствах. - Не успел заметить. – я повернулся к нему. Он изучал меня от ног до головы и как-то странно улыбался. - Знаешь, даже не смотря на то, что прошло уже много времени, я помню её во всех деталях, её предпочтения, вкус в одежде, особенно вкус в парфюмах. Твоя мама всегда была на высоте и не столь через мои деньги, так как в нашем круге всегда были люди, скажем так, выше среднего заработка, и она умела выделяться и между ними, понимаешь? Умение выделяться не только среди бедных, но и среди богатых людей, это говорило о богатстве не материальном, а душевном. И если бы её душевное богатство перевести в физические деньги, то мы могли бы наполнить ими этот дом до потолков. – отец затушил сигарету в пепельницу и облокотился о стол. - К чему всё это? - Это к тому, что всё это я вижу и в тебе, она передала тебе это при рождении. Ты всегда был близок с ней, интересовался тем, чем интересовалась она и всегда был слишком взрослым на свои года, так как пытался стать для неё другом, чтобы она считала тебя себе равным и могла говорить, как с психологом, к примеру, не так ли? - Я не понимаю… - Да всё ты понимаешь, разве ты не помнишь, как в одиннадцать лет увлекался психологией и читал работы Эриксона, в попытках понять, что же не так происходило у нас дома, чтобы понять, как помочь любимой маме. Я вспомнил те времена и никак не мог понять, как он узнал об этом, ведь я никому ничего не говорил и читал только в библиотеках, чтобы дома никто не видел этих книг, ведь мама всегда переживала о том, что я не проживаю свое детство и слишком быстро внедряюсь во взрослые проблемы. - Ты всегда пытался стать для неё самим близким, делал всё, чтобы ей было хорошо, никогда не давал поводов для беспокойства и не создавал проблем ни дома, ни в школе, никогда. Я даже поражался такой сильной любви ребёнка к матери, так как видел такое, честно говоря, впервые. И уже тогда я понял, что мне не стоит даже и близко претендовать на тебя, рассчитывать, что ты мог бы стоять возле меня, как твой брат. И наверняка ты всегда думал, что я никогда и не обращал на тебя внимание, не любил и был равнодушен. Но ты ошибался. Я всегда наблюдал за тобой, интересовался, просто не на прямую, так как понимал, что расстояние между нами такое большое, как между параллельными вселенными, и если бы я даже хотел преодолеть его, то в пути это расстояние только ставало бы больше. Отец открыл тумбочку и положил на стол письмо. - Поэтому исходя из сказанного, я не был удивлён, что вы с ней поддерживали общение. Я с начала не понял, о чём он говорит, но, когда подошёл ближе и увидел яркий красный конверт, почувствовал, будто меня ударило молнией. Он был распечатан. - Откуда это у тебя? Это всё чертова Линсэль, да? – спросил я, пытаясь не отдаваться панике. Это было письмо от мамы, которое я так и не читал, позабыв о нём из-за всех этих событий. - А при чём тут Линсэль, Остейн? - Перестань её выгораживать. – огрызнулся я, подходя к окну чтобы опять вдохнуть глоток воздуха, который не был пропитан табачным дымом. - Я не понимаю, почему ты говоришь о Линсэль, но раз уж ты сам начал, ей будет что мне рассказать. А на счёт того, откуда у меня письмо, то мне прислала его фрау Зильде. Она сказала, что очень беспокоится о его содержании. Фрау Зильде? Чувство предательства и обиды было похоже на легкую сердечную боль по утрам. Я забыл письмо у неё, когда мы поругались с ней. Отец открыл конверт и начал читать: «Дорогой, милый мой Остейн, мне очень стыдно за то, что я так редко тебе пишу, так что сразу прошу простить меня, мой мальчик и не воспринимать это как факт, что я о тебе позабыла. Моя книга уже стала бестселлером в Америке, и сейчас мои литературные агенты занимаются её публикацией в Канаде и переводе на испанский, так что я постоянно с ними в работе. Меня ждёт очередная поездка в Штаты, но к концу лета я вернусь. На счёт твоего романа я одновременно и рада за тебя, и очень сильно взволнована. Не подумай, что я тебя осуждаю или создаю из этого проблем, но в данное время обстановка в Германии слишком опасна для того, чтобы вступать в какие-либо отношения с представителями еврейского народа, понимаешь? Я надеюсь, что рас ты и вправду утверждаешь, что это любовь, то ты очень осторожен в своих действиях и не рискуешь своей жизнью, а так же жизнью того мальчика. Меня немного повергла в шок эта новость, так как я знаю, какова цена жизни евреев в Германии, и я очень боюсь, что с ним может что-то случиться и ты будешь тяжело переживать это, а противостоять, к примеру, тому, что его захотят расстрелять за то, что он не правильно сделал уборку, ты не сможешь, Остейн, а если и станешь, то подвергнешь себя опасности. Послушай, милый, я не против того, что происходит между вами, я не в праве говорить или приказывать тебе прекращать любить его, но просто очень прошу тебя, будь осторожен, а ему посоветуй, чтобы он ни в коем случае не вёл себя провокационно, и может быть, когда война закончиться, вы сможете иметь какое-то будущее, а пока-что, ещё раз скажу это, будь разумен и осторожен Остейн, я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Я знаю, ты у меня разумный и всегда знаешь, как поступить правильно. Буду ждать от тебя письма, не забудь рассказать мне, как там Фритц и ваши дела дома. С любовью, мама». Отец снял очки, отложил письмо в сторону и уставился на меня в ожидании каких-то комментариев или оправданий, но я не сказал ни слова. Я не понимал, даже не осознавал того, что произошло, у меня в голове будто случился сбой и я отказывался принимать тот факт, что отец обо всём знает, не мог поверить в это, так как просто не знал, что теперь будет и как мне на это реагировать, что говорить и как себя вести. - Я не хотел верить в это, решил убедиться на все сто процентов, и я убедился. – сказал отец и достал ещё одно письмо, которое я отправил ей буквально несколько дней назад. Он перехватил его. – Читая это со стороны твоей матери я как-то ещё пытался придумать всему объяснения, но твой рассказ положил все точки над і. Я почувствовал, как внутри всё сжалось от колючей паники, которая пронзала сердце, но я постарался успокоиться и не дать приступу начаться. Только не опять, я этого больше не выдержу. Я не могу слечь в постель при такой ситуации, я не могу оставить Альдера. - Как это возможно, влюбиться в еврея? Я довольно консервативных взглядов, но я бы ещё мог понять, что ты вступил в гомосексуальные отношения, виной которому, конечно, есть твоя маниакальная привязанность к матери и стремление быть похожей на неё, но гомосексуальные отношения с евреем? Как ты мог опуститься к такому, сын? Как ты мог поставить такое огромное пятно на белоснежный холст нашей семьи? Я начал смеяться, скорее всего это была истерика, так как я почувствовал, как весь страх постепенно уходит из меня, и осознание того, что это случилось и надо что-то делать сыграло в этом роль. - Наш семейный холст давно не белоснежный, пап. С него стекает кровь, которую ты оставил на нём своими руками. – сказал я, подходя к столу. Его лицо выражало, мягко говоря, удивление. Он привык ко мне слабому, ко мне молчаливому и трусливому. Но я понял, что пути назад уже нет, он всё знает обо мне так почему бы не рассказать ему, что знаю о нём я, о том, что он не замечает в себе? - Заботливый и любящий отец отправил лучшую подругу своего сына в концлагерь, да ещё и с каким тоном рассказывая об этом другим? Просто вершина человечности! Я уже не помню, сколько часов плакал из-за этого, не только осознания того, что произошло с Сашей, а и осознания того, что это сделал мой отец. Мой родной, блядь, отец. Я тебя ненавижу, Гюнтер. У меня даже не осталось желания называть тебя своим отцом, и ты ещё говоришь что-то мне, что это я чуть-ли не преступник и я ставлю клеймо на нашу семью? Где твой рассудок? О чем ты вообще? Я видел, как сжималась его нижняя челюсть от злости, но я не мог прекратить свою речь, воплощение в реальность которой было моим давним желанием. - Мой самый большой страх, это стать таким, как ты, мне хочется выжечь себе глаза только потому, что они такого же цвета, как и твои… - ХВАТИТ! – отец подорвался с места и со всей силы ударил по столу, от чего стеклянная защитная поверхность треснула. Я отошёл назад на несколько шагов от испуга, он смотрел на меня, как волк смотрит на добычу. - Я поставлю конец этому сумасшествию, а ты ответишь за свои слова. – отец ухватил меня под руку и потащил на улицу. - Что ты делаешь? Не смей меня трогать! – я пытался вырваться, но он только сильнее сжимал мою руку, от чего мне становилось ещё больнее. - Не делай ситуацию ещё сложнее, Остейн. Ты потом будешь мне благодарен. – он повёл меня через прихожую, и я на секунду увидел Альдера в дверном проёме, он вытирал стакан полотенцем, я сразу понял, что он подслушивал наш разговор и ухватился за то, что попалось под руки, чтобы сделать рабочий вид. Но вид у него был только очень обеспокоенный, такого отчаяния в его глазах я не видел никогда. - Отпусти меня, пожалуйста. Не причиняй боль и мне, позволь нам уйти. Отец рассмеялся. Он вывел меня на улицу, где как-раз четверо солдат разгружали кирпич для пристройки, в которой должны были жить Фритц с Линсэль. - Отпустить вас? Не глупи, это самый плохой сюжет твоей судьбы, сын. Но хорошо, что я все ещё могу на это повлиять. Парни!- обратился он к солдатам, - вытащите еврея из дома! - Нет! – закричал я, - что ты хочешь с ним сделать?! - Я хочу исправить ошибку, которую ты совершил, Остейн. – ответил он, всё ещё держа меня за руку. Через несколько секунд двое солдат вывели Альдера с руками за спиной. - Положите его здесь. – приказал отец, и парня опустили на колени передо мной. Я начал плакать. - Пожалуйста, не надо…. Отец вытащил пистолет, и мне в глазах начало темнеть. Только не это, Господи, я не выдержу этого. Я не переживу. - Держи. – он протянул его мне. - Что? - Это должен сделать ты. – сказал отец холодным тоном. - Ты сумасшедший? НИКОГДА! – закричал я и бросил ствол в сторону улицы. В тот же момент отец дал мне пощёчину. - Или ты застрелишь этого грязного еврея, или это сделаю за тебя я, но при том я поеду в ту нору, откуда его прислали, и перестреляю каждого еврея, не щадя ни женщин, ни детей, и я заставлю тебя смотреть на это. – сказал этот монстер, протягивая мне другой пистолет. Я упал на колени и зарыдал. - Нет, нет, нет, нет…ты не можешь так со мной поступить, я никогда тебе не прощу этого, я не переживу, я просто…я просто не смогу вынести. Нет…. - Остейн. – я поднял глаза, - сделай это. – голос Альдера был такой спокойный, и….звучал буквально как в последний раз. - Замолчи, Альдер, молчи пожалуйста, не говори таких вещей…. - Ты ведь понимаешь, что меня всё равно убьют, а при том и весь концлагерь невинных людей. – солдаты и отец выдали смешки. Они смотрели на нас, как на дешёвое представление. - Остейн.. - Я люблю тебя. – перебил его я. - Давай… - Я люблю тебя. – опять не дал договорить ему я. Мне начинало казаться, что это очень бредовый и ужасный сон. Как такое может быть наяву? Как такое могло произойти со мной? Я даже нормально не видел ничего из-за слёз, внутри все сжималось, и мне хотелось умереть в эту же секунду, только чтобы не переживать это снова и снова, не чувствовать эту ужасную боль, будто внутри раздробили все ребра. - Я считаю до трёх, Остейн. – сказал отец, протягивая мне пистолет. В ушах начало гудеть. Я отрицательно помотал головой и заплакал так, как не плакал никогда. - Один. Что мне делать что мне делать как мне поступить господи сделай так чтобы я умер в этот же момент господи я хочу умереть я не хочу быть здесь не хочу видеть это мам почему так случилось со мной почему он делает это со мной почему я так сильно люблю этого парня почему… - Два. Это конец. Альдер умрёт. Осознание этого упало меня метеоритом, разбив все чувства и эмоции внутри. Я поднял на него глаза, он только медленно кивнул, мол, давай, сделай это, я всё равно умру, а твой отец ещё перестреляет дюжину людей чтобы проучить тебя. - Остейн, сделай это.. - Как мне жить с мыслью, что я убил тебя?! – закричал я. - Я люблю тебя, Остейн, и в данной ситуации смерть от твоих рук будет для меня только подарком, а не вечным унижением, если это сделает один из этих солдат. Я люблю тебя и благодарен за каждый момент, каждую секунду, проведенную вместе. Ты украсил мою жизнь, ты самый добрый человек, которого я встречал, и я благодарен судьбе за то, что она привела меня к тебе. Сделай это Остейн, сделай это для меня, и тех людей, которых могут убить. Я смотрел ему в глаза и не мог поверить, что через несколько секунд они больше не откроются, не посмотрят на меня этим влюблённым взглядом, я не услышу его голос, не почувствую тепло, когда возьму его за руку. Мне хотелось кричать. Мне хотелось реветь. Мне хотелось поцеловать его. Мне хотелось в один момент с ним умереть. Я взял пистолет от отца, поднялся с колен. Я понимал, как только я выстрелю – внутри меня всё умрёт. Я понимал, что не пробуду в живых и дня без него, понимал, что как только останусь один, сразу покончу с собой, чтобы не чувствовать этой слизкой, острой боли внутри, не плакать так сильно, чтобы глаза горели и голова раскалывалась, не душить себя виной, видя перед собой его глаза за секунду до выстрела каждую ночь. Дрожащей рукой я направил пистолет ему в голову. - Я люблю тебя, Альдер. - ТРИ.