Победителей не судят

***

Август 1561 года. Стамбул.

      Карета, трясясь и скрипя, ехала по направлению к Топкапы, главной резиденции Османских правителей. Русоволосая женщина сидела на сидении и задумчиво смотрела в решетчатое окно кареты. Взор ее серых глаз был напряжен, и в них царило нешуточное волнение. Страх прочными сетями оплетал сердце, начисто лишая возможности думать и анализировать ситуацию. Михримах Султан нервно теребила браслет на своем хрупком запястье и все пыталась найти выход из сложившейся ситуации, но, по всему выходило, что его нет. Султанша не могла с этим смириться. Она до сих пор помнила, как ее супруг пришел после государственной службы домой и, войдя в холл, напряженно замер, глядя на жену внимательным взором серых глаз. — Рустем, добрый вечер, — произнесла Михримах Султан тогда, отвлекаясь от чтения книги. Оно отложила фолиант на тахту и встала, чтобы поприветствовать мужа, хотя по праву происхождения могла и не вставать. Но они были в браке уже много лет и давно пытали к друг другу уважение. — Добрый, моя госпожа, — произнес Рустем-паша, и в его словах отчетливо прозвучала усталость и некая скованность. Михримах уже давно научилась читать мужа, как открытую книгу, и теперь на уровне подсознания ощутила неладное. — Что-то случилось? — спросила Михримах, приблизившись к мужу. Тот снял с головы чалму, пригладил седеющие волосы, вздохнул и словно виновато посмотрел на султаншу. — Дело в том, что Повелитель запросил фетву на казнь щехзаде Баязида, — промолвил Рустем-паша, глядя удрученно на жену. Михримах Султан дернулась, словно от удара и, широко распахнув глаза, замерла. Все мысли, витающие в голове в миг улетучились, султанше почудилось, что она с головой нырнула в холодную воду. — Рустем, — одними губами прошептала Михримах, все еще не веря в реальность происходящего. О, Аллах, как же ужасно, как неправильно. Это всего лишь сон, глупый, ужасный сон. Но здравый смысл твердил, что это реальность, и ей нужно было как-то с этим смириться. Но как? — Мы ничего не можем сделать, — промолвил Рустем-паша, сделав шаг к жене, но та вдруг отшатнулась от него, наградив супруга невменяемым взглядом. В нем можно было прочитать все: ненависть, обиду, злость, отчаянье. — Шехзаде Баязид обречен. — Нет, — одними губами произнесла Михримах, вспоминая, как обещала матери защитить братьев от друг друга. Неужели, она предала данную клятву? — Я поговорю с Повелителем, — немного истерично вскрикнула султанша и снова увернулась от рук мужа. Помотала головой, словно это помогло бы развеять морок реальности. Как назло, глаза защипало от слез, и это злило. Нет. Она не может пустить все на самотек. Она столько времени уговаривала отца помиловать Баязида, готова была молить на коленях. Отец пообещал простить мятежного сына и не прости… Он ее обманул. О, Аллах, как она могла довериться родителю? — Решение уже принято, Михримах. Более того, султан торгуется с шахом Тахмаспом, — произнес Рустем, видя, что жена на грани между реальностью и сном. Она с трудом держалась, но слова мужа вновь разбили ее сердце. Как султан может покупать жизнь сына? Баязид, сам того не ведая, затянул у себя на шее шелковый шнурок и, что хуже всего, подписал смертный приговор своим сыновьям. Что же им теперь делать, как исправить все это? — Я поговорю с отцом, — взяв себя в руки, уверенно изрекла султанша. В конце концов, она дочь Хасеки Хюррем Султан, разве она может чего-то бояться? — Решение уже принято, Михримах, — словно разговаривая с несмышлёным ребенком, вкрадчиво сказал Рустем-паша. — Повелитель не простит шехзаде… — Да, Султан не простит мятежного наследника, но отец всегда сможет простить сына, — уверенно сказала Михримах, цепляясь за эту мысль, как утопающий за спасительную соломинку. — Боюсь, Повелитель уже не считает его сыном, — покачал головой Рустем, и Михримах затравленно на него посмотрела. Разумом она понимала, что муж прав, что шансов нет, но только сердце твердило обратное. Она не может потерять Баязида. Неизвестно, чем бы закончился этот разговор, если бы в помещение не забежал трехлетний султанзаде Осман. Мальчик, увидев отца, захлопал в ладоши и кинулся к нему через все помещение. — Папа вернулся! Михримах Султан в смятении наблюдала за тем, как Рустем раскрывает объятья для сына и подхватывает его на руки. Мальчик тут же обвил шею отца руками и заулыбался. — Почему тебя так долго не было? — спросил Осман, глядя на отца чистыми серыми глазами. — Я был во дворце Повелителя, — ответил Рустем-паша, погладив сына по русым, как и у матери, волосам. Султанзаде был больше похож на мать, чем на отца, но из-за этого паша любил его лишь сильнее. — Где Хюмашах? — спросил он, посмотрев на жену. — Ей нездоровится, выпила отвар и легла пораньше, — растерянно произнесла Михримах Султан, глядя на мужа и сына. Она никак не могла сфокусировать на них все внимание, поскольку думала, как ей вырвать брата из лап смерти. — Что с ней? — с отчетливым волнением в голосе спросил Рустем-паша, ставя сына на пол. Осман тут же подошел к матери и начал к ней ласкаться, требуя ласки и внимания. — Лекарша сказала, что переутомление, — ответила Михримах Султан, погладив сына по русым, чуть вьющимся волосам, как и у нее. Она все еще не знала, как ей быть дальше, и осознание этого рождало ужас. — Я попробую найти выход, — видя терзания жены, сжалился Рустем-паша, поскольку не мог наблюдать за ее страданиями. Даже спустя столько лет он ее любил, и ничто, кажется, не могло этого изменить.       Сейчас, трясясь в карете, Михримах вспоминала этот разговор и чувствовала дурноту. Всю ночь она не спала, а утром не смогла съесть даже крошки. От этого ныла голова, глаза покраснели и под ними залегли серые тени. Еще и в животе был дискомфорт. Султанша с трудом дождалась утра и, проследив за тем, чтобы султанзаде Осман хорошо поел, а Хюмашах ни в чем не нуждалась, отправилась в Топкапы, чтобы поговорить с отцом. Она все еще верила, что отцовская любовь победит все. — Дай Аллах, все получиться, — вздохнула Михримах и сидящая напротив нее Айсан-калфа, верная ее служанка, пробормотала «Аминь». Карета остановилась. Слуги распахнули двери, и султанша покинула повозку. Спустя несколько мгновений она уже шла по дворцовому саду, спеша со всех ног. Михримах мысленно прокручивала диалог с отцом, думала, на что ей надавить, чтобы получить желаемое. Она до сих пор верила, что сможет исправить ситуацию.       Султана Сулеймана Михримах увидела издалека. Облаченный в черные одеяния, сгорбленный и поседевший, он больше не олицетворял могущество и силу. Власть из его ослабевших рук постепенно утекала, и падишах уже не мог этому воспротивиться. Тень горьких потерь легла на его волевое лицо, в серых глазах отныне царил холод и отчуждение, уголки губ теперь были опущены, а лицо пересекали глубокие морщины, полученные от частых гримас боли и ярости. Век Повелителя Османской Империи стремительно клонился к закату, и отныне он больше напоминал старого, одряхлевшего льва, который мог только рычать. Да, султан состарился, но тем не менее в его руках все еще была судьба его младшего сына и четверых внуков. Падишаху хватило сил моральных и физических запросить злополучную фетву, чтобы погубить сына. Но стоит ли оно того?       Михримах Султан любила отца и любила братьев. Однако она видела, что отец состарился, что рано или поздно придет его час платить по счетам. Султанша не могла ничего с этим поделать, поскольку люди не властны над временем и смертью. Михримах не могла наблюдать за тем, как трон унаследует Селим. Против Селима она ничего не имела, он был ее братом, но вот Нурбану… Проклятая венецианская змея, дочь шайтана, она не успокоится пока не получит желаемого. Ее-то Михримах ненавидела.       Когда-то это была просто ревность. Великая Хюррем Султан однажды велела купить сыновьям красивых рабынь. Приказ ее исполнили сразу же. Выбор султанши пал на двух наложниц, на венецианку Сесилию и на гречанку Офелию. Хасеки приблизила к себе девушек, вела их обучать, и они привязались к госпоже. Да что там, Хюррем сама привязалась к девушкам. Даровала им новые имена. Сесилия стала Нурбану — той, что излучает свет. А гречанка получила имя Хафизе — защитница.       Михримах видела, что матушка благосклонна и добра к рабыням и ревность овладела ее сердцем. Хафизе, в целом, ей нравилась. Она не вызывала дурных чувств. Но Нурбану… Нет, девушка не была дерзка и вспыльчива, нет, она вела себя тише воды и ниже травы. Улыбалась, могла рассмешить даже Хюррем Султан, называла ее «матушкой», отчего Михримах каждый раз чувствовала отравляющую ревность.       Хюррем Султан отправила наложниц к сыновьям, поспособствовала тому, чтобы они завлекли наследников в свои сети, стали им опорами, но не тут-то было. Баязид, как назло, попал под влияние Хуриджихан Султан и Хафизе-хатун «случайно» укусила змея. Бедная девушка умерла беременной. Нурбану же выдержала схватку с первой наложницей шехзаде Селима, Дильшах-хатун, сначала она родила дочь Шах Султан, через год ей посчастливилось родить Селиму сына, а еще через полтора года Аллах благословил ее сразу двумя султаншами, Гевхерхан и Эсмехан. Последний ребенок Нурбану был рожден в 1556 году.       Родив детей и став единственной фавориткой Селима, Нурбану поверила в свою самостоятельность и пошла против Хюррем Султан. Проклятая змея многому научилась у хасеки султана Сулеймана, и Михримах поняла, что ученик превзошел учителя. Возможно, в противостоянии одержала бы победу Хюррем Султан, однако Аллах призвал ее к себе. Нурбану праздновала победу и стала непобедима. Михримах пообещала матери, что одолеет венецианку, но все попытки нейтрализовать хатун, терпели крах, поскольку у нее была лучшая защита — любовь Селима умноженная на собственный ум.       Именно Нурбану столкнула двух братьев, спровоцировала междоусобицу и вышла из воды сухой. Именно она плела долгосрочные интриги и подчинила себе волю Селима. С тех пор, как она в первый раз переступила порог опочивальни Селима, судьба Османской Империи оказалась в ее руках. Нурбану играла судьбами людей и не заботилась о средствах, и этим вызывала у Михримах еще большую ненависть.       Теперь, вспоминая все это, Михримах ощущала, как сети интриг венецианки смыкаются на шее Баязида, единственного достойного наследника этой империи. Неужели султан этого не понимает? Селим никогда не приведет Османов к величию, он только погубит многолетние труды отца. — Повелитель, — произнесла Михримах Султан, подойдя к отцу. Она склонилась в поклоне и, выпрямившись, посмотрела в посеревшее лицо больного падишаха. — Михримах, моя луноликая госпожа, — хриплым голосом сказал султан Сулейман, взглянув на дочь пустыми серыми глазами, которые когда-то были наполнены чувствами. Он протянул дочери руку с перстнями, и она покорно ее поцеловала. Султан смотрел в лицо дочери и пытался найти в ней черты любимой женщины, но Михримах не была похожа внешне на мать, она даже не унаследовала ее веселый нрав, что вдвойне угнетало. Из всех детей Хюррем Султан на мать был похож только Селим, наверное, поэтому Сулейман прощал ему многое и видел его своим приемником. — Как ваше здоровье, отец? — спросила султанша с беспокойством. Что бы он не сделал, он был и останется ее отцом. Ничто никогда этого не изменит. Михримах всегда будет его любить. — Моя Хюррем приходит ко мне во снах, — вздохнул падишах, устремив взгляд серых глаз вдаль. — Говорит, что скоро мы будем вместе… — он прикрыл глаза, словно пытался воскресить в памяти столь желанный и любимый образ. В глазах Михримах промелькнула зависть. Когда-то она мечтала о такой же большой и взаимной любви, но ее она так и не познала. Кончено, султанша любила мужа, если так можно назвать привычку и уважение к известному политическому деятелю и отцу своих детей, но все же… любить ей было не суждено. Что поделать, есть женщины, рожденные для любви, а есть женщины, созданные для власти. Но у всякого правила всегда есть исключение. И это исключение — хасеки Хюррем Султан, она была рождена и для власти, и для любви, за что ее особенно ненавидели родственники султана. Ненависть эта была порождена завистью. Хюррем Султан была великой женщиной, она сочетала в себе и ум и красоту, умела влиять на людей, очаровывать их. Ее либо любили, либо ненавидели. Равнодушным хасеки не оставляла никого. — Матушка наблюдает за ними с небес, отец, — тщательно подбирая слова, произнесла Михримах, положив руку на плечо отца. — Она переживает о нас, желает, чтобы мы жили в мире… — Ты пришла просить о Баязиде, не так ли? — прямо спросил султан Сулейман, заглянув в серые глаза дочери. Михримах кивнула, и надежда озарила ее лицо. — Я не изменю решение, Михримах. Баязид предал свое государство, предал своего Повелителя, когда бежал к Сефевидам. Предателей нельзя прощать. — Баязид — ваш сын и мой брат, — упрямо возразила Михримах. — Неужели вы сможете погубить его? Вы держали его на руках, когда он только-только пришел в этот мир. Он впервые встал на ноги, держась за вашу руку. Я помню, какой любовью горели ваши глаза, когда Баязид впервые попал из лука в мишень. Я помню, что он хотел быть достойным вас… — Да, Баязид мой сын, и я скорблю вместе с тобой, — ответил султан Сулейман. — Но в первую очередь я — Повелитель пяти континентов, государь, которого он предал в угоду себе. — Отец, молю, я потеряла троих братьев: Мехмеда, Мустафу, Джихангира. С каждой потерей умирала часть моей души. Умоляю, не заставляйте меня вновь испытать эту боль, — подаваясь отчаянью, вскрикнула султанша, устремив полубезумный взор на отца. В глазах ее царила боль, страх, дочерняя любовь, граничащая с ненавистью… — Если вы не можете простить Баязида, отправьте его в изгнание, лишите его прав на трон, но даруйте ему жизнь! — Я понимаю твою боль. Моя душа болит, поскольку я должен отдать в руки Всевышнего сына. Но в первую очередь — я правитель, и знаю, что предательство прощать нельзя. Изгнанники всегда возвращаются и, чаще всего, во главе армии, — жестко и властно заключил падишах, и продолжил путь, давая понять дочери, что разговор окончен. Михримах смежила веки в полном бессилии и глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь унять боль в душе. Когда султанша вновь открыла глаза, падишах уже скрылся среди зарослей. Михримах не знала, что ей делать, но понимала, что нужно готовиться к самому худшему.       «Нужно написать Дефне, — решила луноликая госпожа. — Нужно спрятать маленького Мехмеда, кровь и плоть Баязида, пока до него не добрались сети Нурбану».

***

Маниса. Дворец санджак-бея.

      После грозы царила прохлада, пробирающая до самых костей. Двери на террасу были плотно закрыты, чтобы холодный воздух не проникал в покои. Расторопные служанки помогли султанше облачиться в платье из роскошной фиолетовой ткани, расшитое серебряной нитью. Черные волосы убрали в высокую прическу, которую вновь венчала корона с черными камнями. Нурбану Султан критически оглядела себя в зеркало и усмехнулась кончиками губ, найдя, что она весьма и весьма хороша собой. Ей было уже тридцать четыре года, но, несмотря на возраст и рождение пятерых детей, она была поразительно хороша собой. Время совсем чуть-чуть тронуло ее лицо, вокруг зеленых глаз залегла сеточка тоненьких морщинок, сам взгляд стал тверже и холоднее. Нурбану надела серьги и довольно улыбнулась. Сегодня была ночь с четверга на пятницу, а значит шехзаде Селим обязательно позовет ее. С тех самых пор, как она попала в его гарем, эта ночь принадлежала только ей, как и множество других. — Мне не нравится! Отпусти! — послышался детский крик из смежной комнаты, где располагалась детская Фатьмы Султан. Старшие дети Нурбану давно выросли, и с ней жила только самая младшая дочь. Султанша недовольно нахмурилась, не понимая, что послужило причиной для истерики. Фатьма была похожа внешне на отца, но нрав унаследовала от матери. Она желала только лучшего, была привередлива в нарядах, в пище и в окружении и договориться с ней было не просто. Нурбану поспешила в детскую, откуда доносились возмущения дочери. Пусть ей было всего пять лет, но она уже умудрялась командовать слугами. Войдя в комнату, султанша застала занимательную картину. Растрепанная Фатьма Султан в гневе смотрела на служанку, которая продолжала что-то ей говорить. — Что произошло? — спросила строго Нурбану. От звука ее голоса служанка вздрогнула, обернулась и побледнела. Фатьма же поспешила к матери и обняла ее, беспощадно сминая юбки платья. Нурбану погладила дочь по мягким рыжим волосам, продолжая глядеть на служанку. — Я сделала госпоже прическу, но ей не понравилось, — виновато ответила девушка, отведя взгляд. — Можешь идти, я сама все сделаю, — вздохнула Нурбану. Дважды повторять не пришлось, служанка ретировалась, решив не испытывать судьбу. Султанша же отвела дочь к тахте и посадила ее на нее. Взяла в руки гребень. — Мам, я хочу такую же прическу, как и у тебя, -заявила Фатьма Султан, поудобнее устраиваясь на тахте. Нурбану улыбнулась и кивнула, начиная причесывать дочь. В этот момент султанша напоминала обычную женщину, ей самой нравились мгновения, которые она проводила рядом с детьми, возилась с ними. Было нечто удивительное в том, как менялась Нурбану, ухаживая за своими султаншами и единственным шехзаде. Она могла строить и претворять в жизнь кровавые планы, жестоко вершить судьбы людей и не ведать жалости в интригах, но стоило ей взять за руку своего ребенка, как все коварные планы и замыслы отходили на второй план. Нурбану Султан, что удивительно, была хорошей матерью, она имела подход ко всем пятерым, и они любили ее всем сердцем. Особенно шехзаде Мурад и Эсмехан Султан. Шах Султан везде следовала за братом, а Гевхерхан была себе на уме и предпочитала быть в тени. Фатьма же стремилась к отцу.       Нурбану Султан уложила волосы дочери в прическу, похожу на нее, после чего подошла к шкафу, открыла шкатулку и вынула из нее маленькую, аккуратную диадему с изумрудами. Украсила ею прическу и улыбнулась дочери, которая, кажется, забыла, как дышать. Султанша тут же поспешила к зеркалу и начала разглядывать себя в нем. — Как красиво, — восторженно сказала Фатьма и от переизбытка эмоций захлопала в ладоши, вызвав довольный смех матери. Нурбану подошла к дочери и, положив руки ей на плечо, с любовью поправила прическу. — Какая же ты красавица, Фатьма, — раздался приятный женский голос. Фатьма повернула голову и, вскрикнув от радости, побежала к Шах Султан, пришедшей к матери. За спиной старшей сестры стояли султанши, похожие друг на друга, как две капли воды — Эсмехан Султан и Гевхерхан Султан. — Доброго вам утра, валиде, — учтиво произнесла Шах Султан, степенно подойдя к матери. Она поцеловала руку своей валиде, как того требовали традиции. — Желаю вам доброго утра, — улыбнулась Гевхерхан Султан, следуя примеру сестры. — Надеюсь, вы спали хорошо и без сновидений, — произнесла Эсмехан Султан. — Мои прекрасные госпожи, каждый день я благодарю Аллаха за то, что вы у меня есть, — улыбнулась Нурбану, обведя дочерей твердым взором зеленых глаз. Из всех султанш только у Шах глаза были карие, и облик ее был далек от родительского. Госпожа была больше похожа на деда, выделялась карими глазами, черными волосами и смугловатой кожей. Гевхерхан и Эсмехан имели темно-русые волосы и серо-зеленые глаза, и если в глазах Эсмехан властвовали эмоции, бурлила энергия, то глаза Гевхерхан больше напоминали тихий омут. Таким образом, Эсмехан олицетворяла пламень, а Гевхерхан — воду. Эсмехан — вспыльчивость, импульсивность и чувственность. Гевхерхан — ум, осторожность и благоразумие. — Я велела слугам принести завтрак, — произнесла Шах Султан. Султанши прошли в опочивальню матери и разместились за столиком, ожидая, когда слуги принесут яства. — Мурад завтракал? — спросила с волнением Нурбану, помня, что сын иногда пренебрегает приемами пищи. — Да, — ответила Шах. — Я была у него утром. Он собирался на тренировку. — Когда только успела? — спросила Эсмехан с усмешкой. — Я, в отличии от тебя, встаю с рассветом, — тонко улыбнулась Шах Султан. — А не нежусь в кровати до последнего, — уколола сестру Шах, и девушки с улыбками переглянулись. — Мурад так много времени уделяет воинскому искусству и совсем мало книгам, — задумчиво произнесла Гевхерхан Султан, которая не стремилась в шумную компанию и не желала находиться в центре внимания в отличии от Эсмехан. — Он уже перечитал всю библиотеку, — ответила с гордостью Шах, словно это целиком и полностью ее достижение. — К тому же он наследник престола и война — путь к трону. — Шехзаде Баязиду воинское искусство не особо помогло в борьбе за престол, — ехидно заметила Эсмехан, которая к своим почти пятнадцати годам научилась язвить. — Какое счастье, что он так и не научился разбираться в людях, — сказав это, султанша покосилась на мать, словно пытаясь получить ее одобрение. — Вам уже все известно? — спросила Нурбану устало. Три девушки кивнули, к счастью, самая младшая султанша, Фатьма, была слишком занята игрой с приборами, чтобы подслушивать разговор. — Слухи расходятся быстро, мама, — туманно ответила Гевхерхан и в ее глазах промелькнул интерес. — Поскорее бы все закончилось, — импульсивно заметила Эсмехан. — Кара настигнет предателя и всю его семью, а мы будем процветать, как самые достойные. — Эсмехан, — шикнула на сестру-близнеца Шах, заметив, как побледнела мягкая Гевхерхан. — Разве я не права? — с притворным изумлением испросила Эсмехан, переводя взгляд с Шах на мать, которая хранила молчание, наблюдая за дочерями. — Все мы знаем законы этой империи. Благо для одного — трагедия для другого. — Но казнь — это жестоко, — возразила Гевхерхан со страхом. — Самому младшему сыну дяди Баязида… — Он нам не дядя, он нам враг, — отчеканила Эсмехан с гневом в голосе. Она всегда быстро загоралась гневом или ненавистью в отличии от близнеца, ей было трудно держать себя в руках, да и не хотела она этого. — Самому младшему сыну шехзаде Баязида всего три года, — стушевавшись под натиском сестры, Гевхерхан все же нашла силы закончить свою мысль. Она, несмотря на внешнее спокойствие, которое люди ошибочно принимали за слабость, умела настоять на своем. — Это сейчас Мехмед ребенок, но дети растут. Страшно представить во что может вырасти шехзаде, если ему дать эту возможность, — произнесла Шах.       Нурбану Султан слушала дочерей, но не вмешивалась, давая им возможность выговориться. Ее пугала нерешительность Гевхерхан, но она знала, что тихие люди самые опасные. Эсмехан излишне импульсивна и вспыльчива, она зачастую не думает, хотя считает себя самой хитрой и осторожной. Характер Шах Султан же представлял из себя золотую середину между близнецами.       Дальше беседа ушла в более безопасное русло. Шах Султан сообщила об охоте, на которую хотел поехать Мурад. Нурбану заволновалась. Она оберегала единственного сына, защищала от всего, но он словно намеренно искал опасность. Шехзаде Селим, к счастью, не очень любил охоту, он был слаб в физическом плане и полагался на ум и хитрость, словно пытался компенсировать этим недостаток силы. Мурад же стремился ко всему опасному, его влекла война, его привлекала охота, ему нравилась верховая езда и возможность загонять жертву. Это рождало в нем азарт. Нурбану Султан уже думала, как ей отговорить сына от этой опасной затеи. Сейчас, когда все затихло перед разрушительной бурей, султанше везде мерещилась опасность. Что, если Дефне подошлет убийцу? Что если она решит погубить Мурада, чтобы лишить Нурбану самого дорого и ценного, что у нее есть?       «Глупости, Дефне слаба и не способна на жестокость» — успокаивала себя Нурбану. В памяти госпожи всплыл момент, когда Дефне, тогда еще простая хатун-служанка, нашла в саду птицу с поломанным крылом и пронесла ее во дворец. Девушка ухаживала за птицей, за что слуги смеялись над ней. Нурбану помнила, как горько плакала служанка, когда птица все же умерла.       Дефне-хатун была мягкой и доброй, поскольку в ней все еще жила Луиза Леон. Однако она все же смогла отравить Баязида, смогла пойти против принципов ради близкого человека. Она рискнула собой ради спасения сестры, прекрасно зная, что после этого ее казнят, возникал вопрос, на что готова пойти Дефне Султан ради спасения сына?       «Нужно усилить охрану Селима и Мурада», — решила Нурбану, чувствуя, как у нее пропал аппетит. Как назло, Фатьма опять начала играться едой, что было неприемлемо. Однако султанша не сделала дочери замечание, поскольку была слишком взволнована.       Тем временем еще одна фаворитка шехзаде Селима не находила себе места, метаясь по комнате на этаже фавориток. Она жила в ней одна, что весьма радовало. Селимие села на тахту и закрыла лицо руками. Сердце стучало, как безумное, руки вспотели, а ноги дрожали. Еще и тошнота не уходила. Наложница осознавала в чем дело, но боялась, что это правда. Кончено, беременность — это большая радость, шанс стать кем-то большим, чем просто рабыня, шанс получить могущество и власть, но… Но, проклятье, как Селимие боялась Нурбану. Она всего лишь рабыня, очередная пешка в жестокой игре на выживание, пешка, у которой нет никакой силы. Когда ее купили на невольничьем рынке и представили Михримах Султан, Алисана, так ее тогда звали, думала, что стать служанкой — предел ее мечтаний. У нее будет кров, одежда, ночлег. О большем дочь бедного крестьянина даже мечтать не могла. Но теперь она фаворитка наследного шехзаде. Забеременеть и родить принца мечтают многие девушки, но не всем везет. Так почему же ей, Селемие, повезло? Наложница готова была разрыдаться от страха и ужаса перед туманным будущим. Но одна она понимала точно, Нурбану Султан с трудом терпела ее, поскольку не хотела ссориться с мужем, но ради будущего сына Нурбану, узнав о беременности соперницы, удавит ее во сне. Что же делать, как спастись? Селимие не знала, но понимала точно, что идти к лекарше — самоубийство. Всё в этом проклятом дворце подчиняется Нурбану. Лекарша передаст информацию султанше и тогда ей, Селемие, придет конец. Значит, нужно поскорее сообщить шехзаде Селиму о своих подозрениях. Только он может защитить ее от стальных когтей своей ревнивой жены. Приняв решение, наложница встала с тахты и решительно направилась к выходу. Сейчас или никогда, главное успеть, иначе ее ждет страшная участь. Главное, чтобы Нурбану не рискнула идти против воли мужа.

Дворец санджак-бея в Амасье.

      Дефне Султан выглядела сонной и уставшей из-за того, что ночью так и не смогла сомкнуть глаз. Ее преследовали страшные сны, в которых раз за разом умирал Баязид и его сыновья, удушенные шелковыми шнурками. Просыпаясь от очередного кошмара, Дефне стучала зубами и чуть ли не икала от первобытного ужаса. Она тут же начинала осматривать сына. Проверять жив ли он. К счастью, это были всего лишь сны, глупые сны. Но на душе была неспокойно. Дефне Султан мучилась неизвестностью, ожидала худшего, ждала, что небо обрушиться ей на голову. — Мама, мама! — девушка вздрогнула, вынырнув из омута мрачных дум, и посмотрела на сына, который сидел рядом с ней и звал ее, дергая за руку. — Что такое? — спросила султанша, чувствуя легкую дурноту. — Я хочу гулять в саду, — заявил шехзаде, широко распахнув серые глаза. Когда он что-то просил, он всегда так делал. — Сейчас очень жарко, ты можешь перегреться на солнце, — возразила Дефне Султан. — Но я хочу! — вскрикнул упрямо мальчик, хмуря темные брови. — Сынок, — вздохнула Дефне, не зная, как ей переубедить сына. Мехмед рос избалованным и своенравным, даже в столь нежном возрасте он спорил и требовал. Султанша провела рукой по темно-русым волосам сына, подбирая слова, после чего посадила сына себе на колени, чтобы поговорить с ним. Мехмед, не устояв перед лаской матери, обнял ее за шею и прильнул к груди, закрыв глаза. В это время в опочивальню вошли Айше Султан и Михрумах Султан. Султанши выглядели подавленными и мрачными. Они опустились на подушки, взяло поздоровавшись с мачехой, при этом Михрумах казалась чем-то очень недовольной, она так смотрела на Айше, что у Дефне появилось дурное предчувствие. — Что с вами, султанши? — спросила Дефне устало. Будто ей проблем мало, теперь еще сколки между сестрами пресекать нужно. О, Аллах, помоги ей в этом. — Михрумах сказала, что папа не вернется, — обидчиво произнесла Айше, за что старшая сестра ее легонько пихнула в бок и выразительно на нее посмотрела. — Михрумах, — строго произнесла Дефне Султан, поудобнее устраивая сына у себя на коленях. — А разве это не правда? — сразу же вскинулась Михрумах Султан, подняв на Дефне недовольный взгляд серых глаз. Она хмурилась и казалась очень мрачной. Михрумах Султан было уже пятнадцать лет, и она, в отличии от Айше, все прекрасно понимала и осознавала. В ней было сложнее поддерживать веру в светлое будущее. Михрумах Султан уже смотрела на мир без иллюзий. — Ваш отец обязательно вернется, как и братья, — в сотый раз произнесла Дефне, пытаясь вложить в свои слова всю веру, но проблема была в том, что она уже сама почти утратила эту веру. — Ты всегда так говоришь, — недовольно заключила Михрумах Султан. — Говоришь и ничего не делаешь, ничего не предпринимаешь, — вскрикнула девушка, вскочив на ноги. Дефне Султан опешила, не ожидая такую вспышку гнева от внешне спокойной султанши. Михрумах с едва сдерживаемой яростью смотрела на Дефне, сжимая руки в кулаки, словно происходящее — целиком и полностью ее вина. — Ты только и можешь, что молчать и страдать, — заявила Михрумах, а на ее глаза навернулись слезы бессильной злобы. Девушка, кажется, искала способ выместить злость и нашла подходящего для этого человека. — Моя мать давно бы нашла выход! — резко сказала султанша, заставив Дефне вздрогнуть.       Дефне Султан вздохнула и отвела взгляд от разъяренной падчерица. «Моя мать сделала бы иначе», «моя мама нашла бы выход», — да эти слова Михрумах произносила все чаще и чаще. Ожидание ее убивало, и она искала виновника своих бед. К Дефне султанша всегда относилась крайне предвзято, прекрасно зная, что та причастна к болезни ее отца. — Вы устали, госпожа, — сдержанно проговорила султанша, отсаживая Мехмеда на соседнюю подушку. Мальчик притих, испуганный громкими голосами и настороженно смотрел на старшую сестру, облаченную в светло-розовое платье. — Если отца казнят, знай, я не прощу тебе бездействие, — сказала Михрумах и, круто развернувшись, кинулась прочь из опочивальни, заставив Дефене вздрогнуть. Она совсем не понимала, в чем дело, пыталась найти логику в происходящем, но терялась.       «Абсурд какой-то», — подумала Дефне Султан, но происшествия на этом не закончились. В опочивальню с поклоном вошла взволнованная Гюльшен-калфа, которая выглядела напряженной. Дефне, увидев в ее руках футляр для письма, вскочила на ноги. — Вам письмо от Михримах Султан, — сказала калфа, протягивая султанше футляр. Та вскрыла его дрожащими руками, вынула письмо и развернула его. Пробежавшись по ровно написанным строчкам глазами, девушка пошатнулась, словно от дурноты, но все уже устояла на ногах. Дефне выронила письмо и положила руку на живот, ощущая слабость. — О чем сообщила Михримах Султан? — спросила Гюльшен-калфа, придержав свою госпожу под руку. — Баязид… Дети… Султан, — пробормотала Дефне прежде, чем лишиться чувств от нервного потрясения. Гюльшен-калфа успела подхватить госпожу, но под тяжестью ее веса осела на пол. Шехзаде Мехмед с громким криком «мама» ринулся к матери и обнял ее за шею, не понимая, что происходит. Анна-хатун, которая тоже пребывала в комнате и до этого занималась чтением, сидя у окна, но на самом деле наблюдала за происходящем, как за представлением, подняла письмо с пола и прочитала. — Султан Суллейман и Шах Тахмасп определили цену жизни шехзаде. Султан Сулейман получил фетву на казнь шехзаде Баязида и его сыновей, — сообщила Анна-хатун мрачным голосом. Она, кажется, единственная из присутствующих сохраняла ясность ума. Взор ее голубых глаз, полных решимости, остановился на маленьком шехзаде Мехмеде, который обнимал мать и не ведал, что меч уже занесен над его головой. — Нам нужно бежать из этого ада, пока вражеские кинжалы не настигли Мехмеда, — решительно проговорила Анна, глядя в глаза Гюльшен-калфы. — Позовите лекаря для моей сестры, я отдам необходимые приказы, нам нужен корабль до Венеции.