Боевой абибас

      Если бы Есенин жил в современном мире, то обязательно стрелял бы сигареты у дворовой пацантры, носил раздолбанные «найки» и играл на гитаре «Сансару». Хотя нет, «Кукушку» бы играл.       «Что ж ты смотришь так синими брызгами? Или в морду хошь?..»       Рудик, вспоминая Сережин монолог, адресованный паршивой суке, стоит ночью в пролете между этажами с сигаретой, — от них уже горько в легких — пялится на фонари и чутко вслушивается в синеватую лестничную темноту. Вернее, в то, что происходит за одной конкретной дверью десятком ступенек выше.       Он до такого вот докатываться не собирался, чтоб торчать посреди ночи, как долбозвон последний, играть желваками на скулах и не знать, чем закончится хоть один, похожий на стон, звук из квартиры Коляна — в любом случае сломанными ребрами. Этого, пятизвездочного армянского розлива с серьгой в ухе, который на Коляна смотрит маслеными глазками из-под модной челки.       Вот, значит, какие ему нравятся. Модные, приглаженные, точно ручной сборки от дольчегаббанов. Хотя сам Колян на пидорка мало похож, может, все-таки, Рудик зря про него так думает.       — Ой! — охает за дверью обладатель челки, и у Рудика сами собой сжимаются кулаки, а бычок втискивается в жестянку на подоконнике, которая вместо пепельницы.       К голосу дольчегаббановского челика прибавляется Колин, явно недовольный, и по возне Рудик догадывается, что челик что-то оставил в прихожке и теперь пытается найти. Спустя пару минут все затихает, Рудик превращается в одно гигантское, гиперчувствительное ухо, на руках вздуваются вены от напряга, но больше ничего не происходит.       Он выходит еще пару раз, чтобы удостовериться точно, и тоже заваливается спать. Однако вместо одной проблемы появляется вторая — вместе с воспоминанием о голом Коляне, с полотенцем на бёдрах, довольно быстро возникает крепкий, уверенный в своей необходимости стояк. Рудик с каменным лицом тянет вниз резинку трусов и занимается тем, с чем смирился давно — дрочит на соседа. Только до этого были просто фантазии, а сейчас они подпитались визуальным стимулятором. Он и раньше представлял, что Колян, судя по внешним данным и общей спортивной форме, выглядеть должен и без шмоток как минимум дрочибельно. А вот насколько — не представлял, но теперь знает точно.       И все равно об Коляна трет бесстыжие зенки какой-то плешивый модник, а ему, Рудику, только и остается, что гонять лысого. Рудик бы лучше этого модника погонял, по лестнице, до самого первого этажа с передышечкой под дых, а следом еще до самого выезда из двора.       Вытираясь потом после ванной, Рудик раздумывает почти всерьез: позвонить Антохе, отвести душу, или ну его тоже? Начнет моросить, что завтра на работу, вставать рано, хотя сам ни разу не был против перепихона. Чисто на дружеской основе, хотя они, кроме как за перепихом, и не встречаются. Точнее встречались — последние полгода Рудик ему не звонит. Может, вообще Антоха подох или замуж вышел.       — Чего ты все не уляжешься никак? — зевая, выползает на кухню мамка в зеленых червяках на макушке — бигуди новые купила. Супермягкие.       — Че-то не могу уснуть, — говорит Рудик, заглядывая в холодильник, находит там мамкин компот с лимоном и огурцом, отхлебывает, морщится и ставит обратно. — Мам, ну что за шняга? Что за сопли?       — Это детокс, — с готовностью и ударением на «о» отвечает мамка. —  Очищение от шлаков. Помогает организму бороться со стрессами, и кожа потом гладкая и красивая, как у корейцев.       Рудик вспоминает единственного знакомого корейца, который работает в шаурмячной неподалеку:       — Что у них с кожей? У Ли она как салом намазанная вечно. Ты тоже такую хочешь? Чтобы этот твой фейсхаггер не покупать?       — Хайлайтер, ты имеешь в виду?       Мамка так долго и нудно объясняет ему великое предназначение хайлайтера, что Рудика начинает клонить в сон, и он сваливает к себе.       На майские мамка уезжает к подруге на дачу, а Рудик с пацанами, расчистив пространство за баскетбольной площадкой, с обеда первого официального выходного готовятся к самому, что ни на есть, мужиковскому занятию — сотворению шашлындоса. Маринование мяса, как всегда, ложится на Рудика, Кривой, несмотря на погоняло, красиво и ровно нарезает помидорки и огурцы, Шмель с серьезным видом приносит дрова из «Магнита» и устанавливает переносной, повидавший многое, мангал, любовно протирает сухой чистой тряпкой шампуры. Место, отгороженное от площадки деревьями, еще и скрыто сиренью, поэтому уютнее его не найти во всем дворе. Сама сирень пока не распустилась, но пиздюшные листики уже проклюнулись, и от этой окружившей свежести как-то легко и хорошо на душе. Рудик поначалу даже собирается подогнать свою семеру, чтоб колонки от пыли проветрить и пацанам приятнее было под музон огурцы кромсать, но потом вспоминает, что гитара всегда лучше. Хоть и приходится исполнять всякую дворовую лабуду, дабы апломб не растерять. И даже несмотря на то, что Рудик недавно почти в идеале научился играть фингерстайлом, он все равно, усевшись на кирпичах в стороне от дыма костра, удовлетворяет Кривого боем «шестеркой» и дембельскими песнями. Тот, особенно под пивом, всегда просит что-то «наше, армейское».       Рудика тошнит от расплескавшейся синевы и падающего чего-то, похожего на одуванчики, потому играет он их не полностью, а по куплету и припеву, переходя на более жизнеутверждающие «Сто дней до приказа» и прочее в том же духе.       — Бля, заебал, — начинает жужжать Шмель, нанизывая мясо на шампур. — Мож, харе уже мусолить этих десантников? Давай, что ли, сосну.       Рудик дергается, но видя противную ухмылку на роже Шмеля, показывает ему средний палец и затягивает уныло: «Стоит сосна, река жемчужная течет», а затем с облегчением перескакивает на «Воинов света» и «Небо славян». И пока Кривой, слегка подпитый, доказывает Шмелю всю важность солдатской романтики, Рудик, сам не замечая, как почти сжевал зажатый в зубах медиатор, подбирает на слух что-то из классики. Настолько классическое, что за кустом сирени кто-то останавливается, а он не сразу догоняет, кому принадлежат выпендрежные кеды без шнурков.       — Улетай на крыльях ветра? — интересуется Колян, и выражения его глаз не видно из-за солнцезащитных очков. — Из оперы «Князь Игорь».       Кривой со Шмелем резко затихают, грея уши, а Рудик, будто его застали в кустах не с гитарой и шашлыками, а с самим князем Игорем, снятыми штанами и голой жопой, сначала теряется, затем переходит в наступление:       — А че те не нравится? На нее рэпчик ложится хорошо.       — Тогда все с тобой ясно, — хмыкает сосед и чешет дальше по тротуару в своих выпендрежных кедах на белый носок. На белый, мать его текстильная фабрика, носок. Рудик их после бального прошлого ненавидит даже больше, чем дембельские мотивы. Да и куда ему сейчас белые носки? На работу таскать? Белые носки только на свадьбу надевают. А это Рудику в ближайшие лет сто точно не грозит, если только мамка под старость не заставит. То есть примерно минимум лет через пятьдесят.       — Че у тебя еблет такой несчастный, — замечает заплывший сизой синячеллой Никитос, который, как оказывается, пришел, пока Рудик диаложил с Коляном. — Как будто ты ему денег должен, а отдавать надо натурой.       Рудик, пресекая типичные мужицкие шутки про очко, сплевывает в сторону, барабанит пальцами по корпусу шестиструнки и бацает начальные аккорды из «Мурки» под комментарий:       — Ты, Никитос, свою харю видел с утра? Синячишь во всех возможных смыслах, что ли?       Никитос начинает пояснять, откуда у него фингал — он этого вопроса и ждал, чтоб рассказать про «встречу на Эльбе», точнее, на Эльке и про последствия этого раскола в виде ее хахаля.       — В смысле, у нее хахаль был? — Кривой оживает, в афиге хватаясь за затылок.       — Прикинь, был.       — Из наших? — мрачно уточняет Шмель, разминая шею. — В любом случае, наш не наш, надо этого хахаля немножко подправить вечерком в подворотне. Рудик, пойдешь?       — Нахуя?       — Пояснить ему за Никитоса. За Эльку.       — А че пояснять-то, Шмель? Челик левый, Никитос сам виноват так-то. Нехрен к чужим телкам в трусы лезть. Разберись сначала, чьих она будет, а потом подкатывай. Их только у нас на районе вон выше крыши. Та же Дашка с пятого, точно ничья, говорю тебе!       — Бля, вот ты тоже больно умник, типа в телках шаришь! — заводится Шмель, и Кривой противненько ржет у него на подпевках.       — А ты хочешь, чтобы шарил? — хмурится Рудик. Свои в курсе, но когда идут не в местный клуб, там у него от баб отбоя нет, пацаны бесятся, что Рудик вечно над ними стебется: флиртанет сразу с тремя, внимание на себя перетянет, а потом обламывает, да только остальным уже поздняк метаться. Шмель тоже хмурится, но не быкует — знает, плавал. В весенней луже, с разбитым Рудиком ебальником пару лет назад. Но все же бубнит:       — На фингал его глянь, ну! Никитос-то у нас потерпевший!       — Хочешь сказать, терпила?       — Хочу сказать, Рудик, что тебе не понять боль пацана, когда у твоей бабы вдруг оказывается второй ебарь. Как хуй с горы, бля.       Рудик убирает гитару и достает курево. Какая разница, телки не телки. Чего в них разбираться-то? Вертлявые, капризные, то не так ведешь, то ногу отдавил, то пивот* у тебя слишком маленький. Правда, в пацанах Рудик тоже не сильно шарит. Кроме Антохи ему не особо в жизни везло. Повезло только с понимающей компанией, но вот сейчас, как назло, Шмель в очередной раз загнался, Кривой поддакивает, а Никитос стоит просто тупо грустный с этим своим пятном на глазу, как гребаный скулящий далматинец. Повелся на Элькины сиськи как на стейк, скоммуниздил с чужого стола, вот и отхватил. Конечно, сравнение стремное, но что есть, то есть. Рудик встает возле Никитоса, закидывает ему руку на плечи и, прикуривая сижку, примирительно говорит:       — Слышь, Никит, не парься. Ласка одной львицы лучше, чем гарем дешевых гиен. Не нужна тебе такая, сам подумай.       — Но махач с чертями никто не отменял, — не успокаивается Шмель.       — Вот пусть Никитос и решает — бить стрелу или нет. Будем на подхвате, но я все сказал.       — Все он сказал…       — Слышь, Шмелик, у тя пригорает, не пойму?       Рудик делает глубокую затяжку, выдувает дым и сплевывает на землю. Шмель злобно скалится и показывает ему «фак». Схватив его за запястье, Рудик направляет оттопыренный средний палец в сторону мангала:       — Шашлык пригорает, ща угли грызть будем!       Шмель с Кривым все равно решают, что так оставлять дело нельзя, а затем разговор перетекает туда, куда и должен — в шашлыковое русло.       К вечеру во двор, кажется, вываливается весь дом, и становится душно, громко и весело. Рудик, наевшись шашлыков и сдуру запив их холодной колой, вяло наигрывает что-то из Кипелова, парни ржут, расплескивая пиво и рассказывая какую-то увиденную на ютубе херь, когда к ним, улыбаясь во всю широкоскулую морду, подходит незнакомый пацан, отдаленно напоминающий Рудику мамкин корейский детокс, — ну как пацан, ровесник почти — здоровается со всеми по очереди за руку, начиная со Шмеля, а потом по-простому спрашивает:       — Мужики, я вчера к сестре в гости приехал, она спит уже, а мне скучно, можно я с вами посижу? Хорошо бренчишь! — Хлопает Рудика по плечу. — С душой прям. Мимо проходил, услышал. Я — Калмык, если что.       — Рили имя такое? — раздобрев от темного нефильтрованного, Никитос учтиво, как в лучших домах Европы, протягивает ему одноразовую тарелочку с шашлыком и кружочками огурцов. Вилку тоже дает, и даже салфетки.       — Не, имя у меня труднопроизносимое. Лучше так.       — А ты в натуре калмык? Из этой, как ее, — Элисты? — хмыкает Никитос.       — Не, я казах. Щас, ребята, погодите, у меня тоже есть чем закусить.       Калмык, который казах, уходит и появляется снова минут через пятнадцать с темным пакетом, из которого вынимает бутыль с мутной белесой жидкостью и что-то, напоминающее пирожки.       — Эчпочмаки, сам пек, сестра на диете, — поясняет Калмык. — А это самогон. От деда привез.       — Вот это я понимаю знакомство, на! — приходит в состояние активности прежде засыпающий под гитару Шмель. — А пирожки с чем, не с кониной?       Калмык заверяет, что внутри абсолютно нормальная баранина, и Рудик тоже берет эчпочмак.       — Сеструха твоя из какой квартиры? — спрашивает он, прожевывая откушенное.       — С пятого этажа, Дарина. Ну тут ее Дашей называют.       Рудик переглядывается с пацанами и про то, как ее еще называют, решает не говорить. Бабкам много и не надо — один раз увидели ее в юбке выше колена и все. От самогона всех развозит мягко, но быстро, и вскоре Калмык уже вещает про какого-то тоже, как Рудик, расписного ебаната, который его сюда подкинул и который водит как ебанат, но Калмык его все равно уважает. Шмель сопит, Кривой доедает шашлык, хотя кусок успел шлепнуться перед этим на траву, Никитос подвывает под гитару.       Наконец Рудик первым срывается домой, потому что не высыпался несколько дней до этого, идет вроде прямо к подъезду, но у самой двери, обходя выбоину в ступеньках, сталкивается с Коляном. Тот, опуская глаза на оттоптанные белые кроссы и след от подошвы шлепанца на одном из них, говорит медленно и угрожающе:       — Ты сейчас их мне сам мыть будешь, — поднимает голову и брови его ползут вверх: — Ты в ноль, что ли?       — В минус Рудик, — отвечает Рудик, не в силах отлипнуть взглядом от губ патлатого. Понарожают, блядь, таких, потом дрочи ночами.       Колян приглядывается, затем ухмыляется и произносит уже дружелюбнее:       — Минус Рудик. Смешной ты, когда в минус. С праздником, сосед!       Хлопает его по плечу и слетает со ступенек легким, невесомым почти шагом. Рудик, зайдя в лифт, тупо улыбается в панель с кнопками и только потом жмет свой этаж.       Утро встречает Рудика сушняком, отходняком и противным осознанием, что будильник не услышан, а день почти проебан. О том, что он собирался делать в одиночестве, пока мамка зависает у своей подружки с работы, Рудик старается не вспоминать. Для начала хотя бы принять душ, а уж потом — все вытекающие последствия. Через полчаса, свежий, как фингал Никитоса, он садится за чашкой кофе у окна на кухне и врубает ноут. Выбор небольшой: «До встречи с тобой», откладываемый уже не первый год в опасении, что мамка увидит, как Рудик хлюпает носом, или то самое запретное, на что рука не всегда поднимается, потому что вместе с рукой поднимается, упираясь в трусы, и его хер. Что, собственно, и является целью просмотра видосов данной категории. Листает превьюхи, выбирая что-то эдакое, ну чтобы прям зацепило, заставило забыть обо всем, ухнуть с головой туда, на ту сторону экрана, но ничего не попадается — парни в кепках, без кепок, в джоках, в спортивках, с бородами, с татухами, с горами мышц… Бесконечная галерея одинаковых голых жоп, сморщенных рож и ртов буквой «о», словно их обладатели попробовали мамкин компот и пытаются изо всех сил выговорить «детокс», растягивая этот звук вместе со своим очком.       — Не то-о… — тянет Рудик, зевая, и вдруг дергается, когда в коридоре чирикает дверь.       За дверью фантомом ночных влажных фантазий стоит свежий, как листочек сирени, сосед.       — Привет. А тетя Эля дома? — Колян протягивает Рудику ладонь.       Жать его руку за пару минут до предполагаемого онанизма — пиздец испытание форта «Боярд».       — Нет, — отвечает Рудик, стараясь не подвисать. — Сегодня только дядя Рудик.       Колян прищуривается, но вдруг хмыкает как-то особенно естественно, забавно морща нос.       — Че хотел-то? Мамка через пару часов приедет.       — Да я вот вам с тетей Элей два билета пообещал на премьеру, за помощь с розеткой. Мне на работе выдали.       «И кем же ты таким работаешь?» — хочет спросить Рудик, но стоит бревном, потому что Колян снова положил руку на дверной косяк, склонившись над Рудиком так, что несколько прядей выбились из-за его уха и золотистой бахромой посыпались прямо в пацанскую душу.       — Давай, — сглотнув, еле слышно мямлит Рудик.       — Что тебе давать?       — Билеты.       «Давай ты будешь стоять тут до самого вечера, шевелить своими патлами, а я буду кайфовать от их аромата, жрать тебя глазами и мечтать засосать прямо здесь, на пороге, на радость подъездным бабкам и твоему дольчегабановому дружку».       — Рудь? Все нормально? Ты себя плохо чувствуешь? — Колян щелкает пальцами у него перед глазами, заставляя вернуться в реал.       — В смысле?       — После вчерашнего. Оттоптал мне кроссы и даже не извинился.       — Ну пардоньте, блядь! — заводится Рудик, пытаясь скрыть свой явно выступивший на горящих щеках румянец борзым раздражением. — Тебе, прэнцэсска, может, еще в реверансе присесть?       — Ну присядь. Ты же это хорошо умеешь.       Извините за французский, но просто какого хуя? Каждый, сука, раз, когда Рудик сталкивается с патлатым, его так стопорит, что все слова будто упали в желудок, превратились там в хищных бабочек и щекочут изнутри своими мохнатыми крыльями.       — Че-то я не понял, ты повыебываться приперся или долг вернуть? — Рудик расправляет плечи, становясь почти одного роста с Коляном, но вдруг удивленно моргает, получая щелчок по носу.       — В доме не выражаться! — смеется Колян, наклоняется к нему, снова застывшему, совсем близко и запихивает в карман треников какие-то бумажки, говоря прямо в ухо: — Держи. Тете Эле привет от меня.       Рудик, находясь на грани между жизнью и существованием, едва не пропускает момент, когда сосед разворачивается к лестнице, в последнюю секунду успевая схватить его за запястье:       — Стопэ! Это не все. Еще билеты есть?       Колян хмыкает, достает из кармана третью бумажку и весело болтает ей в воздухе перед лицом Рудика.       — Рано смеешься, Колян. С нами пойдешь, короче, и считай мы в расчете. А не пойдешь — по-другому поговорим.       — Я вообще-то тёте Эле и так пообещал с ней сходить, если ты не пойдешь, — заверяет сосед и делает прощальный жест ручкой — мол, не гони, Рудик, давно все решили без тебя.       Мамка, увидев билеты, на которые Рудик взглянул только мельком, — слишком свежи были впечатления от Колиного внезапного появления — прикладывает ко рту ладошку:       — Вечер органной итальянской музыки! Билеты на него за два месяца вперед раскупили!       — Че? — удивляется Рудик, рассеянно болтая ложкой в кофе. — Какой музыки?       После того, как ушел Колян, пообещав встретиться с ними сегодня вечером у филармонии, он занимался прекрасным ничем — валялся на диване, задрав ноги на спинку, и бросал вверх мячик для тенниса. Теннисистов, как и в любой простой российской семье, у них не имелось, но мячиков было завались, их мамка бросала в барабан стиралки, когда стирала пуховики. Планы по самоудовлетворению рухнули по той же причине, из-за Коли, но Рудик, как человек, который дрочит не столько когда хочется, а когда появляется возможность делать это с комфортом, даже не слишком расстроился. Хватило и того, что рядом постоял, надышался Колей и его патлами.       — Концерт для органа ля минор, Сицилиана ре минор, Ларгетто ре мажор! — мамка будто Люцифера вызывает, наглаживая бумажки. — Фрескобальди! Ларделли! Галуппи!       И хотя последнее Рудик слышит не так, как положено, он произносит:       — Прикольно. Мажься, красься, че там надо, да стартанем. Я еще стекла помыть успею. Или не… — смотрит на мамку, в глазах которой отражаются только вешалки с платьями, которые она мысленно перебирает. — Ты ж опять в своих нарядах. На такси поедем.       Мамка Рудика создана для лимузинов и маленьких карманных собачек, поэтому на семерке он ее возит только в магазин и на цветочный рынок, за саженцами комнатных роз и всякой подобной чепушнёй. Ради такого случая, как посещение филармонии, сам Рудик напяливает черные джинсы, — брюки выше его сил — черную рубашку и обувь, максимально похожую на классическую. Чтоб и мамка не стыдилась, и самому стыдно не было идти рядом с ней. Ходить с ней куда-то он и любит, и нет одновременно, поскольку она в том самом возрасте, когда любой молодой парень рядом автоматически записывается в ее любовники. Но и отпускать ее одну он тоже не может — лучше пусть думают, что он ее трахарь-пахарь, чем сами пытаются занять пустующее место.       Мамка выходит в своем любимом закрытом платье с какими-то блестящими хуйнями по вырезу и цепляет к шляпке неизменную брошку в цвет платью. Шляпка настолько маленькая, что ее можно спутать с запутавшейся в волосах птицей. Или летучей мышью.       У филармонии Рудика так и тянет закурить, но он держится — мамка будет жужжать в ухо, да и Колян вот-вот должен появиться.       — Звонок скоро, — волнуется мамка, теребя ремешок крошечной, как ее шляпка, сумочки. — Где же Коленька? Он точно придет?       Рудик уже и сам не уверен, что придет, и когда до звонка остаются считаные минуты, разворачивает мамку за плечи ко входу.       — Динамо, сука, — говорит он себе под нос, имея в виду совсем не футбольную тему.       Проходя в зал, Рудик уверен, что если его не пришибет сегодня органной музней, то Колю не спасет даже смазливая морда. Потому что кидать Рудика — это еще можно простить, а кидать маму Рудика непозволительно никому.