Пламя Рарога

1. В последние годы, когда головная боль била колоколом, суставы ломило и тело трещало, как сухая ветка под сапогом, Бористей все реже обращался к подобным утехам. Его все больше манила дремота на мягко устеленной полати и отдых на каменной скамье в княжеском саду. Но сегодня день был свеж и ясен, и с утра жрец ощутил необычайный прилив сил. А когда она вошла в его покои — румяная, молодая и пышная, где надо, да тонкая, где пухлость излишня — последние сомнения волхва выпорхнули в окно. Ганна взяла немного протянутого серебра, и ее усталое хмурое лицо вмиг смягчилось. Длинная льняная рубаха вместе с юбкой слетела на пол. Бористей успел лишь мельком разглядеть узор-оберег, вышитый красными нитками на вороте. Блики огня забегали на обнаженной, совсем бледной коже. Чаще всего Ганна трудилась в стенах терема, потому-то солнце не оставило на ней своих следов. Черные волосы защекотали острые плечи старика. Горячее дыхание опалило дряблую щеку. Ганна поднималась и опускалась на нем с изяществом дикой кошки. Хлюпающие и чмокающие звуки заполнили комнату. Гладкая девичья кожа дышала жаром. Влажные губы пахли яблоком. Со лба стекали капельки пота. В любовном деле Ганна была молчаливой, умелой и страстной. И это полностью устраивало жреца. Жаль только, стоило им закончить, она всегда начинала щебетать без умолку и стучала по голове своими речами с настырством лесного дятла. «Может, пора доплачивать за то, чтоб она держала рот закрытым?» — время от времени закрадывалась мысль в седую голову. Он мог бы сразу погнать ее за дверь, порой так и делал, но сегодня в жилах текло сладкое ублаготворение, и он позволил Ганне задержаться. — Вы меня давно не звали. Целую луну, — Бористей пытался привести в порядок дыхание, а Ганна положила голову ему на грудь и поглаживала седые локоны. — Избегаю рук Морены. Сердце уже не то. — А ваш сын, напротив, каждую седмицу да по нескольку раз ко мне заходит, — дразняще усмехнулась Ганна. — Мой сын помоложе меня будет, — и с этими словами Бористей зашелся в хриплом кашле. Ганна вскочила с места и подхватила кувшин с водой, протянула волхву. Тот отпил и облегченно выдохнул. Горло успокоилось. — Что там князь наш? Не смотрит на тебя больше? — Все с боярской девкой водится, — закатила глаза Ганна. Бористей прищурился, взглядом дав понять, что ему нужно больше подробностей. — Ну, с Зимой. Той, что, по молве, проклята. Женихи ее мрут, аки мухи. — Понял-понял. Ну ты все равно почаще на глаза ему попадайся. Не дай про себя забыть, — настойчиво велел волхв. И отхлебнул еще воды. — Нынче, однако, князю вряд ли есть дело до женских ласк… — добавил он седым голосом. — Поговаривают, что князю от дурной еды со вчера нездоровится. Вы об этом? — спросила Ганна. — Да, милая, именно об этом, — задумчиво пробормотал Бористей, размышляя, наведывалась ли в последний сон Велеса Моровая дева. — А кто-то говорит, что князя нашего отравить пытались, — заговорческим шепотом зашелестела Ганна. Глаза болотного цвета сразу загорелись. Любила она обо всем знать да все всем рассказывать. Первый язык на весь чертог. Потому и были у нее уши такие большие, торчащие — словно доказательства девичей страсти к подслушиванию. — Да кто же посмеет? За князем нашим Боги стоят. Могущественные Боги, — уверенным голосом ответил волхв. — Коли Боги так могущественны, то почему же Ройны до сих пор здравствуют? Бористей потемнел, как грозовая туча. Чуть ли искры из глаз не полетели. То ли излишне любопытна, то ли откровенно глупа была эта девка. Кто будет в лицо волхву великие силы в подозрение ставить? Вот вечно случается, что стоит Ганне заговориться — и как ляпнет какую-нибудь несуразицу или наглость, так Бористею хочется ей язык завязать. Помнил, как в одну из прошлых встреч Ганна растрещалась о волхве из Березны, Туче. Сама-то его один раз видела, но нахваливала так, будто Туча ей родным отцом был. Бористея те слова укололи, обидели. Пусть не прямо, но Ганна сравнила его со стариком, не сумевшим предвидеть и отвадить Ройнов от своего городища. Бористей толковал с Тучей пару раз и ничего особенного в нем не нашел. Как жрец Туча был слаб и неважен. Но надо же было Ганне своими словами его возвысить, чуть ли не в пример Бористею поставить! И что творится в голове у этой девки? Вот уж кому немота бы пошла, в этом волхв был убежден. — Ты меньше думай. И силы божественные под сомнение не ставь. А то проклятие Зимы тебе цветочками покажется, когда Боги тебя, визгопряха, за неверие покарают. — Ну не серчайте. Разве вопросы простые заслуживают кары? — она пожала плечами. Легкомысленная баба, мысленно нарек волхв. — Простые не заслуживают, а вот глупые… — Бористей потянулся рукой к дубовому посоху да облокотился о него, поднимаясь на ноги. На крепком дереве были вырезаны символы чудесные и знаки тайные, обережные. Старик сам себе посох создавал, сам резцом работал и надежный ствол заговаривал. И сына своего тому же искусству научил. Ибо еще отец Бористея поговаривал: куда же волхву, что себя и силу свою уважает, без посоха? — Иди уже, вяжихвостка. Нет больше часа на тебя. Да и терпения старческого… — А как я на вас восседала, терпение крепко было, — едко улыбнулась Ганна, затягивая пояс на рубахе. — Ну что ж мне, нитью уста твои черные зашить? — грубо спросил Бористей. — А как же мне после делать так? — спросила девка, и, не дожидаясь ответа, подошла и поцеловала волхва, прижавшись телом. Жаркая, хорошая. Бористей от хмурости отвлекся, но ненадолго. — Отстань, иди уже, иди да не мешай, — подталкивая девицу в плечо, поторапливал он. — Вот как? Ну, коли через луну меня покличите, я также отвечу, — поддразнила Ганна и выскользнула за дверь. Но Бористей знал, что она все равно придет за серебром. Она всегда возвращалась. Бесноватая девка, дурная, с длинным языком, но сладкая, словно летний медок. Красавицей не назвать: нос горбатый, уши торчат, волосы непослушные, а ноги короткие, но как обнимет, поцелует, засмеется — все ей прощаешь. И даже когда болтает, потешается, ерничает — вся такая уверенная, задорная, яркая… Пусть и хочется заткнуть иногда. С ней действительно все жгучие настроения проходишь: и страсть, и задор, и гнев. 2. После ухода Ганны Бористей почувствовал себя бодрым, будто помолодел на десяток лет. Так хорошо ему становилось разве от особого отвара, рецептура которого никогда и нигде не была записана и передавалась из уст в уста еще от его прапрадеда-волхва. А нынче Бористей передал ее и сыну своему, Залазарю. Верный вырос наследник отцовских знаний — нынче еще ученик, а в будущем — жрец, наставник князей. Пока Бористей спину разминал и локтями хрустел, в дверь постучали. — Отец, — раздался голос Залазаря, и мужчина с каштановыми локонами и шрамом на левом глазу зашел в клеть. Увечье это, сделавшее сына слепым на одно око, было сильно приметно. История у отметины Бористею запомнилась навсегда: в десятилетнем возрасте Залазарь в знаниях и силе опережал любых сверстников из своего ремесла. Мальчишка в идеале освоил целительную науку, выучил все предания, легенды, приметы и моления, которые мог передать ему Бористей. Залазаря уже допускали к серьезным обрядам и колдовству. Зелья выходили лучше отцовских, а избавление от могущественного родового проклятия не стоило и щепотки сил маленького мальчика. Признаться, Бористей боялся этой мощи собственного чада. Боялся и дико завидовал. Залазарь был яркой вспышкой света в мире посредственных княжеских волхвов. Ему предвещали великую судьбу. И коли б пророчество сбылось, то сейчас Залазарь, а не Бористей сидел бы подле князя Соколийского — Велеслава Златомировича. Но жизнь вдруг обернулась злым туманом для маленького волхва… А случилось все так: Бористей знал, что Залазарь общается с Богами гораздо ближе, нежели он сам. Сын слышал высшие голоса и видел пророческие видения, даже не пользуя сон-траву, каждую седмицу. Но в один день мальчику стало очень дурно: кожа его горела, словно нагретая печь, а волосы утопали в липком поту. Целитель лишь развел руками. Недуг оказался неземной, невиданный ранее. Голоса в голове Залазаря стали громче и не давали ему ни минуты покоя. Не только Боги, но и демоны говорили с ребенком в те страшные дни. Бористей сидел у постели мальчика и чувствовал себя бессильным. Залазарь то и дело просыпался от кошмарных снов, рассказывая отцу о восставших Темнобогах, взбесившихся духах и падении Соколии, что ему мерещилось, как только окутывала дрема. Бористей старался его утешить, успокоить, но вылечить не мог. Отцовское сердце обливалось кровью. Зависть тогда исчезла, остался лишь горький страх за свое дитя. Время шло, а болезнь лишь крепла. Залазарь почти не ел, не вставал с постели и жутко бредил: Бористей всерьез испугался, что сын лишится ума от кошмара. Никакие отвары, обереги и молебны не могли помочь. Мальчик провалился в бездну ужаса и отчаяния. Он перестал отличать явь от сна. Злая лихорадка только усиливалась. Бористей делил страдания с сыном и боролся, чтоб самому не утратить рассудок. В ту пору он готов был отдать жизнь, лишь бы Залазарь излечился. Но Боги не просили его об этой жертве. Боги были глухи к их беде. На третью седмицу Бористей не нашел мальчика в его постели. Волхва тогда словно ледяной водой окатило. Душу вырвали из плоти: Залазарь пропал. В тот день Бористей ощутил, каково провалиться в Пекло… Мальчика нашли только спустя три дня. Охотник вынес его, изувеченного и лишенного чувств, из лесу. Жар наконец спал. Очнувшись, Залазарь совсем не мог вспомнить, что случилось с ним от начала странной хвори. Лицо его было порезано ровно через левый глаз от брови до щеки, а тело поранено от колючих ветвей и острых камней. По синякам и изорванной грязной одежде было ясно: ребенок забрел глубоко в лес и не один раз по дороге оступился. Залазарь больше не слышал гласа Богов. Ему перестали приходить магические видения. Он стал обычным. Даже слишком: несколько лет Залазарь был отрезан от любых колдовских сил. За что бы из этого рода не брался — у него ничего не выходило. И лишь спустя время Залазарь окреп и начал подавать слабые надежды в ворожбе. Но его способности больше никогда не смогли приблизиться к тому могуществу, которым он обладал, будучи ребенком… — Отец, ты нынче занят? — спросил Залазарь, облокотившись о дверь спиной. На плече его сидела большая черная крыса, замершая в одном положении. Бористей не сразу ее приметил. Он вышел из оцепенения и окинул взглядом удалого сына, обошедшего его в росте. — Не занят. Какие новости, Залазарь? — Князь идет на поправку, — хмурым тоном ответил сын. — Как это «идет на поправку»? — насупился Бористей. — Этот яд и лошадь сгубит. А князь у нас здоровее лошади будет? — Мало пшена он съел, совсем мало. И целитель, будь неладен, справился на диво хорошо. Бористей снова превратился в дождливую тучу и хлопнул кулаком по сундуку. Крыса Залазаря от громкого звука вздрогнула и «ожила», живо перебравшись на другое плечо мужчины. — Мы так знатно рисковали головой, чтоб князь и дальше здравствовал? — гневно прошипел волхв. — Здравие его подорвано, отец. Да только смерти ждать не стоит. Крепок он. Может, и вправду в предках богатырь-велесич был… — Я поручил тебе дело, что весомее всего, что мы дотоле сотворили. Боги видят — предназначение наше освободить дорогу для истинного князя. Как мог ты меня и Богов подвести? Не надоело тебе отца своего бедного разочаровывать? — кольнул в словах Бористея намек на юность Залазаря, на его первое поражение у всех на виду, когда юноша лишился чар, вложенных ему Богами. Хмурым Залазарь очень напоминал отца. А когда улыбался, походил на небо ясное, и любое сходство с Бористеем в тот же миг пропадало. Ныне от слов Бористея Залазарь насупил брови и лицо его потемнело. Казалось, вот-вот, и в клети пойдет дождь да молния ударит. — Ты сказал, что князя сгубит Моровая Дева. Так, может, не станем более вмешиваться в ее месть? Пускай доведет Велеслава до Смородинового моста. А наш яд ей подсобит — князь еще долго от его действия отходить будет. — Коли сильно долго гинуть будет, придется нам снова вмешаться. Времени у нас не так много, ты же знаешь. Да и есть у меня мысль одна, как твою оплошность исправить. — Какая мысль, отец? — глаза Залазаря блеснули интересом. Он взял крысу на ладонь и позволил ей пробежаться вдоль руки, чтоб затем вернуться на место. — Погодя поведаю. А ты пока послание для князя Остромысла составь. Нужно доложиться ему, как дела наши идут. Слишком долго он вестей от нас не получал, гневается наверняка, что мы так медлим. Бористей осел на лавку, а Залазарь тем часом подошел к дубовому столу, где кувшин с медовухой стоял. Угостился немного, молчаливо созерцая старого отца. Отщипнул кусок хлеба и угостил маленького зверя на плече. — Доложишь ему подробно, как Велеслав к походу приготавливается. Что гонца в Ставок послал и дочь за Ярославеного сына выдать хочет. Что подати удвоил и казны немало на отстройку Прилесья пустил… Что новые сторожевые башни вовсю выстраивает, в особенности у Сокола, Березны и Прилесья, — Бористей подумал, глядя на росписи печные. — Что отрава его не взяла, но ум и тело сильно ослабила. И выжидаем мы перед последним ударом. Не станет его скоро, сам Род видит. Понял меня? — Понял, отец. Как тут не понять, — фыркнул Залазарь. — Ну так иди. Хоть с письмом ты управишься, а? — с упреком спросил Бористей. — Со всем, что скажешь, управлюсь, — мрачно ответил сын. — Пока не замечаю. На это Залазарь уже не ответил. Отвел гневный взгляд и вышел за дверь, хлопнув ею. Бористей недовольно покачал головой и поднялся, опираясь на посох. Сына он любил, да только неудачи Залазаревы ужасно его раздражали. Бористей вспомнил, как зависть к могущественному десятилетнему сыну сменилась глубоким серым разочарованием. Все вокруг вслух сочувствовали, а в тайне радовались их беде. Не станет Залазарь великим волхвом, не будет внушать ужас недругам и уважение князям. Двоякое чувство от этих мыслей преследовало Бористея: вроде и рад был, что не стал тенью собственного чада, а вроде и в бешенстве от того, что все возложенные на Залазаря надежды вмиг рухнули и разбились. Более Бористей не был отцом светлого будущего. Он стал отцом неудачника. 3. Ивара Бористей встретил у малого святилища, где волхв-облакопрогонитель оставлял требу Догоде — Богу приятного ветра да ясной погоды. — Какую погоду нам стоит ждать? Дождей ныне так много стало, что цветы гибнут, — сказал Бористей, рассматривая старого друга с густой русой бородой. — Батюшки-околюшки, да тружуся я, тружуся. Денно и нощно тружуся. Вот на небе ни облачка, а то значит, труд мой плоды приносит, — поднеся руки к небу, громко запричитал Ивар. — Нет сомнений, что трудишься. Урожай спасать да погоду нужную звать — долг твой. — Ой, матушка Макошь, не жужжи мне на ухо, Бористей. Знаю я свой долг, знаю. И перед Богами долг знаю, и перед князем нашим ясным. Говорю — дождя не будет — знач, не будет. — Да и засухи нам не надо. — И засухи не надо. Конеш, не надо! Не дай Белобог нам засухи, — сказал Ивар и поцеловал оберег, на котором хитросплетенный символ Белобога был высечен. — Ой, а как там Залазарь твой? Подари Троян ему здравие вечное. — Жив, здоров. Долг свой знает, трудится неустанно, — отчужденно ответил Бористей. — Славно-славно. Ой, помнится мне, как мальчиком Залазарь облака разгонял одной молебной! А помнишь, как солнце летом припекло, что земля трескалась и деревья сами собой горели? Пеклище настоящее! Так Залазарь овце кровушку пустил, пару слов чародейских сказал, и тут же тучи над нами скопились и воду пролили! Никогда того дня не забуду. Я ж еще в учениках ходил да бестолковым таким был, ай, пройдохой ужасным. А твой сынишка, вдвое младше, нос мне утер! Никогда историю эту не забуду. — Да. Я тоже не забуду, — мрачно ответил Бористей, взглядом источая злобу и недовольство. — Батюшки-околюшки, да не хмурься ты так, друже! Боги наши николи ничего просто так не делают! Вернется еще силушка Залазаря, ой, вернется. Дремлет она, чтоб стать нужной в нужный час. Так и знай, — похлопал по плечу Бористея Ивар. Бористей не ответил. Слова Ивара ему не понравились: он не верил в чудесное возвращение силы. Слушать такие речи и говорить на болезненную тему ему не хотелось. Сердце кололо каждый раз, как размышлял об этом. Волхв молча развернулся и пошел прочь от святилища. Потер ожерелье-оберег из когтей медведя, задумавшись о том, как от княжьего гнева спасаться будет. Скоро ведь Велеслав позовет его, убедившись, что новый оберег бесполезен. По дороге, у маленького узкого колодца, выложенного белым камнем, Бористей приметил кучкой весело щебечущих воробьев. Среди озорных пернатых, чуть поодаль, сидела желтая пташка-иволга, которую волхв снова и снова встречал в разных местах. Одна-одинешенька, яркая, необычная… Бористей отвязал мешочек, притороченный к поясу, и сгреб на ладонь горсть хлебных крошек. Не скупясь, бросил угощение к лапам пташек, наблюдая, как те с голодным интересом подскакивают, разбирая кушанье. И иволга с ними пару крошек клюнула, схватила самую большую в клюв и замахала крыльями, улетая подальше. Волхв посмотрел ей вслед, устало улыбаясь. Ему всегда нравилось кормить птиц да наблюдать за их голодными соревнованиями. Сызмальства сидел так у порога хаты, когда свободное от учений время находилось, и гадал, какая пташка себе кусок побольше отхватит. Одни, сытые, улетали, а другие замечали пир с высокого неба и спускались на их место. Тогда Бористею казалось, что все-все птицы в их краю его в лицо знают. Он раздавал им имена, но после путался, запоминая лишь самых ярких, выделяющихся. Как та иволга, только что растворившаяся за облаками… 4. Покой был нарушен взволнованной служкой, примчавшейся по душу волхва. Князь к себе вызывает, срочно требует служителя Богов. Бористей уже знал, к чему эта спешка, к чему настойчивость Велеслава… Оберег. Сердце старика екнуло, но снаружи он не потерял спокойствия. Да, князь будет злиться, но у Бористея уже был план, как успокоить душу властителя. План, что поможет не только усыпить бдительность, но и погубить князя. Выполнить предназначение: исполнить слово, данное князю Остромыслу. И, опершись на родной посох, наконечник которого под ладонью влажнел от пота, Бористей без спешки направился к Велесу. Медлительность всегда можно было списать на старость. А за старость не накажут. Старость волхва красит, превращая его из ученика в полноценного жреца, мудрейшего гласа Богов. Старость несет за собой почтение и уважение. Может, и Залазаря в старости меньше порицать станут за случившееся… Как и ожидалось, Велеслав сидел мрачен и разгневан, словно клубящаяся молнией туча. Оберег, вчера так бережно привязанный над постелью, был оторван. Князь сжимал крест в дрожащей руке, уже повредив его в тугой хватке. В глазах правителя разгорался недобрый костер. Грудь быстро вздымалась от тяжелого дыхания. Опочивальня была наполнена злым недовольством. Даже язычки восковых свечей, казалось, потускнели. Бористей держался спокойно, холодно, с достоинством. Опершись на посох, он стоял у двери, ожидая слов князя. Но Велеслав молчал, прожигая взглядом жреца, будто мысленно истязая служителя всеми способами. В глазах бледного князя (все же отравление оставило на нем видный след) мешались презрение, желчь и недоверие. И решение сотворить что-то очень страшное. — Значит, пять дней и ночей ты обережь заговаривал? Пять дней и ночей кровь проливал, с Богами говорил? — издали начал Велеслав. — Значит, магия его отягощает? — повторял старые слова Бористея Велеслав тоном, полным яда. — Значит, детинец для снов крепчайший, да? И после своей речи Велеслав крепче стиснул обережь в руке и яростно бросил разломанный крест под ноги Бористею. — Помнишь ли ты мое обещание, Бористей? Что, я сказал тебе, произойдет, коли оберег мне не поможет? Помнишь? — вскипал, словно кровь под солнцем, князь. Плевался своими словами в лицо жрецу. — На память мне нет нужды жаловаться, мой князь. Я помню каждое ваше слово. — Так ответь мне. Что я пообещал тебе, коли оберег окажется бесполезен? — речь обрела наигранное спокойствие. Тишину, за которой следует взрыв. Безмолвие, за которым приходит большая волна. — Вы сказали, что найдете мне замену в том случае, — твердым морозным голосом отвечал жрец. — И что же помешает мне исполнить свое слово, Бористей? — словно змея, готовая к нападению, шипел Велеслав. Но волхв не терялся. Он знал, что говорить. Знал, как избежать лиха. Был уверен в том, что получится. Всю жизнь он провел подле Велеса, а дотоле около его отца покойного. Успел хорошенько прознать их проклятое семейство… — Видно, недооценил я мощь Моровой девы, мой князь. Моя в том вина, но не делайте резких шагов, пока не узнаете, чем еще я мог бы вам помочь, — спокойствие текло в голосе Бористея, мерцала надежда настроением охладить пыл князя. — Ты издеваешься надо мной? — схмурил брови Велес. — Ты уже взялся мне помочь. Сначала одним оберегом, потом другим. И что мне твоя помощь? Какой мне от нее толк, когда Моровая дева все вторгается и вторгается в мои сны, каждую, леший ее побери, ночь? Это ли мощь твоей помощи?! — князь резко ступил навстречу волхву, оказавшись в вытянутой руке от него. Его трясло от раздражения. — Что мне прок от твоей помощи, Бористей?! — Не будет больше обережей, мой князь. Не справляется их сила с черной силой Ройна. Это я усвоил. Но есть один ритуал, мой князь. Такой мощи вы еще не видали. Боги скалами встанут за вашей спиной, не дадут протиснуться дурным духам, дурной ворожбе. Прошу, дайте мне опробовать эту, последнюю, помощь, для вашей души. И коли не сработает, делайте со мной, что желаете, хоть казните, — Бористей решил было, что его слова подействуют на князя свежим ветром: окружат его, утешат, усмирят. Дадут новую надежду, остудят гнев. Но он ошибался… Еще одним нервным шагом Велеслав оказался подле волхва, и пальцы его впились в дряхлое горло. Бористей открыл рот, словно рыба, выкинутая на берег. Глаза защипало, а дыхание предательски остановилось. Ужас мигом накрыл Бористея черными крыльями. Посох упал на деревянные доски. Волхв схватил сильную руку князя, но не смог сдвинуть ее со своей шеи. И откуда столько мощи в ослабшем от яда теле?! Сердце бешеным стуком пыталось вырваться из груди старика. Горло сдавило еще сильнее, Бористей ощущал, как кровь отлила от лица, и он стал белым, словно мука. Плоть пронзила судорога. «Нет! Невозможно!» А в глазах Велеслава все еще горело это жуткое-жуткое пламя, и волхв был готов поверить, что сейчас князь лишит его жизни, не раздумывая. Явь покрылась темными мушками, в голове застучал тревожный колокол. Реальность ускользала сквозь пальцы, и страшная тень Морены обняла дрожащего старика… «Это конец?»