Превыше всего

Середина лета 844 года. Г. Стохес, граница стены Сина.

«Что ж, – сказала Смерть, – пусть будет чудо! Разрешаю я тебе — живи! Только я с тобою рядом буду, Вечно буду около Любви!»

      Впервые за такое долгое время Элли возвращалась домой. До этого она не отлучалась от отца на такой большой срок, поэтому ей было волнительно. Она предчувствовала, что Матеус наверняка очень сильно изменился, а изменился ли город? Что теперь с пекарней? С жителями? Помнят ли ее, или другие люди уже вытеснили воспоминания?       Она решила брать с собой в дорогу минимум вещей, тем более что дома в любом случае осталась большая часть ее гардероба. Обратный путь предстоял довольно длинный, но она ехала в повозке с господином Кирштайном, который возвращался после удачной торговли в родной Трост к жене и сыну. Элли хорошо знала эту семью, ей нравился веселый и компанейский господин Альберт и его жена. Она была знакома и с восьмилетним Жаном, любителем рисового омлета. Он часто забегал к ним в пекарню и подолгу любовался на большие кремовые пирожные в витрине, приникнув к стеклу носом.       Элли быстро нашла господина Кирштайна на городском рынке и закинула к нему в повозку свой чемодан. Ехать им приходилось вдвоем, но это нисколько не огорчало ее. Она залезла на козлы, чтобы лучше видеть дорогу. Скоро к ней присоединился и Альберт. Они двинулись в путь. Дорога до Троста занимала быстрым ходом около трех-четырех дней, но путники планировали как минимум одну остановку, чтобы сменить лошадей. А еще господин Кирштайн не любил быстрой езды.       Большая часть дороги прошла в тряске, жаре и пыли, но благополучно. Иногда Элли удалялась внутрь повозки, доставала свои записи из чемодана, проглядывала их и перелистывала. Она все еще не могла поверить, что Эрвина Смита они заинтересовали по-настоящему, и что он хочет обсудить с ней все это. Ее увлечение, поначалу совсем обычное, теперь превращалась во что-то другое.       И вместе тем, в ее груди рождалось что-то новое и живое. Но Элли, пока не понимала, что это. Середина лета 844 года. Дорога к Тросту, округ стены Роза.       В деревне Рагако Альберт сменил лошадей и дал Элли несколько часов передохнуть от утомительной дороги. Одна из семей любезно предложила им место для отдыха. Для Элли выделили небольшую комнату, предложили ванну и горячий обед. Она была благодарна, потому что уже несколько дней не питалась как следует. После у нее выдалась свободна минутка, прежде чем снова отправиться в путь. Элли вышла на задний двор. Ей было радостно снова ощущать почву под ногами, потому что с дороги у нее жутко болел копчик и вся спина.       Неподалеку раздался детский смех, Элли повернулась, чтобы посмотреть, в чем дело. – Слезай, слезай! – мальчишка лет четырех стоял под деревом, глядя высоко вверх.       Крона деревьев зашевелилась и затряслась, несколько веток и листов свалились малышу на голову. – Я расскажу маме, что ты опять балуешься, останешься без ужина! – снова крикнул мальчик, и тут же к его ногам упало несколько яблок. – Я для тебя сюда залез! – послышалось откуда-то сверху, а затем на землю прыгнул другой мальчик, старше, напоминавший возрастом Жана, но ниже его ростом и коренастее. – Ну вот, все разбилось. Надо было ловить, башка дурная.       Старший ребенок взлохматил младшему волосы. Тот вдруг заревел и пронесся мимо к Элли в дом, зовя маму. Оставшийся на улице мальчишка в смятении почесал короткостриженую голову, кажется, догадываясь, что его ждет взбучка. И через несколько секунд на веранде показалась хозяйка дома. – Конни, что я говорила по поводу деревьев, разбойник? Ты и так все дерево оборвал, марш в дом! Вот скажу отцу, он задаст тебе! – она взяла младшего за руку и скрылась в доме.       Мальчик взял с земли разбитые яблоки и поплелся в сторону дома, не говоря ни слова. Проходя мимо Элли, он покосился на нее серыми глазами. – Здравствуйте! – громко сказал он. – Как поживаете?       Было заметно, что эти фразы скорее проявление вежливости, чем искренний интерес. Видимо, он счел Элли за взрослую, с которой необходимо было здороваться. – Хорошо, а как поживаешь ты, Конни? – спросила его Элли, помня, как мальчика назвала мама.       Он вдруг удивился, что гостья знает его имя, выпрямился и выпятил грудь. – Вчера пять яблок сбил, – гордо заявил он. – Ого! Ведь ты так ловко карабкаешься по деревьям, я бы так не смогла.       Он загордился еще больше, но вместе с тем глаза его загорелись. Кажется, в его семье были довольны скупы на похвалы в его адрес. – Да! А однажды я залез… – Конни-и! – раздался из дома голос его матери. – Мне долго ждать?       Он осекся. Подошел ближе к Элли, внимательно осмотрел яблоки в руках, то что было целее потер о ткань шорт и протянул ей. – Возьмите. Вы – гостья. Мама говорит, что гостям все лучшее. – Может, сам съешь? – Элли улыбнулась.       Он замотал головой. – Я себе еще достану.       Элли приняла из его рук яблоко и покрутила в пальцах. – Спасибо, Конни.       Он улыбнулся во весь рот, и Элли увидела, что у него нет нескольких молочных зубов. Затем Конни побежал в дом. В это же время господин Кирштайн позвал ее, чтобы снова отправиться дорогу.       Они подъезжали к Тросту уже поздно вечером, спустя несколько дней, как отбыли из Рагако. Элли дремала внутри повозки, как вдруг она резко остановилась, из-за чего девушка больно ударилась копчиком о деревянное дно. Она разлепила глаза. С улицы раздавались голоса, причем различить ей удалось несколько чужих. – Господин Кирштайн?.. В чем… – Так ты не один едешь? Обманывать нас вздумал?       Две темные фигуры шагнули из темноты прямо к лошадям. Элли различила в силуэтах мужчин. Они тщательно скрывали лицо. Нарваться на разбойников? Сейчас? Когда до Троста остаются считаные километры?       Господин Кирштайн попытался загородить Элли собой, рукой заталкивая ее внутрь. – Повторяю вам: я не торговец, вам нечего ловить, я еду в город к своему брату. Со мной – моя дочь. Дайте нам проехать. – Послушай, ты…       Элли услышала звуки потасовки, а затем повозка резко сорвалась с места, да так, что она подпрыгнула на месте. Девушка попыталась выглянуть, но Альберт снова рукой впихнул ее назад.       Раздалось несколько выстрелов.       И только сейчас до Элли начало доходить все происходящее. На них напали и пытаются убить. Все в груди сжалось от липкого чувства страха. Она вцепилась в край повозки. Сердце забилось в груди тяжело, и каждый удар отдавался в черепной коробке гулким шумом.       Повозка все не замедляла бег, и Элли рискнула снова выглянуть наружу. Альберт все так же сидел на козлах, однако теперь с ним было что-то не то. Спина его была уже не так напряжена, он странно обмяк и теперь сползал в сторону. – Господин Кирштайн! – Элли залезла к нему на козлы, и тут же ее ждало следующее потрясение, потому что место рядом с мужчиной было залито чем-то бурым. – Элли, назад.       Он попытался храбриться, однако тело его уже слабело. Страх снова сковал девушку, потому что на нее наваливалось понимание того, что это кровь застилала сиденье, а правой рукой Кирштайн держится за плечо. «Он ранен», – промелькнуло у нее, но она даже не попыталась чего-то предпринять.       Лошади неслись вперед по дороге, повозку кидало позади из-стороны в сторону, а Альберт неуклонно клонился в бок, рискуя уже повалиться вниз прямо под колеса. Она попыталась сглотнуть ужас в горле, но у нее лишь снова засосало под ложечкой, пальцы затряслись. «Он ранен, потому что пытался тебя защитить». – Чем я могу помочь? – она попыталась перекричать шум дороги, но вышло плохо, и она не была уверена, что ее вообще слышали.       Тем временем стремительно приближались ворота стены, и стали видны первые огни поста караула. Кто-то замахал впереди факелом, приказывая остановиться, но Элли понятия не имела, что делать, как ей заставить лошадей хотя бы замедлиться.       Преодолевая оцепенение, она навалилась на господина Кирштайна, не давая ему упасть еще ниже, и попыталась выдернуть из его пальцев поводья. Мужчина смотрел на нее помутневшим взглядом и, поняв, что она хочет сделать, выпустил их.       Элли почувствовала, как ее бок залило уже чем-то мокрым и липким, в нос ударил резкий запах металла и ржавчины, и ее затошнило, в глазах потемнело. Ее резко подкинуло, щеку и бок обожгло, и мир, вспыхнув острой болью напоследок, померк. Несколькими днями позже. г. Трост, граница стены Роза.       Первое, что Элли заметила, когда открыла глаза – ей больно двигать ими. Она попыталась осмотреться, но не смогла даже пошевелить головой. Было ощущение, что ей по голове проехалось колесо телеги (возможно, так и было, она не помнила). Она попыталась напрячь разум, но цепь событий постоянно ускользала.       Девушка закрыла глаза, постаралась сосредоточиться на звуках. Окно, кажется, было открыто, потому что оттуда она смогла различить далекие голоса и крики птиц. Где-то жужжала муха, кто-то ходил в коридоре.       Элли снова открыла глаза. Было уже не так трудно, но весь бок был словно парализован. Она вспомнила, как их учили в школе: оказавшись в тяжелой ситуации, сначала проверьте, целы ли ваши конечности. Вся левая сторона свободно функционировала, однако правой рукой пошевелить она не могла. Спустя несколько минут девушка смогла понять, что ее правая рука прибинтована к телу. Элли попыталась повертеть головой, и тут же боль резко уколола ее в голову. Она застонала, не ожидая этого.       И тут же откуда-то сбоку донеслось шевеление. – Элли? Дочка? Ты очнулась?       Превозмогая себя, она все же повернула голову в сторону и увидела отца. Он встал с места и подошел к ее койке. Элли показалось, что он изменился. Морщин стало больше. Как и седых волос. – Как ты себя чувствуешь? Что болит?       Так много вопросов, что она почувствовала, как ее голова начинает болеть. И вместе с болью несколько вспышек осветило ее разум. Звуки выстрелов. Тягучее ощущение страха, что-то липкое и резко пахнущее на ее руках. – Г…господин К…Кирштайн? – смогла выдавить она из себя.       Матеус грустно покачал головой. – Мне жаль это говорить, милая, но он погиб. Рана была не очень серьезной, но он был уже немолод, и это столкновение… Он не смог справиться с травмой.       В глазах помутнело и зажгло, Элли постаралась проглотить ком в горле.       Он погиб из-за нее, разве нет? Пытался спасти ее, если бы не она, если бы она не вылезла тогда из повозки, то их бы отпустили…       Элли замотала головой, пытаясь согнать слезы, но вместе с этим вызвала лишь новый приступ боли по телу, и теперь заплакала еще от нее. – Ну-ну…       Она почувствовала теплую отцовскую ладонь, гладящую ее по волосам, вытирающую ей слезы на лице. – Все очень рады, что ты осталась жива. Я, как увидел тебя, я… – отец запнулся и, кажется, сам едва сдерживал слезы. – Но все это заживет. Ты выбила плечо, оцарапала кожу. Сильно, но это пройдет. Позову доктора. Ты лежи, хорошо?       Матеус поспешил уйти, и Элли увидела, как он попутно, стирает с щек слезы. Она заставила его так сильно волноваться. А еще стала причиной гибели господина Кирштайна. Элли вдруг представила себе маленького Жана, оставшегося без отца. Как ей теперь смотреть на него? На госпожу Кирштайн?       Ей стало нехорошо, и от волнения снова помутнело в глазах. Элли попыталась приподняться на здоровой руке, и немного получилось. Теперь она могла видеть в окно лучше, что на улице был самый разгар дня.       В палату снова вошел отец, но теперь с врачом. Осмотр занял еще несколько минут. – В целом, все в порядке. Через пару дней можешь идти домой.       Он улыбнулся ей. Но через пару дней, когда Элли думала, что, вернувшись в свою комнату, настанет покой, этого не стало. Напротив, теперь он мог ей только присниться. Несколько полицейских прибыло из столицы, чтобы расследовать это дело, и Элли пришлось несколько раз побывать в полицейском участке, чтобы дать показания. Она толком не помнила ничего, потому что было темно, однако оба мужчины (впрочем, с вполне скучающими лицами) внимательно ее выслушали, все задокументировали и попросили ее расписаться не нескольких бумагах.       Весь город гудел, и все люди смотрели на нее пристально, словно это она была преступником, а не мерзавцы, напавшие на нее в дороге. Элли пришлось сделать визит в дом Кирштейнов, где теперь все были в трауре. Госпожа Кирштейн встретила ее с покрасневшим от слез лицом. Элли хотела извиниться, но она не стала даже слушать оправдания, лишь крепко обняла и поблагодарила бога, что та осталась жива.       Элли удалось увидеть и маленького Жана. Ей показалось, что он повзрослел сразу на несколько лет – так он изменился. Он первый подошел к ней, теперь на его лице не было той озорной улыбки, взгляд померк. – Тебе было страшно? – спросил он. – Да, – честно призналась Элли, и взгляд мальчика изменился. – Но твоему отцу нет. Если бы не он, меня бы не было в живых. Он очень храбрый… и он хотел бы, чтобы ты тоже был храбрым.       Жан поднял на нее все еще детский взгляд, в котором уже читалась взрослая серьезность. Он сжал челюсти и сдержанно кивнул, засунул руки в карманы и отвернулся. Элли заметила, что он пытается сдержать слезы. – Я поймаю всех преступников, когда я вырасту, – сказал он тихо, сквозь стиснутые зубы. – Чтобы больше никто не умирал.       Элли протянула руку и дотронулась до его волос, провела ладонью по макушке. – Ты будешь самым отважным и справедливым полицейским.       И мальчик вдруг шагнул к девушке, обнимая ее, утыкаясь лицом в живот. Элли погладила его трясущиеся от плача плечи, и поняла, что сама уже совсем не контролирует беспорядочно текущие по щекам слезы.       Разве заслуживает хоть один ребенок остаться без родителей? Какие-то подонки возомнили себя вершителями судеб, а теперь один мальчишка обречен расти без отца. Еще одна поломанная судьба.       Элли стало очень горько, ведь и ее собственная мать когда-то покинула ее, но по своей воле. Бросила ее совсем крохотную. И она в какой-то мере понимала боль Жана. Потому что, как бы Элли не хотела отрицать, она никогда не простит своей матери этот поступок, даже если судьба сведет их вновь.

***

      Когда Элли впервые после больницы глянула на себя в зеркало, то ужаснулась. Вся ее левая сторона лица была рассечена, и теперь щеку украшала огромная ссадина, которая уже успела покрыться свежей коркой. Но вместе с тем вокруг ран красовались большие фиолетовые синяки, не придававшие ей совсем никакого шарма.       Доктор сказал, что на месте самой глубокой царапины может остаться небольшой шрам, это касалось и ее пострадавшего тела. Там картина была поужаснее, потому что вся правая сторона приняла на себя удар, и Элли приходилось носить кофты и платья с длинными рукавами, чтобы хоть как-то скрыть этот кошмар.       Второе потрясение ждало ее позже. Она обнаружила, что из чемодана пропали все ее записи о стенах и титанах. Сначала Элли занервничала, но после успокоила себя, ведь замки на чемодане были очень крепкими, он не мог раскрыться, а это значило лишь одно – кто-то их вытащил оттуда. – Ищешь что-то? – Матеус пытался сделать вид, что не понимает, в чем дело, но по одному его лицу Элли поняла, что он в курсе. – Моя записная книжка, там… – Я знаю, что было там, – перебил он ее. – Забудь об этом. Ее больше нет. Как и всей той гадости, что ты туда писала.       Элли вспыхнула и попыталась возмутиться, однако отец уже закрыл за собой дверь, чтобы уйти. Бежать вслед и спорить у девушки не было никаких сил. Поэтому она сделала все то, что хорошо получалось у нее в последние дни – села на пол и заплакала от бессилия.       Она не выходила из комнаты несколько суток. Матеус безуспешно пытался соблазнить ее вкусной едой и сладостями – это не работало. Элли молча лежала на кровати, даже не думая вставать.       Иногда она думала о том, как бы все было, если бы умереть пришлось ей, а не господину Кирштайну. Обидно было и за потерянные без возврата записи, которые она собирала целый год.       О чем теперь ей говорить с Эрвином Смитом?       Эрвин Смит.       Она подумала о нем впервые со дня происшествия. Интересовался ли он хоть раз ее самочувствием? Знает ли он вообще, что случилось? Участвует ли в поиске преступников?       Элли вдруг захотелось увидеть его. Ей стало недоставать его особого отношения к вещам, его насмешек и откровенных издевок. Пристального изучающего взгляда голубых глаз. Она подумала о нем, и что-то предательски всколыхнулось в ее груди. Заставило встать с кровати, взглянуть в зеркало и снова ужаснуться своему виду.       В дверь раздался стук, и осторожный голос Матеуса вопросил, хочет ли Элли позавтракать, но она промолчала. Отец теперь испытывал некую вину за свой поступок, и всячески пытался сгладить ситуацию, но Элли не хотела идти ему навстречу так быстро. Матеус неловко потоптался за дверью, сообщив, что оставил завтрак на столике у двери, и послышались его удаляющиеся шаги.       Элли прошлась по комнате, разминая ноги и плечи. Она не купалась эти несколько дней и теперь представляла из себя жалкое зрелище. Из зеркала на нее смотрело измученное существо с заострившимися чертами лица, пустой взгляд блуждал, даже не фокусируясь на предметах. Волосы спутались на затылке от постоянного валяния на подушке, и теперь, чтобы убрать колтуны, придется потратить немало времени. Под глазами залегли тени, кожа истончилась, и теперь на щеках и шее были видны синеватые сосуды. Заживающим ранам весь этот вид тоже не придавал красоты. «Ты выглядишь жалко», – подумала Элли о себе, когда ее взгляд наконец сфокусировался.       Неужто ей теперь придется до конца жизни себя жалеть?       Она закрыла глаза, опираясь ладонями о деревянную поверхность трюмо, и сознание, как нарочно, нарисовало ей картины прошлого, такие живые и яркие, что от волнения Элли снова затрясло. Снова выступили слезы и заскользили по щекам. Она дрожащими руками вытерла их, обняла себя за плечи, словно пытаясь собрать себя. Глубоко вдохнула и выдохнула. Босыми ногами зашлепала по полу, осторожно повернула ручку двери, и в нос ей ударил запах поджаренных яиц и свежих томатов. На тарелке лежал маленький кусочек мяса. Элли представить не могла, что сделал Матеус, чтобы достать его дня нее, и снова подступили слезы.       Каким бы он ни был иногда, все же он заботился о ней и любил ее. Как мог.       Девушка осторожно взяла поднос, чтобы занести в комнату, но затем передумала и спустилась вместе с ним на кухню. Матеус уже ушел на работу, тем лучше было для нее. Солнце лилось в комнату косыми лучами, занося с собой запах лета, спелых яблок и айвы в саду. Элли, наплевав на весь этикет, взяв в руки тарелку с едой, забралась с ногами на подоконник окна, выходящего в сад. Она ела прямо руками, смотря на улицу и наблюдая за неподвижностью воздуха и погоды. Жара стояла невыносимая, разбавить ее мог бы только внезапный ливень, но и здесь лишь осела бы пыль, а от земли поднялся еще больший жар.       Элли улавливала слухом звуки из сада. Жужжание пчел и мух – такое разное, шуршание мотыги, разбивающей сухие комья земли – это сосед готовил почву для рассады. Откуда-то доносились голоса и смех.       Ей вдруг стало хорошо и спокойно. Она проглотила последний кусок яйца, зажевала мясом, потянулась к кружке уже еле теплого чая и едва не свалилась, вдруг рассмеялась над собой.       Жизнь идет дальше. Она тоже должна. И поэтому вперед-вперед и вверх по лестнице в комнату. Элли остановилась на пороге, запыхавшись. Ей приходилось собираться очень долго. Она тщательно отмывала от себя всю скопившуюся за все дни грязь, но затем устала и, наскоро одевшись, приведя в порядок волосы, заторопилась в пекарню.       Людей там было не очень много, но среди них был тот, кто был ей нужен. Элли помахала Отису за прилавком, и он просиял ей в ответ. А ведь она не видела его с прошлого лета. Парень вытянулся, стал еще рыжее, а веснушки на его лице еще заметнее. Да и вся пекарня как-то преобразилась. Отец покрасил стены в светлый цвет, и она словно задышала. Занавески на окнах стали другими, а вот цветы в горшках остались теми же.       Теперь Элли обратила свой взор на человека, которого искала. Капитан Леви сидел на своем обычном месте, но Элли уже знала, что он на месте, потому как заприметила Смирного еще издалека. Конь был привязан в тени и лениво щипал лук и редиску из одного из горшков, но Элли была так рада его видеть, что даже ничего не сказала. Она подсела к капитану Леви, и тот повернулся в ее сторону. Он совсем не изменился. Все та же форма, прическа и взгляд, вспарывающий насквозь. Капитан Леви словно читал все по одним глазам, при этом не прикладывая никаких усилий. – Вот уж год прошел, а вы все здесь, – поприветствовала она его. – Ну и видок у тебя, – заметил он. – Выглядишь скверно.       Элли замялась от его замечания, машинально поправила волосы и разгладила складки на платье. Леви проследил за ее жестами. – Не спасет. – Могли бы сделать вид, что рады видеть! – возмутилась она, но лицо капитана не изменилось. – С чего взяла, что рад? Это превращалось в какую-то шутку над ней, или в разведке всех учат так насмехаться над людьми? – Можно я попрошу вас, капитан Леви? – Элли решила, что пора переходить к делу и пора заканчивать с любезностями. – Нет. – Ну, пожалуйста! Всего одна маленькая просьба, вам даже ничего не придется делать для этого! – Как минимум – сделать то, что ты просишь.       Элли раздраженно уставилась на него. – Просто передайте капитану Смиту, что я завтра после обеда жду его возле реки у старого дуба. Он обещал мне встречу.       И не дожидаясь какой-либо реакции капитана Леви, Элли вышла.