Опасное увлечение

      Портрета нигде не было.       Я обыскала свои вещи. Дважды. Вытряхнула немногочисленные платья и рубашки, вывернула карманы в брюках, перелистала тетради и чуть ли не вспорола матрас. Портрет пропал. А вместе с ним и то единственное, что осталось мне от мамы.       Я накрыла глаза ладонями, подавляя слезы. Мамино лицо стояло у меня перед глазами — не живое, нарисованное. Когда я ее видела в последний раз? Когда вдыхала ее запах? Ее черты со временем сотрутся у меня из памяти. И у меня не будет ничего, чтобы напомнить о ее голубых глазах, о добром взгляде, о мягкости движений, о каштановых волосах, всегда убранных в аккуратную прическу, о ямочках на щеках, когда она улыбалась.       Ее у меня отняли. Первый раз, когда война только началась. Тогда она начала пропадать с незнакомыми людьми, приходила поздно, у нее появился настороженный взгляд. Она везде ожидала подвоха. Второй раз, когда за ней пришли солдаты. Ее скрутили у меня на глазах; мою маму, готовящую обед в нелепом фартуке в цветочек, и уволокли, несмотря на ее и мои протесты. Третий раз, когда я узнала о решении суда ее казнить. Четвертый, когда я смотрела на нее сквозь толпу, — ее взгляд искал меня, одновременно отчаянно желая и боясь меня увидеть. Она не увидела. Палач отрубил ей голову прежде, чем она успела увидеть мой ужас и услышать мой крик. Я плакала так сильно, так долго, что в тот день потеряла сознание.       Бездушный король на троне должен поплатиться за то, что он сделал.       Так же как и Дженн должна поплатиться за то, что она отняла последнюю частичку мамы у меня.       Я услышала шорох у двери и обернулась.       Кэтрин. Высокая, широкоплечая, она держалась с удивительным изяществом, когда того желала.       — Поболтали? — спросила она хмуро.       — А вы?       Девушка, казалось, побледнела.       — Как много ты слышала? — прямо спросила она, вызвав у меня немалое удивление.       Что такого они обсуждали, что не предназначалось для чужих ушей?       — Достаточно.       — Это не то, что ты думаешь.       — Естественно.       Ее взгляд буравил мой. Я чувствовала напряжение, нависшее над нами, так же явно, как и ее страх.       Льюис мне сразу не понравился. Я считала себя хорошим чтецом людей. Еще с детства я привыкла по одному взгляду на человека распознавать его намерения, или хотя бы энергию, исходящую от него. Например, я почти сразу понимала, был ли кто-то зациклен на себе, желал ли он окружающим плохого или хорошего. Но с тех пор, как я попала во дворец, моя способность начала давать сбой. Все здесь казались очень хорошими лжецами. У каждого были свои амбиции, ради которых они были готовы идти по головам. У каждого, включая меня.       И если разгадать амбиции правильно, можно было использовать их в своих целях.       Кэтрин не казалась мне плохим человеком, — она была не такой злобной как Дженн, по крайней мере, — но разгадать ее было сложно. Я знала, что она находилась во дворце дольше всех. Ежегодно участвовала в соревнованиях и ежегодно проигрывала. Со здешними тренировками для этого нужно было либо быть недостаточно усердной, чего о Кэтрин не скажешь, либо не желать побеждать вовсе. Я склонялась ко второму варианту.       Но зачем оставаться ученицей, если можешь добиться большего? Тем более, с таким характером.       У меня было очень сильное ощущение, что во всем этом замешан Льюис. Ему была нужна Кэтрин, чтобы иметь наблюдателя среди новеньких. Один вопрос, зачем?       Кэтрин отвела взгляд первой.       Она налила себе стакан воды и села на кровать, поджав ноги под себя. Я с трудом заставила себя отвернуться. Я не должна на нее давить, если хочу узнать что-то ценное.       Воспоминание о потерянном портрете мамы все еще отзывалось болью в груди.       Я могла обращаться с ним лучше. Я могла его защитить.       Я просто не думала, что это будет необходимо.       — Вчера тебе знатно досталось, — нарушила тишину Кэтрин.       Я ощетинилась.       — Да? Спасибо что сказала, а то я как-то не заметила.       Кэтрин подняла на меня лукавый взгляд. У меня появилось неприятное чувство, что ей понравилось то, как меня задели ее слова.       Сразу вспомнилось то, что никто из моего окружения не встал на мою защиту вчера. Разве что Ральк попытался — и то тогда, когда хуже уже быть было просто некуда.       — Ты сама виновата, — меня едва не передернуло. — Не надо было ее провоцировать.       — Провоцировать? Я победила ее в честном бою. Это ты называешь провокацией?       — В честном, — эхом вторила она моим словам, а улыбка на ее губах застыла, внушив мне иррациональный страх. — Ты оставалась спокойной тогда, когда тебе надо было притворяться испуганной.       — С какой стати я должна была притворяться испуганной?       — Ну, если тебе нравится быть избитой, — неопределенно пожала плечами Кэтрин и отвернулась, давая понять, что говорить она больше не намерена.       Чтобы подавить в себе желание разрушить что-нибудь, я решила одеться. Кто-то старательно сложил все мои вещи в шкафу.       Стараясь не думать об этом, я натянула на себя потертые серые брюки и белую рубашку с настолько длинными рукавами, что пришлось закатать их, чтобы они не свисали.       Несмотря на то, что хорошим тоном для девушек считалось носить платья или юбки в пол, ученицам разрешались брюки.       Мне все еще было больно, и у меня кружилась голова после вчерашней драки, но гордость не позволяла отлеживаться в кровати, как побитая собака. Двигаясь осторожнее, чем обычно, я вышла из общей спальни и направилась в сад.