Превыше всего

Но, поднявши руку сухую, Он слегка потрогал цветы: «Расскажи, как тебя целуют, Расскажи, как целуешь ты». – Анна Ахматова «Гость», 1914.

Осень 846-го года. г. Трост. Стена Роза.       От похмелья голова неприятно покалывала, мешая сосредоточиться на делах. Эрвину не помог даже горячий бульон, который он попросил для себя приготовить. Лишь к середине дня он немного раскачался и принялся разгребать бесконечные письма Ханджи из деревни. Он подумал, что в скором времени ему нужно будет навестить ее. Все мысли, которые приходили к нему ночью на хмельной рассудок, отошли куда-то на второй план, и Эрвин старательно делал вид, что не замечает их, потому что каждый раз стоило ему подумать об Элли, как внутри него что-то начинало угрожающе клокотать. Леви был прав, он не мог позволить себе слишком углубляться в свои сердечные дела, поэтому решил избавиться от этой проблемы, как и раньше: исписал несколько страниц дневника мыслями о ней, а затем вырвал страницы и предал огню. Но в этот раз легче не стало.       Отвлечься удалось только полностью погрузившись в военные стратегии. Они планировали выбраться наружу снова – Эрвин все еще лелеял план штаба во внешнем мире, хотя прошлая такая затея и закончилась неудачно. Теперь же они будут готовы лучше, а значит, и шансы на успех их повышаются.       Освободился он только к вечеру и решил навестить солдат на тренировочной площадке. Большая часть отправилась в лес тренироваться на УПМ и скоро должны были вернуться вместе с Леви и Майком. Остальные, в основном те, кто сегодня нес дежурство, бегали вокруг поля, взбивая пыль сапогами. Часть висела на турниках.       Эрвин прошел к ним, выставляя руку, не требуя к себе в этот раз особого признания. Он давно не занимался, и решил проверить, сколько формы растерял. Должность командующего имела определенные побочные действия, и Эрвин уже давно не надевал на себя привод, лишь иногда чистил, а за чредой бумажной волокиты о каждодневных тренировках пришлось забыть.       Он слегка размялся, повисел на турнике, ожидая, пока мышцы привыкнут, а затем подтянулся. В прошлый раз, когда он занимался подобным, то смог сделать это тридцать раз. В этот раз Эрвин с трудом сделал семнадцать подтягиваний и разжал руки, приземляясь, отмечая, что растерял былую форму.       «Надо бы снова этим заняться», – подумал он, закусывая губу изнутри. Такая разминка уже заставила его попотеть. Затем он пробежал несколько километровых кругов вместе с солдатами, и даже успел побороться с ними на руках, прежде чем заметил, что Леви с разведками уже успел вернуться в штаб. Мужчина кивнул ему из тени забора, Эрвин кивнул в ответ. В штаб они шли уже вместе. Впервые за долгое время мужчина чувствовал себя приятно уставшим. Мышцы немного ныли от долгого перерыва и обещали болеть на утро. – Я сдаю позиции? – спросил он у Леви, когда уже в душевой комнате они оба разошлись по кабинкам, чтобы смыть с себя грязь. – Не особо. Но возобновить тренировки тебе не помешает.       Они мылись в полной тишине, каждый думая о своем. За столько лет партнерства они часто пересекались в душе и никогда не стеснялись друг друга даже полностью голыми. Во-первых, они оба были мужчинами, во-вторых, Леви имел между ног то же самое, что и Эрвин. В-третьих, они сражались бок о бок много лет, поочередно вытаскивая друг друга из лап смерти, так что какие-либо границы стеснения между ними исчезли полностью. Если быть предельно честным, то Эрвин видел голой и Ханджи тоже в те времена, когда капитанский душ еще не делился на женский и мужской, а Ханджи еще не до конца погрязла в своих исследованиях и у нее хватало времени на личную гигиену. Эрвин никогда не воспринимал ее как объект своих эротических фантазий, хотя и отмечал про себя, что она была складно сложена. За все годы Ханджи мало изменилась в отношении своей открытости и даже частенько вызывалась потереть Эрвину спину, но он всегда отказывался.       А еще однажды Леви подхватил инфекцию в дороге, и из него валило из всех щелей, Эрвин и Ханджи были рядом, постоянно поддерживая его в чистоте. Потому что Леви блевал сначала от того, что ему было плохо, а затем от того, каким грязным ему казалось окружение и он сам из-за своей же рвоты. Во время этой же болезни Ханджи нашла на правой ягодице Леви родинку и поспешила объявить об этом Эрвину. – Что ты решил?       Эрвин вынырнул из своих мыслей и посмотрел на Леви, вдруг усмехнулся, вспомнив эту историю с родинкой и тем, как Ханджи упрашивала Леви ее зарисовать на память. – Чего ржешь, Эрвин?       Тот покачал головой. – Вспомнил… кое-что.       Леви закатил глаза, закрутил кран. Зашлепали его босые ноги по дереву и хлопнула дверь предбанника. Эрвин направился вслед за ним, все же решаясь ответить. Снял с крючка свое полотенце. – Решил выбросить это дело из головы, – ответил он, вытирая голову. – Какой благородный. – О чем ты?       Леви надел на себя белье и уже натягивал майку, запустил пальцы в мокрые волосы, взлохмачивая. – Благородно поступаешь, говорю, – снова отозвался он. – Ее хмырь, наверное, обоссытся от счастья, когда узнает, что ты девчонку для него сам приготовил. – Я уже сказал тебе, что Элли – не трофей, – Эрвин выпрямился, теперь вытирая полотенцем спину. – Называй, как хочешь, – он помотал головой, сбрасывая на пол капельки воды, а затем собрал свою грязную одежду. – Хоть планом возврата стены Мария. Суть не поменяется. Ты сегодня спросил, сдаешь ли позиции, и я сказал, что нет. Видимо, ошибся.       Эрвин застыл. Он только что натянул на себя штаны и теперь смотрел на друга, нахмурившись. – Леви, ты заговариваешься. С чего ты вообще встаешь на ее сторону? – Нет-нет, – тот поднял руку, словно пытаясь откреститься от происходящего. – Я ни на чьей стороне. Но раз уж ты решил, что я обязан выслушивать твои любовные терзания, то принимай мое мнение как есть. Ты ездишь по мозгам, Эрвин. Ей, мне. Себе. Ты разве мальчишка семнадцатилетний? – Да пошел ты, – Эрвин кинул в него свое мокрое полотенце, и Леви брезгливо поморщился, отбрасывая его в сторону, а затем пиная ногой. – Делай, что хочешь, но имей в виду, что из всех нас ты самый лучший лидер и стратег. Поэтому ты и командующий.       Леви вышел. Эрвин какое-то время посидел, раздумывая над словами друга, а затем вернулся в свой кабинет. У двери его уже поджидала Петра, и Эрвин сдержал тяжелый вздох. Обычно Рал приходила к нему, чтобы передать письмо или сообщить о посетителях. «Буду надеяться, что это еще один отчет от Ханджи», – подумал Эрвин, подходя ближе. – Командующий, разрешите передать письмо, – скандировала она чересчур официозно, и ни одна просьба Эрвина все еще не заставила ее вести себя более свободно. – Кто? – спросил он, отрывая кабинет и одновременно вынимая из рук девушки конверт. – Арно Морони.       Командующий закатил глаза и махнул Петре, чтобы она могла идти. Письмо было предельно коротким. Морони благодарил Эрвина за присутствие и речь на недавнем мероприятии и приглашал его к себе, чтобы обговорить пару вещей, убеждая, что это последний раз, когда он его тревожит.       На самом деле, ему не нравилась идея снова куда-то идти еще и потому, что там он снова рисковал встретить Элли, а сейчас подобная встреча для него – все равно, что трясти куском мяса у морды голодной собаки. Эрвин никогда не отдавался в лапы судьбы, потому что считал, что менять ее – первостепенная задача его, как командующего. Если бы он полагался только на обыденный ход вещей, то вряд ли бы добился своего звания и последующего за этим признания.       Иногда ему становилось совестно, потому что приходилось признаваться себе, что действовал он не в интересах людей. Каждый его шаг, каждое принятое решение было лишь для того, чтобы самому подойти ближе к той тайне, о раскрытии которой он мечтал так много лет. И Эрвину понадобилось время, чтобы смириться – он сделает все, чтобы этой цели достичь. Любой ценой. И именно по этой причине отвлекаться от самого главного в его жизни было невозможно. Он не мог себе позволить вдруг прыгнуть в другой омут, когда уже потратил столько сил и времени. Он не мог себе позволить отвлекаться на что-то еще. Тем более на Элли и все, что с ней связано.       Но отрицать, что его уже давно словно привязало к ней он тоже не мог.       Эрвин пытался вспомнить, когда это началось, и понял, что, наверное, в тот момент, когда узнал о ее интересах. О том, что она, как и он, увлечена запретной темой, пусть и не так серьезно. Он узнал, что женщины могут думать не только о том, чтобы захомутать мужчину в своих целях, а ему довольно много таких встречалось, а что они могут увлекаться тем же, быть ненавязчивыми и осторожными в своих поступках.       Элли никогда не давила на него, он видел все в ее глазах, но сам предпочитал думать, что это просто отблески, а не ее настоящее желание касаться его кожи. Потому что он с какого-то времени начал ловить себя на мысли, что ему хотелось бы не только проводить с ней свои свободные часы, но и поглаживать ее запястья, наматывать на палец крупные кудри волос, чувствовать тяжесть ее головы на своей груди.       Эрвин мог бы многое делать с ней, причем совсем невинное, но он знал, как много бы это значило для нее. И он не ошибся. Потому что в тот день, когда она дрожащим голосом спрашивала его, зачем же он тогда давал ей надежду, он встал в тупик. И сказал ей правду. Самую обидную для нее, семнадцатилетней девушки, которая вдруг умудрилась влюбиться в мужчину, ставившего свои личные цели выше всего остального.       Он считал ее близкой себе, родственной душой, такой же буйной и свободной, как его естество, только не боящейся осуждения и не боящейся показывать себя такой, какая есть. Сейчас, когда он снова встретил ее, ничего не поменялось. Его все еще тянуло к ней, но теперь он не был уверен, что его прикосновения, если им когда-нибудь снова доведется случиться, будут такими же невинными. Потому что его мысли в отношении Элли уже становились грязными.       Захлебнувшись в каком-то смутном желании снова ее увидеть, пусть и издалека, он решил, что завтра обязательно встретится с Морони, но лишь ради того, чтобы суметь взглянуть и на Элли. Ему стало это нужно.       И на следующий день он отправился в библиотеку, поклялся себе, что не станет давить на нее. Просто еще раз поговорит. Это никак не противоречиво его решению оставить все это дело в покое. Ведь он не собирался переходить черты дозволенного. Морони встречал его чуть ли не на посту охраны, и Эрвин подумал, стал бы тот стоять весь день? Ведь он даже не прислал ему письмо с ответом. Когда они оказались в кабинете директора, тот не стал ходить окольными путями и решил в лоб сказать Эрвину, зачем позвал его, выставив на стол позвякивающий мешок с известным содержимым. – После нашего мероприятия многие жители пожертвовали в фонд библиотеки кое-какую сумму. Я решил, что будет справедливо отдать это разведке. Потому что вы сыграли главную роль во всем случившемся.       Эрвин смотрел на мешок и искал подвох. Директор библиотеки просто так давал ему деньги? Это смахивало на взятку. – Безвозмездно? – Это благодарность, – Арно вдруг смутился, словно его поймали на преступлении. – Я ведь уже говорил вам, что думаю о ваших заслугах, командующий.       Эрвин откинулся на спинку кресла и положил ногу на ноги. – Я благодарен вам, Арно, однако не могу принять эти деньги. Если вы хотите помочь разведке, то наш фонд для пожертвований в мэрии открыт. – Но, Эрвин! То есть… командующий Эрвин, конечно же, - он даже подскочил на своем рабочем месте от волнения. – Вы думаете, что я пытаюсь подловить вас на чем-то? Что это подстава? – Я думаю, что для нескольких дней знакомства со мной вы весьма щедры, – холодно ответил мужчина и собрался уходить. – Но ведь эти деньги могут помочь вам в ваших будущих экспедициях! – Морони слишком настойчиво пытался впихнуть ему эти деньги. – Господин Морони, - Эрвин остановился у двери. – Если вы продолжите, я расценю это как попытку дать взятку должностному лицу. Вы знаете, какое наказание предусмотрено кодексом за это?       Арно в кресле, казалось, поседел и побледнел одновременно. Разумеется, наказание он знал. – Я.. я не хотел вас обидеть… – Чтобы обидеть меня нужно сделать нечто большее, чем попытаться передать деньги казны, господин Морони. А если вы в самом деле преисполнены благой целью, можете перечислить часть денег на наш счет в фонде. Заполнив, соответствующие бумаги, конечно, – голос Эрвина звучал опасно, тихо, но при этом заполнял собой каждый угол кабинета.       Командующий сжал ручку, чувствуя, как его берет злость. Да, сейчас у него не было доказательств, но все это выглядело до того подозрительно, что сомнений почти не оставалось – он едва не попался. А ведь, если бы он своими средствами не наладил работу разведки, то кинулся бы на этот мешок как нищий на кусок хлеба. И скорее всего это была бы самая роковая ошибка в его жизни.       Громко шагая, он направлялся прочь, пока, наконец, не остановился у входа в главный зал библиотеки. Эрвин толкнул дверь, вспомнив, что основная цель его визита была здесь.       Он еще вернется к мыслям об этом случае, но сейчас он должен найти Элли.       В зале было тихо, за столами сидели редкие читатели, слышался лишь шорох переворачиваемых страниц. Из высоких окон лился все еще утренний свет, потому что времени сейчас было около одиннадцати до полудня. Ему понравилась эта атмосфера. Она не была уже такой пафосной и чопорной, как пару дней назад, наоборот, теперь тут было спокойно. Библиотека словно жила какой-то своей жизнью, словно дышала, и дыхание это было размеренным, что Эрвина от минуты созерцания зала потянуло в сон. Он направился к стойке и попытался выдавить из себя самую очаровательную улыбку из всех, потому что за ней стола довольно грозная пожилая женщина, которая мерила его каким-то подозрительным взглядом. – Доброе утро, – Эрвин постарался говорить как можно тише, но она все равно шикнула на него. – Вы в библиотеке, молодой человек, говорите потише, – квакающим тоном ответила старушка, не отрываясь от работы. – Простите, – шепотом продолжил Эрвин. – Я ищу Элли Беккер.       Женщина снова подозрительно посмотрела на него, а затем нацепила очки. Скользнув взглядом, по его форме, вперившись в изумрудное боло на шее, она вдруг поняла, что перед ней стоит командующий разведки и немного встрепенулась. – А что вы сразу не представились? Ходите тут, вводите женщин в заблуждение. Она вон там, – старушка махнула рукой куда-то в стеллажи, одни из тех, куда в прошлый раз ходили Эрвин и Элли, чтобы оставить цветы.       Он немного замялся, потому что стеллажи с книгами, в отличие от всего зала, была окутаны мраком. – Она там книги ставит. Идите на шум лестницы. Она часто ее передвигает, – увидев его замешательство пояснила старуха и снова принялась за работу.       Эрвин направился туда довольно уверенным шагом, и искать Элли ему долго не пришлось. Издалека он сумел разглядеть небольшой огонек свечи расслышать, как деревянные колеса скользят по границам полок, передвигаясь от шкафа к шкафу. – Мадам Ливре? Это вы? – раздался бодрый голос Элли откуда-то из-за соседнего стеллажа, и Эрвин направился туда.       Она стояла на лестнице на высоте пятой полки, держа в руках какой-то увесистый фолиант. Рядом на подставке был огарок свечи, но света он давал не так уж и много. Взгляд девушки тут же обратился к подошедшему, и она увидела Эрвина. – Ох, а ты что здесь?.. – пробормотала она и, отвлекшись, едва не завалилась назад, но удержалась свободной рукой, вцепилась в поручни.       Однако Эрвин уже был рядом, готовый в случае чего ловить ее. Элли поставила книгу на полку и принялась спускаться. Она всячески игнорировала Эрвина, поэтому совсем невозмутимо взяла свечу, еще несколько книг с телеги рядом и толкнула лестницу дальше. – Зачем пришел? – будничным тоном спросила она, проходя вглубь помещения.       Эрвин осмотрел ее фигуру в свете свечи. На ней было шерстяное платье с брошью, выгодно подчеркивающее изгибы ее талии и бедер, волосы она предпочла перехватить темной лентой. – Увидеть тебя, – честно ответил Эрвин, но в ответ ему раздалось лишь хмыканье. – У тебя, значит, теперь есть...м-м... поклонник?       Он услышал смешок, а затем Элли повернулась, по-лисьи глядя из-под ресниц. – Ревнуешь? – увидев, что Эрвин молчит в ответ, она снова отвернулась. – А вообще, тебе какое дело? Я в твою жизнь не лезу, между прочим. – Не ревную, – соврал он, следуя за ней по пятам, пока они наконец не остановились у очередных полок. – Интересуюсь. – Марк хороший, тем временем продолжала Элли. – Думаю, я по-настоящему ему нравлюсь.       Снова клокочущее чувство внутри заставило Эрвина потерять то холодное убеждение, с которым он шел на этот разговор. – И что же, – вдруг съязвил он, – через пару лет выскочишь замуж и нарожаешь ему отпрысков?       Но Элли осталась спокойна. Она поставила свечу в подставку и положила книги на телегу, развернулась к Эрвину. – Замуж, может, я и раньше выйду, чем через пару лет. Сказала же: я по-настоящему ему нравлюсь.       Эрвин угрожающе шагнул в ее сторону, и Элли сделала шаг назад, возобновляя между ними прежнее расстояние. – Он сильный, ответственный, – продолжала она, задорно поблескивая глазами в тусклом свете, что сомнений не оставалось – это очередная ее уловка. – Надежный. А еще я для него на первом месте, и он не боится показывать своих чувств.       Эрвин чувствовал кипяток в груди – бурлящий и горячий. Он закипал, как чайник, как бурящие скважины с раскаленной массой в книге, что отец давал ему в детстве. Где горы извергают из себя огненные потоки, уничтожая все на своем пути. Он чувствовал себя так же. – Да-а? – протянул он тихо, делая еще один шаг, наблюдая, как Элли вторит его действиям. – А еще он какой? – Заботливый, – теперь голос ее звучат менее уверенно, потому что Эрвин надвигался на нее, а отступать было некуда – узкие проходы между стеллажами, где он в любом случае перехватит ее, а вокруг лишь книжные полки. – Беспокоится о тебе? – все так же вкрадчиво говорил Эрвин, и Элли кивнула, пытаясь храбриться. – Дарит мне цветы, – продолжала она, отступая до тех пор, пока не уперлась спиной в книжный шкаф. – Мои любимые. – Гортензии? – Эрвин был теперь слишком близко, склонялся над ней так сильно, что его спадающая челка почти касалась ее лба. – Мне казалось, что ты любишь тюльпаны.       Теперь она уже почти напугано смотрела на него снизу вверх, сглотнула. – Тебе казалось. – А что он умеет еще?       Эрвин клялся себе отставлять разум холодным. Клялся, что не станет идти на ее провокации, но все провалил. Он купился на ее игривый тон, на ее подстрекательство, но уже не мог думать о том, как это было неправильно с ее стороны. Он мог лишь почти физически страдать от ощущения ее близости, что ее лицо и губы были рядом, а он с тех самых пор, как поцеловал ее впервые, думал о том, как хочет это повторить.       Думал, пытался изжить эти мысли из себя и возвращался каждый раз, когда появлялся хоть одна свободная минута.       Элли расправила плечи и выпрямилась, теперь кончиком носа касаясь его, но не дала заднюю. Наоборот, в ней словно проснулось второе дыхание, и она готова была давать отпор. – Иногда мы остаемся с ним наедине, – сказала она негромко, и ее дыхание опалило Эрвину губы, едва не заставив его податься вперед, чтобы захватить их. – И Марк обнимает меня, ну… знаешь, по-взрослому. Иногда он снимает с меня рубашку и целует мои ключицы, мою… грудь.       Эрвин тяжело дышал. Он, словно загипнотизированный, смотрел, как двигаются ее губы, как она этими губами выдает звуки, от которых его сердце крошится, а кости ноют. Ему до безумия захотелось сделать так, чтобы она замолчала, но он ждал. Он хотел ее одолеть в этой бесполезной игре в гляделки, узнать, насколько ее еще хватит. – Это так приятно, когда тебя целуют и не боятся.       Еще один вызов ему, но он устоит. Пусть он сломается напополам меж этих пыльных книг, но не сдастся ей. – Правда? – снова протянул он. – И как же это? – То, что надо, – заверила его Элли, вдруг закусывая губу, словно предавшись воспоминаниям, но каким – непонятно. – А что делаешь ты? – спросил Эрвин, на выдохе, склоняясь еще ближе, позволяя себе это, потому что сам хотел заставить ее попросить. – Целуешь его в ответ?       Слова давались слишком тяжело. Воздух вокруг уже сам по себе стал неподъемным и каждый вдох и выдох давался с трудом. Эрвин чувствовал себя примагниченным к ее глазам, к ее губам, к ее телу, но сопротивлялся из последних сил, видя по ее взгляду, что она чувствует то же самое. – Конечно, – выдыхает она в ответ, выгибаясь в спине, отвечая на попытку Эрвина сблизиться, но все еще не касаясь его. – Я обычно целую его долго, потому что не хочу отпускать от себя. Потому что я всегда по нему скучаю.       Почему Эрвину кажется, что она говорит все это ему? Почему ему кажется, что каждое ее слово адресовано для него? – Покажи, – теперь уже шепчет он, потому что говорить невозможно, – как ты это делаешь.       Она снова закусывает губу и качает головой, прикрыв глаза, и ее волосы щекочут его щеку. – А взамен что-о? – протягивает голосом гласную, а затем поднимает голову, мимолетно касаясь своими губами губ Эрвина, даже не прижимаясь, просто щекочет кожу, тяжело выдыхает ему, и дыхание у нее горячее и такое томное.       Но этого оказалось достаточно, потому что Эрвин чувствует, как импульс уже стремится по его телу вниз, захватывая каждую конечность. Он уже не контролирует себя, лишь подчиняется каким-то инстинктам, потому что его руки вдруг оказываются за ее спиной, а губы уже касаются ее губ. Она резко выдыхает, словно не ожидала такого напора, сдавленно ойкает, но не отталкивает. Эрвину кажется, что еще немного, и он впечатает ее полностью в эти книжные полки.       Ее руки тянутся к его шее, но Элли слишком долго дразнила его, поэтому он перехватывает ее запястья и заводит их вверх, не давая к себе коснуться, сжимает ее руки, чувствуя тут же, как ее тело выгибается ему навстречу, лишенное возможности трогать и прижимать.       Он сам прижимается к ней, и их одежда высекает под собой настоящее статическое электричество, трещит и покалывает, но никто уже не обращает на это внимание. Эрвин целует ее в губы, как она и говорила – долго. Так долго, что у него у самого сбивается дыхание, и он отстраняется, чтобы вдохнуть еще кислорода, чувствуя, как ее тело протестует, потому что рефлекторно тянется следом.       Элли открывает глаза и смотрит на него туманно, ерзает запястьями меж его пальцев, и Эрвин отпускает их, разрешая ей немного действий. – Ты просто… – шепчет она, сжимает его плечи то ли отталкивая, то ли не давая ему отстраниться, а он тем временем склоняется над ее шеей, касается губами кожи, выбивая последние остатки кислорода.       Элли запрокидывает голову, со стуком ударяясь затылком о корешки книг. Ее пальцы перемещаются выше, и она запускает их в волосы Эрвина, легко проводя ногтями по затылку. И теперь он целует ее уже не осторожно, а крепко и мокро. Но ему мало. Он хотел бы покрыть все ее тело такими поцелуями. «Почему именно сейчас, – думает он обрывочно, – она надела это дурацкое платье».       Он отодвигает ворот платья насколько это возможно, чтобы коснуться губами ее ключиц, и слышит, как Элли сдавленно стонет, стараясь не шуметь. Он и сам держится едва, чувствует, как все его тело подрагивает, желая прижимать крепче, требуя больше касаний кожа к коже. В штанах становится уже до неприличия тесно и больно от напряжения.       И Эрвин продолжает целовать ее, возвращаясь к шее, выше, оставляя следы поцелуев на всем ее лице, наконец, снова припадая к губам, чувствуя уже, что она готова для него, открыта для него и с готовностью отвечает на все его прикосновения.       Руки бездумно водят по телу, и уже потом Эрвин сосредотачивается и ведет ладони к груди, сжимая их, нащупывая большими пальцами то место, где должно быть чувствительнее всего, поглаживает круговыми движениями, даже через ткань чувствуя, как под кожей твердеют соски от его ласки, а Элли снова стонет, на этот раз уже ему в губы, потому что его язык глубоко в ее рту.       Он перемещает руку на ее ягодицы, лаская теперь их, с силой вжимая ее в себя так, чтобы она чувствовала через ткань, как он сильно ее хочет, трется выпирающим через штаны членом о ее живот, теперь сам рвано выдыхает от возбуждения и от почти критического желания освободить себя от тесной одежды. – Подожди, – вдруг шепчет она, – и они оба замирают, прислушиваясь, но ничего не слышат из-за тяжелого дыхания. – Здесь никого нет, – шепчет Эрвин в ответ, снова прижимаясь к ее шее, задирает ее платье так, чтобы закинуть на свою талию ногу и прижаться еще ближе, игнорирует, как каблук ее туфли больно упирается ему в заднюю поверхность бедра.       Элли сдавленно выдыхает оттого, что теперь возбужденным органом Эрвин упирается ей в промежность, и тут же ищет его губы, чтобы снова поцеловать. Эрвин продолжает тереться об нее медленно, доводя себя до исступления, оглаживая ее бедро, цепляясь пальцами за край чулок и завязки. – Мне казалось, я слышала что-то, – снова шепчет она, вглядываясь в темноту, пытаясь игнорировать его прикосновения, поэтому Эрвин скользит рукой между их тел и касается ее между ног через белье, чувствует, как оно от влаги скользит меж его пальцев.       Его план сохранить холодную голову теперь провалился окончательно, потому что колени у Элли вдруг подгибаются, она сама почти до боли цепляется за его плечи руками, глядя прямо в глаза, открывает рот в немом стоне.       Эрвин видит идеальный овал, который делают ее губы, целует ее верхнюю губу, продолжая поглаживать ее пальцами. – Эр…вин, Эр… – шепчет она, проглатывая воздух и отдельные слоги, оседая еще ниже, и он обхватывает ее за талию, не давая упасть.       Элли смотрит на него так удивленно, будто никогда прежде не испытывала такого, и в нем пробуждается почти восторг от того, что он первый заставляет ее испытывать подобное. Все так же через ткань он нащупывает во влаге, которая успела уже полностью окутать его пальцы, бугорок клитора и оглаживает вокруг. – Не смотри… так… – пытается сказать она, и он даже в тусклом свете свечи видит, как ее щеки покрылись румянцем, и не может отвести взгляда.       Это была самая прекрасная картина из всех, что он когда-либо видел. И голову ему сносило сейчас похлеще всех тех раз, что он бывал за стенами.       Под пальцами становилось горячее, а тело Элли в его руках уже начало слегка дрожать, подсказывая, что она близка к финалу. Эрвин сжал ее крепче, становясь пальцами более настойчивым, пока она, наконец, не уткнулась ему в ворот рубашки, кусая за плечо, пытаясь сдержать беспорядочные стоны, тихо поскуливая и тяжело дыша.       И Эрвин был готов поклясться снова, но на этот раз, что кончит только от одних этих звуков, от ощущения ее дрожащего тела на его пальцах, но сдержался. Он все еще был возбужден до белых пятен перед глазами, но решил, что в этот раз сможет перетерпеть.       Элли оторвалась от его плеча, раскрасневшаяся и взлохмаченная, и сама поцеловала его так жадно, что Эрвин едва не поклялся снова. – Достаточно по-взрослому? – спрашивает он, отпуская ее ногу, наблюдая, как Элли пытается поправить платье.       Но она не отвечает, лишь в смущении в очередной раз закусывает губу. Приводит в порядок свою прическу, которая все равно уже безнадежно испорчена. – Уходи, – говорит она, подходя к телеге с книгами. – Кто-нибудь что-нибудь заподозрит. А мне надо делать работу. Уходи.       Она пытается избегать его взглядом, смотрит лишь на корешки книг, словно заинтересована их содержанием, но на самом деле боится смотреть ему в лицо. – Как скажешь, – соглашается он и усмехается, вдруг вспоминая, что однажды точно так же выставил ее прочь после известных событий.       Эрвин направляется к выходу из этого бесконечно лабиринта стеллажей, но спустя буквально пару секунд слышит ее негромкий голос. – Стой!       Раздается стук каблуков, свидетельствующий о приближении Элли к нему, Эрвин разворачивается, желая что-то снова съязвить, как чувствует на своих губах тяжесть ее поцелуя. Теперь она целует его не так страстно, не давая всему снова перерасти в сметающий все на своем пути вихрь. Отрывается, облизывает губы, но все еще не смотрит в лицо, предпочитая делать вид, что разглаживает невидимые складки на его плечах.       Эрвин поднимает ее за подбородок, заставляя уже посмотреть себе в глаза, и видит в них нечто напоминающее ему страх. Но чего она боится? – Еще увидимся, – говорит он ей, но целует на этот раз в лоб, отстраняется и видит ее взбудораженный взгляд.       Да, он только что дал ей надежду на повторение случившегося. Эрвин уходил и думал, что они обсудят с ней все потом. Ее дурацкие отношения с каким-то недоумком, ее положение рядом с ним. Это будет позже. Сейчас ему надо поскорее убраться отсюда, потому что в штанах до сих пор тесно, что ему хочется выть.       Эрвин выходит в зал и щурится от света – глаза уже привыкли к потемкам. Сердце его немного заходится в шуме, потому что у стойки рядом с пожилой библиотекаршей он видит Марка Стивенсона. Тот смотрит на Эрвина в ответ и слегка кивает в приветствии. Эрвин кивает в ответ и проходит мимо.       Выходит за дверь, все еще гадая, видел ли тот их вместе или нет, ведь Элли казалось… Нет. Эрвин бы точно расслышал чье-либо присутствие, его чутью можно позавидовать. Но с другой стороны его разум был затуманен совсем другим.       Он вздохнул и вышел на улицу. Ветер слегка остудил его пыл и стало свободнее. В конце концов, даже если этот болван слышал их и видел, им обоим это на руку. Не придется ничего объяснять.       Почувствовав некое воодушевление от случившегося и от своих мыслей, Эрвин вернулся в штаб в довольно хорошем расположении духа. Мешал только некий дискомфорт в брюках, но избавиться от него было просто. Этим Эрвин думал заняться немного позже. Однако, подходя к кабинету, Эрвин увидел у двери Леви, и взгляд его не сулил ничего хорошего. – Где тебя носит, а? Ушел – никому не сказал, – сразу же накинулся на него Леви, но тут же поймал тяжелый ответный взгляд Эрвина, который посмотрел на него с высоты своего поста.       Леви умолк. – Хватит истерить и скажи, что произошло.       Встревоженность капитана напрягла и самого Эрвина. Они оказались в кабинете, но на этот раз Леви не спешил располагаться на своем излюбленном месте. – Скажи, ты читал последнее письмо Ханджи? – Отчет ты имеешь в виду? – Нет, Эрвин. Письмо я имею в виду.       Эрвин оперся о стол и сложил руки на груди. Ситуация начинала давить, еще и его напряженность из-за случившегося заставляло все тело подрагивать в нетерпении. – Приехал солдат из деревни. Принес вести, что титаны убиты. – Кем? – Ханджи. Они смогли освободиться и сожрали пятерых, которые охраняли их ночью. Она не стала заносить это в отчеты, написала тебе письмо. Три дня назад.       Эрвин сжал пальцами переносицу, переводя дух.       Проблемы. Снова проблемы.       Леви прошелся по кабинету. Остановился у окна, перекатился с пятки на носок. Эрвин посмотрел на него, замечая, что тот закусил щеку. Нервничает. – Письмо перехватили? – спросил командующий, фокусируясь в своих мыслях теперь только на новой работе. – Рано говорить об этом. Ты много получал почты, сначала надо пересмотреть все полученные письма, – Леви отошел от окна, поправил свой нашейный платок, Эрвин сощурился – он сам не верит, во что говорит. – Вчера я получил письмо от Морони с просьбой встретиться. Сегодня в библиотеке он мне пытался впихнуть крупную сумму денег. Якобы как благодарность за дела разведки. – Неужели ты взял? – Леви даже повысил голос, напрягаясь фигурой. – Ты меня за идиота держишь? – Иногда, – тот усмехнулся, но сразу же принял серьезный вид, потому что Эрвин очень тяжело посмотрел на него в ответ. – Ладно, без шуток, все это до чертиков подозрительно.       Тот кивнул в ответ. – Ладно, я отправлюсь в эту деревню, а ты попытайся выяснить, откуда у Морони такие деньги, правда, ли он насобирал их как пожертвования с людей, – Эрвин направился к двери, решая, что терять минуты сейчас ему не полагается.       У самой двери он остановился и вернулся, начеркал на бумаге пару слов, сложил и отдал Леви. – Передай Элли. Тебе все равно придется идти в библиотеку.       Леви сощурился, даже руку в ответ не протянул, наоборот, сложил их на груди. – И зачем же мне идти в библиотеку, скажи-ка на милость? – А затем, что там ты сможешь раздобыть список приглашенных на этот вечер. И узнать у этих людей, отдавал ли кто-то деньги на благотворительность. Но не привлекай много внимания. Будь добр.       Леви, все еще щурясь, протянул руку к записке и заснул в ее карман. – Уже любовные письма строчишь, Эрвин, - он цокнул языком. – Думал, никогда не застану это время. Но Эрвин лишь закатил глаза, хлопнул Леви по плечу и на этот раз вышел, планируя вернуться в штаб не раньше, чем через неделю.