Боевой абибас

      Во-первых, Коля не ожидал, что это татуированное нечто вздумает пойти с ним и тетей Элей на концерт. Знает, что ставить эксперименты над людьми не очень хорошо, но желание увидеть Рудика — в филармонии! — не в замызганных шлепанцах и трениках, а «при параде», сидит внутри дурацкой мыслью, рядом с другой, еще более дурацкой: в глубине души Коля едва может признаться самому себе, зачем на самом деле он взял с работы не два билета, а три.       Во-вторых, если он пойдет с тетей Элей один, это будет выглядеть как минимум странно. В том самом смысле он прародительницу хохломы-убийцы никогда не рассматривал. Конечно, Элеонора Эдуардовна красивая, кто ж спорит? Лет на пятнадцать моложе Колиной, поэтому, наверное, и общаться им как-то проще, что ли. Коля все крутит в пальцах свой билет, разглядывая совковый штампик со вписанным вручную временем начала — восемнадцать ноль-ноль — и ловит себя на мысли, что даже в чем-то немного завидует Рудику. Казалось бы, чему там завидовать? Быдлан, наполовину воспитанный улицей, как Маугли в бетонных джунглях. Такой странно-противоречивый, удивительно, как мать его принимает со всеми этими стикерами по всему телу и «понятиями» братка из лихих девяностых? Наверное, оттого, что принимает, в семье у них все так гармонично. И даже если Рудик глядит хищно, словно через секундочку прирежет, вот это вот, теть-Элино душевное что-то, проскальзывает у него во взгляде каждый раз, когда Коля… Кстати, кажется, с этим он слегка заигрался. Но отчего-то с нетерпением ждет теперь вечера, желая посмотреть на Рудика, который, наверное, припрется на концерт в каком-нибудь «выходном» спортивном костюме или пиджаке времен своей школьной юности. А еще посмотреть на лица дам с соседних рядов, для которых Рудик станет прекрасной причиной не всхрапнуть позорно в середине программы. Надо будет сесть между ним и тетей Элей, чтобы иметь возможность и пообщаться нормально, и повеселиться.       До концерта остается чуть меньше пяти часов, а у Коли — всего три домашних дела, одно из которых — отпарить пиджак, полученный в дар после съемки для шоурума. Тете Эле точно понравится, совсем недавно она хвалила идеально сидящую на нем рубашку, даже отметив фасон и посадку в плечах. Но вдруг, вырывая Колю из приятных раздумий о шмотках, на столе вибрирует телефон — «Мама».       — Коля! — начинает она с ходу, с типичной суетой в интонациях, стоит только принять звонок. — Приезжай срочно, у нас чэ-пэ!       — Ну что там у вас опять? — вздыхает он. Не то, чтобы Коля не беспокоился о родителях, семья, как-никак, но редкие «чэ-пэ» в какой-то момент из серьезных проблем превратились в еженедельные поводы «подай-принеси». В этот раз мама наверняка опять хочет сделать его своим личным водителем или посыльным:       — У отца в ногу вступило, а у меня давление, ты ведь знаешь, я не могу!       — Я понял. Ну что случилось-то?       — Кексик пропал! — У мамы на слове «Кексик» трагично надрывается голос.       Действительно, чэ-пэ, хмыкает Коля. Когда пропадает кексик. Впрочем, это и не удивительно — мелкая лохматая фигня даже на собаку-то и не очень похожа, у некоторых людей киски и то больше Кексика. Такой же пугливо-суетливый, как мама, Кексик, когда видит Колю, от радости виляет всем собой, поскуливая. Не собака, а пробник собаки. Кексик любит, когда его расчесывают, любит маму с папой и прекрасно заменяет им ушедшего в большой мир сыночку. А еще Кексик любит совать свой любопытный нос куда попало и нюхать чужие задницы (благо, что собачьи — для людей он слишком «крохотулечка»). Надо было его Жаном назвать, получился бы такой папильон* с армянским колоритом. Очевидно, что отец снисходительно терпит Кексика, как и все его расчесочки-шампунчики-мисочки-мячики и прочую лабудень. Коля даже знает, где искать этого ушастого — на заброшенном участке по соседству, где иногда обосновываются бездомные собаки.       — Главное, чтобы он на дорогу не выбежал, убьется же! — всхлипывает мама в трубку.       Делать нечего, придется ближайший час посвятить поискам Кексика в недрах недостроенного коттеджа. И, конечно, час растягивается в три, когда счастливая мама уговаривает Колю на чай с плюшками, борщом, баклажановой икрой, холодцом и творожным пирогом. Коля снисходительно пробует все подряд, с ужасом представляя, какой детокс ждет его вечером, да еще и под эпические звуки органа.       Пока мама суетится на кухне, отец с Кексиком, равнодушно насупившись, сидят на диване. Кексик — потому что его разлучили с очередной облезлой любовью всей его собачьей жизни, а отец — потому что на Коле снова «не пойми что напялено». И даже если на Коле сегодня специально надетый для путешествий по заброшкам серый спортивный костюм, отец одним неодобрительным взглядом уже при встрече молча придрался к его фиолетовым вэнсам в мелких черепушках.       — Ты ешь, сынок, — радостно приговаривает мама, подкладывая к холодцу горчицы с хреном, — а то вон как исхудал, совсем плохо питаешься! Денег дать?       — Ты что, мам, каких денег. Не надо, — возражает Коля. Сказать «да, давай» при отце — значит, признать себя неудачником, променявшим нормальную жизнь на какую-то ерунду. А это выше его достоинства. Коля косится на них сквозь дверной проем, слегка откидываясь назад на табурете, и улыбается: — Купите Кексику плюшевую собаку.       — Зачем? — мама хмурит брови.       — Или еще одну собаку заведите. Девочку. Я даже имя ей придумал — Булочка.       — Ты лучше уже себе девочку заведи! — доносится из гостиной.       Коля фыркает.       — …Или мальчика, — наблюдая за маминой реакцией, говорит он. Специально погромче, чтобы отец тоже услышал. Интересно поглядеть, какого цвета стало бы тогда отцово лицо.       В группе у него вариантов полно — выбирай любую. Но на работах он решил строить исключительно деловые отношения, а то потом получится как с Жаном. Да и чего выбирать, что в редакции, что в танцевальной группе, для него все там как щеночки и котятки (в основном сучки и киски), за которыми только и следи, учи, воспитывай. Не мутить же ему с главредом Лерычем — это будет почти то же самое, что воспринимать как свидание органный концерт с тетей Элей. Не вариант вообще, даже подумать страшно. А для разного рода секси-тайма всегда есть тиндер и афтерпати.       — Тихо ты! — мама машет в его сторону тряпкой для рук. — Сейчас как сцепитесь с отцом языками, молчи уж.       — Нет, ну если так подумать, — не унимается Коля, — какая Кексику разница? Да и вам тоже! Может, у них такая любовь случится, как у этих ваших, Миро с Кармелитой! Зато не будет по всяким дворнягам бегать.       Кстати, о двортерьерах. Коля поглядывает на часы — до заветного вечера остается около двух. Пора бежать к своему. В прихожке, пока Коля обувает фиолетовое «непотребство из детсада», мама бубнит на него, что опять подначивал отца почем зря.       — Иди хоть, попрощайся!       — Прям в обуви? Может, пусть он выйдет.       — Коль, ну у него ж нога!       — Целых две! — Коля откидывает назад волосы, упавшие на лицо, обнимает маму и целует ее в щеку. — Пока, мам, я ушел. Звони, если что. Пап, пока! — кричит в гостиную, но попрощаться выходит, цокая когтями по ламинату, только одинокий Кексик.       Очевидно, Колю сглазила ревнивая подружка Кармелиты. Потому что прямо в такси ему внезапно звонит Лерыч и Коля по глупости, точнее, невнимательности принимает звонок, думая, что Лерыч захочет потом материальчик о концерте, так сказать, прямо с паркета. Но Лерыч, едва поздоровавшись, переходит сразу к сути:       — Коля! Ты проследил, чтобы Жан фотки обработал?       — Да, я проследил. Он при мне их обрабатывал полночи, потом еще видео для сайта сводил.       — Коль, — в динамике повисает молчание, а потом Лерыч говорит тихо и с такой интонацией, как будто кто-то умер: — Коль, у нас просос.       На ее языке это означает нечто очень плохое, случающееся примерно раз в тысячелетие. Да уж, давненько у Коли не было прососов.       — Жан трубку не берет.       — Он не слышит, наверное. Он на майские у родителей, там родственники какие-то из Армении приехали, что ли.       Коля-Коля, как обычно, даже в патовой ситуации пытается выгородить Жана. Потому что Жан, конечно, необязательный и дурак дураком, но талантливый, леблядь эта черная, что танцевальные видео для Коли делает, словно чувствует все их движения, что на фотосъемке крутые углы находит. А так по нему и не скажешь.       — Мне эти фото нужны вчера, понимаешь? Там Альбинка сидит доверстывает последние полосы, можешь приехать найти что-нибудь на его компе, я не знаю, из-под земли, из преисподней их достать?       — Хорошо, я поищу, — отвечает Коля, мысленно ставя крест на Рудике и их долгожданном органе. — Лер, а если не найду?       — А если не найдешь… придется тебе, Коля, писать обзор на новый ресторан. Материал есть, одна полоса под рекламу, три другие — интервью и рецепты от шефа. Договаривались на осень, ну что ж теперь, будет на июнь–июль. С Филатовым я сама поговорю, главное — сроки! Для интервью, слава Еревану, Жан мне его крупняки скинул. Тебе только текст порезать и отредачить, сделать там красиво. Все лежит на рабочей полке.       Ну точно всем табором цыган собрались где-то и навели порчу на бедного Колю. Само собой, в ход идет «план Б», потому что, даже зная пароль от учетки Жана, Коля не находит бэкапов ни в облаке, ни в расшаренной папке, ни в преисподней. Тут вообще только котел лично для Коли (и еще немного для Альбины, которой надо теперь переверстать четыре полосы под другую рубрику), за какие только грехи, пока непонятно. Господин отдыхающий фотограф трубки так и не берет… Коля решает оставить котел Жану, мысленно добавив к программе еще немного предварительных пыточных ласк. За редактурой пролетает почти все время, и в последний момент он хватается за смартфон, но куда же ему звонить? В филармонию? Будьте добры, мне Рудика. Какого Рудика? Рудольфа Элеоноровича. Он там такой один, вы его сразу узнаете.       В расстроенных чувствах Коля, решив проветрить голову, размяться да и банально сэкономить после разъездов на такси, возвращается из редакции пешком, когда на улицах уже непривычно тихо: половина жителей на дачах, остальная половина будто бы вымерла. Только во дворах слышатся типичные басы явно из тачек каких-то меломанов и изредка проезжающие мимо машины. Еще и дурацкий дождь противно моросит, от влажности волосы быстро намокают, и Коля надевает капюшон, чтобы не чувствовать себя последним петухом, уставшим, мокрым, вымотанным бесконечными гонками по городу.       Пикает ключом дверцу на воротах в арке, краем глаза выхватывая в темноте знакомую компанию из двух быдланов. Почему-то пацаны в этот раз тусят здесь, внутри, а не на лавочке — наверное, из-за дождя. Рудика, само собой, не видать. И не хватало еще на него сейчас нарваться. Коля привычно кивает парням, но один из них, который крупный и борзый, отлепляется от стены и подрезает Колю сбоку.       — Сигаретки не будет?       — Я не курю, говорил же, — устало выдыхает Коля, ибо достали уже.       Второй, помельче, выкидывает мелькающий красным огонек себе под ноги и приближается к Коле с другой стороны. Да чего он им сдался-то сегодня? Денег просить будут, что ли?       — Ты смотри, хахаль какой борзый. Слышь! — кричит мелкий громче. — Сюда иди, куда пошел!       — Стоять, на! — басит первый амбал и хватает Колю за рукав.       Коля вырывается, разворачивается и подныривает в просвет между ними, оказываясь спиной к решетке с электрическими воротами. Места много, но быдланы напирают с двух сторон, а сзади теперь тупик — нажать кнопку на стене рядом с калиткой и успеть выбежать — миссия невыполнимая.       — В чем проблема? — спрашивает Коля у амбала, видимо, он тут заводила.       — У нас ни в чем, это у тебя, бля, сейчас будет проблема. Ты че нормальным пацанам житуху портишь, а?       Амбал делает шаг вперед, но Коля назад не отходит, только принимает более устойчивую позу и разворачивается полубоком — как отец учил когда-то. В кулаке у него как раз зажата связка ключей — пригодится. У амбала на пальцах, сжатых в кулаке, перстень — угрожающе блестит в отблеске фонаря возле арки.       Значит, решили Коле за Рудика пояснить, понятно. Все-таки Коля заигрался, чутье подвело, и Рудик настучал своим шестеркам о том, как позорно краснел в присутствии соседа? Звучит неправдоподобно, но чем черт не шутит. А эти придурки явно настроены серьезно.       — Побазарить хотим с тобой, чтоб чужое не трогал. Пацана нашего нахуя разукрасил?       — С чего вы взяли, что я что-то трогал? — не въезжает Коля. После тяжелого дня голова еле-еле соображает.       — В смысле?! — заводится амбал. — Хочешь сказать, Элька к тебе сама пришла?       — Да не приходила она ко мне! Мы только во дворе и виделись.       — Тогда какого хуя ты у нее дома забыл?       Этот разговор уже порядком подбешивает. Во-первых, какого-то хрена амбал так неуважительно называет тетю Элю Элькой, а во-вторых…       — А твое какое дело, что я у нее забыл? Тебя не спросил.       — Да ты, сука, попизди мне тут еще!       Первый удар попадает Коле в плечо — он снова успевает увернуться, но не полностью, мелкий поджимает сбоку. Отпихнув мелкого так, что тот шлепается спиной о стену арки, Коля снова меняет стойку и переключается на амбала. Нужен один точный удар, желательно в ухо или челюсть. Этот не слишком поворотлив, но кулаки у него тяжелые и бычится как бешеный, выбрасывает руки одну за другой — только и успевай отклоняться. Один раз Коля попадает ему в скулу, но тут же получает по предплечью, а сзади на него неожиданно наваливается коротышка.       — Держи его, Кривой, ща подправим ему и еблет, и все остальное, — сплевывает он Коле под ноги и цедит: — Так, что ты даже дрочить на Эльку не сможешь, пидрила ебаная!       — Ты тупой дегенерат, да чтобы я на тетю Элю дрочил, у тебя с головой все в порядке, нет?! — рычит выбешенный Коля, но борзый его уже не слышит и спустя секунду бьет прямо Коле в грудь, вызывая судорожный хрип. Он припадает на колено, но из последних сил отталкивается от земли, почти сбросив со спины второго, но на него тут же наваливаются снова.       А затем происходит нечто странное. Свист, окрик — при чем тут шмели? — ровно в тот момент, когда Коля получает второй удар под ребра, и вдруг что-то молниеносно сшибает амбала, встряхивая тяжелую тушку ударом об электрические ворота. Колин захватчик отвлекается, и этого хватает, чтобы вывернуться из-под его рук и снова отпихнуть, на этот раз двинув по ногам так, что мелкий валится на асфальт. Коля дает ему легкого пинка по почкам, чтобы не думал вставать, а сам завороженно наблюдает, как сбоку внезапно появившийся Рудик уделывает тело в два раза крупнее себя. В какой-то момент Коля даже хочет помочь, когда амбал зажимает Рудика в угол, но Рудик дерется так отчаянно, буквально молотя кулаками по телу, уже теперь сползающему по стене, выкрикивая при этом удивительно подходящее ситуации «Успокойся, сукашмельнахуйблядь!». Упокоив здоровяка, замирает, уперев руки в колени, чтобы отдышаться, а потом поднимает глаза на Колю.       И в этих глазах, ожидая увидеть ненависть и намерение убить за невыполненное обещание, Коля ловит совсем другую гамму эмоций. Беспокойство. Отчаяние. И какую-то почти детскую искренность, если подобное вообще применимо к Рудику. А еще нос — живописнее, чем до этого, с красной ссадиной на всю ширину переносицы. И Коля, сам не понимая зачем, хватает Рудика за предплечье и тащит прочь из чертовой арки, на свет.       — К тебе или ко мне?       Вопрос, уместный в клубе или после вечеринки в тесной прихожей чьей-то квартиры, где пытаешься найти свою обувь и еще достаточно трезв, чтобы флиртовать и бороться с желанием прилечь на полочку рядом с полинявшими мокасинами. С Рудиком Коля стоит под фонарем недалеко от подъезда. Здесь, в пятне света, они рассматривают, как два школьника после стычки, последствия драки: у ценителя нательной росписи, конечно, все более плачевно — царапина на переносице, оставшаяся от перстня этого «Шмеля», рассеченная губа, которую он обеспокоенно трогает языком, и утром явно расплещется синева под глазом. Шмель, здоровый, как бычара, когда руками размахивал, не видел, куда машет, потому Рудику досталось больше, Коля же отделался болезненным ударом в «солнышко», тычком под ребра и ссадиной на скуле. Это ему сообщает Рудик, когда они доходят до фонаря:       — Нормально все с мордой у тебя, не ссы. Или зеркальце дать?       — А ты с собой носишь? — фыркает Коля, все еще не успокоившийся после незапланированной встречи. — Или, вон, у этой оторвешь?       Рудик косится на припаркованную у бордюра «хонду», хмурится еще больше, хотя уже вроде некуда:       — Хули ты выебываешься? Я откуда знал, что ты там шароебиться будешь в это время? Мы с тобой, так-то, еще за мамку мою не перетерли. Динамо, блядь. Наобещал и слился, как…       — Я не мог предупредить! — не выдерживая и переходя на тон выше, произносит Коля. — Ни теть-Эли, ни твоего номера не знаю! Я сам не собирался торчать на работе до ночи, а потом еще и с твоими орками раскланиваться. Из каких шахт Сарумана вы все вылезли?       — Че? Ты щас…       Что именно «щас» Коля так и не узнает — фонарь гаснет, а вместе с ним все освещение двора и площадки перед подъездом, а также окна дома и соседних. Рудик сплевывает сквозь зубы, закидывает назад голову, точно собираясь от души выругаться, но ограничивается обычным «блядь» и сигаретой.       — Опять кто-то весь квартал йобом токнул. Часа на два как пить дать.       — Ну что, может, все-таки к тебе?— спрашивает Коля, с удовлетворением начинающего садиста наблюдая, как Рудик моргает и давится дымом.       — В смысле?       — Фейс тебе залепим. Спасителю. У тебя костяшки сбиты, сам не налепишь, как положено. И мне руки помыть надо и перед теть Элей извиниться за сегодня, если она не спит еще.       — Тогда двинули.       Рудик выбрасывает окурок в урну у подъезда, затем входит, а Коля — следом, но слишком резко, налетая на него со спины:       — Да ё! Я теперь понял, почему ты Рудольф. Мне на твой красный нос ориентироваться или, может, все-таки фонарик включишь?       Рудик, судя по шагам, на миг приостанавливается.       — Я тебя щас с лестницы скину, если не заглохнешь, — пыхтит в ответ, правда, совсем беззлобно, все равно достает телефон и врубает подсветку.       Хмыкнув, Коля перестает держаться за перила и поднимается быстрее. Хохлома-убийца все больше и больше напоминает ему добермана, которого он однажды видел на рождественском фотосете — псина, точно сошедшая с иллюстраций к историям о животных-людоедах, сидела в жилетке с красными помпонами и ободке с оленьими рожками под крашеной пластиковой ёлкой. В глазах ее плескалось «Я сожру твои почки на ужин с прованскими травами и красным перцем», в то время как Жан почти напрудил в свои новенькие джоггеры от умиления.       — Какой хороший мальчик! — сюсюкал он псине, пока настраивали свет и отражатели. — Какая сладенькая булочка!       — Это булочка, которая отгрызет тебе половину лица, если ты так и будешь наклоняться, — сказал Коля. — Лучше не мелькай перед ней.       — Да ладно, я же…       Псина резко мотнула головой, и Жан отдернул руку, заинтересовавшись вдруг елкой и бутафорскими подарками под ней.       Рудик сейчас — один в один как эта псина. Рычит себе что-то, пока они поднимаются, но как только дверь откроет мама Рудика, тот превратится в хорошего мальчика в жилетке с помпонами. Коле с каждым разом все больше нравится присутствовать на трансформации разудалой хохломы в покладистый гжель.       Именно это и происходит, когда Рудик стучит в дверь и на пороге появляется обеспокоенная тетя Эля со свечкой в руках, словно готовая принимать чистосердечную исповедь от обоих.       — Здравствуйте! — кивает Коля. После адски тяжелого дня он искренне рад видеть тетю Элю не расстроенной, а вполне довольной. — Вы меня извините, на работе форс-мажор, вынужденно задержался. Надеюсь, вам понравилось?       — Коленька! А я уж думала, случилось что! Еще и этот, — показывает она глазами на сына, — как пришел, переоделся и сразу убежал куда-то. Ты где шлялся два часа? Дождь, гроза, электричество!       Искра, буря, безумие. Коля решает не рассказывать ни о позорном чэ-пэ со сбежавшим Кексиком, ни о драке в подворотне. Тем временем Рудик смиренно принимает нагоняй от матери, особо не обращая внимания на ее нравоучения, но и не возражая, поэтому тетя Эля быстро переключается обратно на Колю:       — Жаль, что вы на концерт не попали! Чудесный орган, мы с Рудиком всю дорогу потом обсуждали, как ре-мажор Вивальди для гитары и органа, — она хихикает, — органично звучит!       — Мам, это все, конечно, здорово, но где у нас аптечка? — Рудик прерывает теть-Элины восторги филармонией, почти на ощупь роясь в пенале прихожки. — Я нос… поцарапал. В темноте наеб…       — Упал, — подсказывает Коля, помня о правилах локального роскомнадзора, который ввел ограничения на брань задолго до того, как Рудик, наверное, закончил школу. — Встретились у подъезда, поговорили, вот я решил к вам зайти, извиниться. А он в подъезде ящики почтовые протаранил — споткнулся, когда заходили.       — Аптечка в моей комнате, у зеркала, — произносит тетя Эля, и по ее голосу становится ясно, что в историю с лестницей она не совсем верит, зная своего сынулю и заранее осуждая за то, что заставил врать Колю. — Сами найдете или…       — Сами, — бросает Рудик. — А ты лучше кофе наболтай. Пожалуйста.       Теть Эля кивает и тянется за спичками — спасибо, что плита газовая. Пока Коля моет руки, закатав рукава толстовки, Рудик с отрешенным видом светит ему мобильником, стоя рядом, но теряет всю невозмутимость, замечая, как он рассматривает крючки в форме уточек над раковиной.       — Мамка попросила купить, старые отвалились, — объясняет он, и Коля уверен, что если бы горел свет, то на Рудике можно было бы увидеть все оттенки красного, модного в этом сезоне, согласно институту цвета Pantone.       — Были только эти в магазе.       — Нет ничего ужасного в том, что тебе понравились именно эти. — Коля вешает полотенце обратно. — Но я бы выбрал дельфинов.       — Не было дельфинов. Были только ёбла утиные, понял?       — Понял, понял, не заводись.       В спальню тети Эли заходить немного неловко, и Коля заглядывает в нее, как в будуар известной персоны, куда его пригласили по знакомству. Комната действительно напоминает гримерку этой самой персоны — свет от фонарика телефона выхватывает стоящие у стены манекены, задрапированные тканью, картины — натюрморты и собаки, вазы, абажур с бахромой. Кровать Коля обходит, стараясь не слишком пристально рассматривать гору гобеленовых подушек с кисточками на уголках, садится на сдвинутую к центру спальни банкетку и ждет, пока Рудик, высыпав содержимое коробки с лекарствами, отыщет среди тампонов пластыри.       — Твоя мама шьет? — интересуется он, оглядываясь на манекены. Где-то тут же наверняка стоит столик со швейной машинкой.       — Она в театре драмы работает, — словно нехотя, после паузы отвечает Рудик. — Костюмы клепает, декорации, иногда на заказ шьет… Зеленкой хуйнуть или йодом? А, стопэ, есть хлоргексидин. На, только без резких движений.       Коля, забирая у него ватные диски, вытряхнутые в общую кучу с таблетками, пузырек и упаковку пластырей, хмыкает:       — Ага, поучи меня еще это делать.       Рудик опускается на банкетку и застывает истуканом, точно ему сейчас не вавку смажут, а аппендикс наживую вырежут. Смачивая диски, Коля прикидывает, с какой стороны подступиться — спереди зайти или сбоку, но банкетка маленькая, вдвоем не развернуться. После махача границы между ним и Рудиком как-то немного стерлись — осталось только вместе поблевать после пьянки, чтоб уж наверняка, — и Коля совсем по-наглому раздвигает его колени своим, чтоб встать удобнее:       — Подними. Лицо, говорю, подними.       Рудик задерживает дыхание, когда Коля аккуратно касается пальцами его носа. Аккуратно сразу по нескольким причинам: во-первых, потому что иначе не умеет, когда дело доходит до такого, — на сколько ушибов, растяжек, синяков и ссадин он насмотрелся в зале? — а во-вторых, если Рудику станет сильно больно, то Рудик может нечаянно тоже сильно рукой махнуть, в духе своего товарища. А Коле этого сейчас, после всех приключений, совсем не надо.       — Ты чего меня защищать-то полез сразу? — спрашивает Коля, на автомате обрабатывая все видимые повреждения Рудикового фейса.       — Потому что объяснять дольше было бы, — почему-то полушепотом говорит Рудик. — Я бы пока объяснял, что мы ошиблись, тебе бы уже больничный оформили с трех ударов. Ты бы не встал.       — Уверен?       — Ну да, если человек встает после падения — это не физика, это характер. Типа. Только это не случай со Шмелем.       Рудик дергается, когда Коля надавливает на переносицу, приклеивая пластырь, но вместе с этим почти перестает дышать, потому что их лица совсем близко, так близко, что Коле самому на миг становится не по себе от этого знакомого ощущения, будто что-то тут не так. То есть, как раз понятно, что и почему Рудик, такой весь четкий пацан и дворовой авторитет, боится сейчас шевельнуться и говорит шепотом, только для Коли это все и весело, и странно, и любопытно одновременно. И Коле хочется задирать его больше, может, даже выбесить, но торшер врубается так неожиданно, что Рудик не успевает прогнать с лица выражение полного восхищения происходящим. Коля даже теряется на секунду, замерев с наполовину открытым новым пластырем.       — На, руки ты себе и сам залепишь, не так там все печально, насколько я могу судить, — произносит он, отступая назад и щурясь на приглушенный желтый свет.       — Это без вопросов, — преувеличенно бодро подхватывает Рудик, абы как нашлепывая белую заплатку на сбитые костяшки.       Он краснеет всегда только щеками, как с морозной улицы, и Коля находит это забавным. Интересно, только при нем, при Коле, или это его характерная особенность?       — И как тебе, понравилось? — спрашивает Коля, улыбаясь и добавляя не сразу, чтобы Рудик успел покраснеть и ушами тоже: — Я вот хотел попасть на выступление итальянского коллектива. Жаль, что не успел.       — Фигня ваши итальянцы, — Рудик сгребает лекарства обратно в коробку. — И орган ваш фигня. Как в трубу кто-то на одном конце дует, и не факт, что ртом, а мы типа на другом конце восхищаемся. — Потом смотрит на Колю серьезно и протягивает свой телефон: — На, номер свой вбей. Мне теперь будешь набирать, все порешаем. Я всегда на связи.       Коля с полуулыбкой укротителя располосованных тигров вносит в список контактов свой и тут же скидывает себе дозвон.       — Лучше б на скрипке попиликали. Паганини, вон, и на одной струне выдавал концерты, — ворчит Рудик, забирая свой смарт обратно, и Коля собирается спросить, откуда у Рудика такие глубокие познания о творческой биографии Паганини, но потом вспоминает, что тот и сам на гитаре выдает совершенно неожиданные вещи. Может, в музыкалку ходил и шифруется так же, как с бальными танцами. Надо будет этот вопрос проработать — Коля с детства интересуется всем, что не соответствует ожиданиям.