Боевой абибас

      И раньше, бывало, получалось так, что отхватывал люлей тот, кто не должен был. В прошлом году случайно отпиздили Вялого вместо Дениса — они одного телосложения и оба кепки носят — в темноте перепутали. А еще пару лет назад отпинали Саню вместо Таракана — об этом, правда, никто не пожалел, потому что те оба были торчки, а нариков, шарахающихся по кустам в темноте, Рудик и Ко не терпят.       Перед запланированной встречей Рудик предупредил, что участвовать не будет:       — Я нейтральная сторона. Никитоса не осуждаю, но и Элькиного ебаря не поддерживаю. Постою на стреме и посмотрю, чтоб вы там не перетрудились.       — Базара ноль, — согласился Шмель, и они двинули всей компанией закрывать долбаный Никитин «гештальт», как сказала бы мамка. Самое ржачное, что в какой-то момент Никитос слился отлить, но, видимо, пересрался там заодно немного, так что Шмель с Кривым решили продолжить терапию вдвоем — помахаться им приспичило.       И хотя настроение у Рудика было самое что ни на есть паршивое, его кулаки почему-то не чесались. Даже как-то, наоборот, этого всего не хотелось, хотелось включить дома втихаря какие-нибудь «Три метра над уровнем неба» про любовь пацана к недостойной женщине и забыть про сегодняшний день. Нет, конечно, мамка зарядилась эмоциями на полгода вперед, а вот Рудик пережил за вечер не одну унизительную ситуацию. Во-первых, его кинул Коля. Во-вторых, места оказались во втором ряду, и поспать не вышло, даже в наушниках. В-третьих, когда он выходил после концерта, женщина бальзаковского возраста очень недвусмысленно пощупала его правое полужопие. Обернувшись, Рудик увидел только торжествующую улыбку этой мадам в меховой горжетке будто из песен Вертинского, представил, как пошло смотрятся ее длинные красные ногти на его заднице, и ничего не стал говорить. В конце концов, пусть порадуется без повода.       На Колю у него, пока мать делилась впечатлениями, злость сошла на нет, зато появилась почти обида. Будто обещали Снегурочку на Новый Год, но на утренник пришла учительница начальных классов, Надежда Константиновна, которую выдавали монобровь и усы. Смотря на нее, маленький Рудик боялся, что у мамы вырастут такие же, и скрупулезно проверял гладкость кожи под ее носом в течение не одной недели, пока страх мамкиных усов не сменился страхом собственных, потому что такое как раз и случилось, когда Рудик в четырнадцать нашел на подбородке первый волос. С тех пор он их так люто ненавидит, что приходится бриться каждый день (иногда и мотню пониже подбородка убирать), а еще мазаться мамкиными бальзамами для губ и масочками-хуясочками под страхом превратиться в усатого мужика в костюме снежной бабы или зашоренного картавого ботана с музыкалки.       Стоя у арки и опираясь плечом о стену с облупившейся штукатуркой, Рудик, проведя это сравнение со Снегуркой, вспоминал усы Надежды Константиновны и пытался понять, почему они так поразили его детское воображение. Так и не вспомнил, к тому же, в самой арке уже происходил диалог Шмеля с предполагаемым Элькиным хахалем. Шмель гудел, Кривой громко сплевывал — когда нервничает, всегда плюется, как верблюдина. Дело набирало обороты, и Рудик прислушивался, неспешно докуривая, но когда раздался Колин голос, внутри у него все замерло и провалилось к ебеням, как в черную дыру. Пилотку на друга променял — сказал бы Шмель, если б Коля был девчонкой. И хотя пилотки у Коли явно не наблюдалось, если только она не досталась ему по наследству от военнослужащей бабули, Шмель все равно обидится на то, что Рудик его осадил не на одних словах. Но в тот момент Рудик не думал мозгами — знал лишь, что Шмеля надо остановить, пока он вкрай не разогнался.       После драки, подходя к фонарю, Рудик быстрым, придирчивым взглядом окинул Колину физиономию, убедился, что она в порядке, и только потом потрогал языком свою губу и поднес к глазам руку со сбитыми костяшками.       Там, во дворе, он еще не понял толком, что произошло, а вот сейчас, когда они вдвоем с Колей оказываются на кухне, очень даже понимает. Мамка, сунув Рудику распечатанную пачку с модной, на фруктозе, яблочной пастилой, убегает в комнату болтать с подружкой, а Рудик, щурясь на красивое зеленое яблоко на упаковке и скукоженное, трудноопределимого цвета нечто внутри, думает, пробовать ее или передать право первой дегустации Коле.       — Она вкусная, — говорит тот, видя его сомнения. — Просто натуральная. Натуральнее, чем… много чего. Из сладкого, я имею в виду.       Рудика перекашивает от кислой пастилы, поэтому на этот полуподъеб он не реагирует с должным удивлением. Коля сегодня какой-то очень странный, так что Рудик готов к любым шуточкам про балет и уже придумал пару ответных подколов — про еблет, само собой. Но это не спасает его от неловкости, когда сосед, которому надоело рассматривать коллекцию мамкиных прихваток, переводит взгляд на него. Хочется отгородиться кружкой или вжать голову в плечи, но Рудик наоборот их расправляет, кладет локти на стол и смотрит на Колю в упор. Тот хмыкает и спрашивает:       — Так с кем меня перепутали?       — Да так, с шепушилой одним, который за своей бабой не следит.       — За Элькой? И что теперь, ты потерял членство в клубе неанонимных гопников? Городу нужен новый герой?       Пастилу Коля жует и не морщится — такой, наверное, и лимон целиком сожрет и не подавится.       — Разберемся завтра, — отвечает Рудик, понимая, что снова пялится на его губы. Как будто специально, Коля неторопливо пропихивает кусочек себе в рот, не сводя глаз с разбитого носа Рудика. Потом протягивает ему половинку, и Рудик уже почти готов жрать пастилу у Коли с рук, но очень вовремя чешется нос, выдергивая обратно в реальность. Рудик все же берет пастилу, закидывает в рот целиком, морщится от всего сразу, причмокивая, когда рот наполняется слюной, и добавляет: — Перебесятся, и перетрем по-нормальному.       Коля пожимает плечами, затем смотрит на часы, спохватываясь: время позднее, а ему утром на работу. Проводив его до двери, Рудик решает:       — С тобой пойду, подымлю малёк.       Повод, конечно. Чтобы еще немного растянуть этот вечер. Спецом поднимается с ним выше, к окну между шестым и седьмым — в надежде, что Коля задержится там хоть на одну тягу. Хоть минуту еще перед сном рядом постоять, повтыкать в охуенно-голубые, как собственная жиза, глаза. На площадке между этажами Рудик садится на подоконник, закуривает, прихватывая фильтр губами, и шипит привычное «блядь», потому что губа болит — и не только она. И вдруг Коля, как волшебная фея, исполняющая заветные желания, приближается на не совсем уютное, нарушающее — охуеть, да? — личное пространство расстояние и вглядывается в его лицо, особенно в место будущего фингала — а он будет, судя по ощущениям. Утром точно.       — Пластырь, как придешь, поменяй, олень красноносый, — говорит Коля, но Рудик не слушает.       Рудик чувствует, как Колина ладонь, накрыв его колено, плавно, обнимающим движением ползет вверх, и у Рудика все, что ниже пояса, вместе с ногами превращается в мамкину пастилу, которая начала подтаивать в тепле. У Рудика сердце бьется почти там, куда добирается Колина рука. У Рудика почти инфаркт.       Хлопает подъездная дверь, Коля произносит быстро где-то совсем возле уха:       — Только больше ничем не мажь, пусть подсохнет. — И взлетает по ступенькам вверх до того, как Рудик отвечает хрипло:       — Ага.       И вот Коля уже давно в своей семьдесят четвертой, а Рудик так и сидит, забыв о сигарете, с потерянной ухмылкой на морде лица. Осознание произошедшего опять приходит позже. Теперь точно пизда ему. Там давно уже все подсыхает, полгода как пить дать. В подтверждение в окно врезается дождь, до этого противно карауливший, когда же у Рудика проклюнется первое защемление чуть повыше пупка, там, где диафрагма. Он закашливается дымом, забычковывает сижку и еще с полминуты вглядывается в черноту за стеклом, наблюдая, как маленькие капельки уебывают друг от друга, почти что играя в «догони меня, кирпич», только без кирпича. Все кирпичи сейчас у Рудика на душе, такие здоровые, аж дышать тяжело. Стекло приятно холодит лоб, и Рудик закрывает глаза, прислушиваясь к раскатам грома, сжимает кулаки, игнорируя натянувшийся на костяшках пластырь — мог бы! Но не стал, боялся. В одной руке сижка была, а другая рука онемела и отвалилась, спрыгнула с балкона и потерялась в кустах сирени, превратилась в мармелад, а еще боялась запачкать Колину серую толстовку. Когда еще будет такой шанс, думает Рудик, едва не добавляя на стекло парочку лишних капель. Затем заставляет себя встать, намотать сопли на кулак и вернуться в хату. В принципе, все не так уж и плохо, не привыкать. А с остальным он разберется.       Весь следующий день, последний выходной на неделе, льет так обильно, ведрами и тазами, что даже сквозь закрытые окна просачивается запах влажной майской, едва тронутой солнцем зелени.       Мамка уже полдня опять что-то строчит на заказ своей подружайке, а Рудик занимается восхитительным нихуэ: торчит за ноутом, разучивает табы, пытается не думать о соседях сверху и о них же потом снизу — в его идеальной вселенной. Но в суровой реальности ласковое «радость моя» звучит снова от мамки, как и все двадцать шесть лет до этого:       — Сын! Сбегай, пожалуйста, в аптеку, от головы что-нибудь… — Она выходит из комнаты с пустой коробочкой нурофена в руках, недовольно осматривает лицо Рудика с фингалом и качает головой: — И где же у нас в подъезде такие почтовые ящики в форме чьих-то кулаков, а?       — Ну мам!       — Не нумамкай. Большой мальчик уже, должен сознавать ответственность за то, что делаешь и с кем! На вот, купи мне болеутоляющее, всю пачку слопал!       Рудик, вот уже лет восемь точно прекрасно сознавая ответственность за то, что и с кем делать, все же покорно встает с дивана и тащится натягивать свои адики и куртку, хватает ключи, кошелек, мамкин зонт, — своего-то нет, но мокрой псиной быть неохота — и, покряхтывая, идет не как обычно пешком с лестницы, а к лифту. Крепатура и ушибы после драки дают о себе знать. На лице у него все не слишком плохо: глаз не отек, только сбоку, ближе к виску, расцвело пятнышко, беспокоящее разве что мамку да дневной дозор на лавках у подъезда, нос элегантно залеплен пластырем и Колиными рученьками. Он пластырь с вечера так и не трогал, лелеял, чуть поддевал с краю, задумавшись, а потом опоминался и приглаживал обратно, морщась от боли. Выходить в таком виде Рудику нисколько не стыдно. Стыдно, когда на кортах сидишь, а штаны сползли и жопу видать, — в таком случае полагается туда пальцем ткнуть или предложить бутылку. Харкнуть тоже можно, если поугарать охота. Стыдно любить, как пахнет на майских сирень, а не разлитое на лавке «Арсенальное». Стыдно в одиночку дома смотреть бабское кино, а на вписке зевать на середине убойной сцены, где лысый мужик устраивает махач с другими на крыше поезда. Стыдно не хотеть переключать радио в машине, когда на «Ретро-фм» играет фламенко душевный Армик, а пацаны настойчиво просят «Бутырку». Хотя в таких случаях Рудик находится сразу, вспоминая «отчаянный» фильмец с Антонио Бандерасом и убеждая их, что это своего рода «шансон», то есть «кансьон». А вот выходить в разгар дня с разбитым еблом не стыдно — ни капельки.       Рудик делает морду кирпичом еще в лифте, вот только она сама разъезжается в усмешке, когда на пятом в кабинку заходит прищуренная в улыбке радостная физиономия нового соседа.       — О! Гитаристам респектище!       Казбек? Киргиз? Калмык! Жмет руку Рудику и останавливает взгляд на переносице, а потом его брови по форме становятся вообще как черные кабельные скобы.       — Это че, получается, он троих, что ли, отпиздил?       — Кто? — не врубается Рудик.       — Да высокий пацан! Я, это, иду вчера с магазина — свет-то вырубили, хорошо, хоть в «кругляке» рядом свечки продают. Смотрю, ваши двое в арке отдыхают, а третий, Никитос, который с фингалом, прямо под дождем, мокрый весь, злой, орет на другого пацана и руками машет вот так! — Калмык принимается размахивать граблями в узкой кабинке, задевает локтем стенку, лифт дергается, и Рудику приходится вмешаться:       — Да я понял, успокойся. Лифт не шатай, у нас тут не аттракцион. Че, говоришь, Никитос все же с Элькиным хахалем махался?       — Ага, — кивает Калмык. — Тот такой с виду дрищеватый, а троих, значит, уложил! Я вот тоже кмс, по плаванию только, но даже так не смогу.       — И на чем разошлись потом, не знаешь?       — Бабка какая-то разоралась, типа «милицию» вызовет, ну они и свалили. Я Шмеля до его подъезда довел, Кривой с Никитосом за дрищом побежали, дальше не знаю.       Выпихиваясь из лифта, а потом и из подъезда, Калмык чешет впереди и трещит без умолку, но Рудику это даже в тему — меньше мозг напрягать. Пусть народное радио вещает, пацанчик вроде нормальный. Сам вставляет только замечание, что они попутали слегка, и вначале своим же, в частности, Шмелю, досталось от Рудика за досадный проеб и чуть было не покалеченного соседа, который там вообще мимо проходил.       — А, это красавчик который! — смеется, щурясь, Калмык. — Видал его тоже сегодня! У меня сеструха по нему знаешь, как сохнет? Только говорит, не по девчонкам он вроде бы, пацана какого-то пару раз приводил, а на Новый год, когда салюты пускали, она вообще типа видела в окне, как они там ну, это самое, ты прикинь!       Рудик, охреневая, давится дымом, а тот понимающе стучит его по спине и продолжает:       — Ну бить его за такое, даже по ошибке, конечно, неправильно, да и Даринка у меня навыдумывать любит…       И пока Рудик пытается откашляться, наблюдая, как дождь прибивает к земле проклюнувшиеся тюльпаны — такие красивые, свежие и безобидные на вид, что хочется сожрать — Калмык все трещит о махаче и о своем кореше ебанате-тоже-в-татухах, который, чуть что, подобный пропиздон за одну неверную только мысль в адрес своего парня легко может устроить, что как-то раз чуть с балкона другана не выкинул за нехорошие слова, а самого Калмыка еще целый год потом взглядом песочил, пока не убедился, что тот безопасный. Потом добавляет, что геи тоже люди, и нечего до них лишний раз докапываться, они и сами похлеще навалять могут.       — Стой, что ты сказал?       — Я говорю, он в качалку ходит, так что его лучше не злить. Мы с Тохой уже привыкли, но кто не знает, может нарваться. У него лицо прям вот как у тебя сейчас. Кстати, пластырь бы поменять, он потемнел весь. А Рудик — это как Родион или Рудольф?       Это как «я разобью тебе еблище, если ты меня так назовешь», хочет ответить Рудик, но прикусывает язык, решая не быковать по фигне.       — Рудольф.       — Калмуханбет! — Улыбаясь шире прежнего, Калмык показывает студак. — Так что для местных проще Калмык.       — Ясно, — кивает Рудик. — А у меня мамка с фантазией и загоном по театру оперы и балета, короче.       — О! Нуриев!       — Ты-то откуда в курсах?! — удивленно усмехается он широким познаниям Калмыка.       — Та я как-то раз в Казани был, там такие эчпочмаки!* Вот приехал, подсел че-то! Сто раз уже пожалел, что не в кулинарку поступал. Похимичить уж больно люблю.       Рудик хочет еще спросить про Колю и этих странных геев — и говорить-то такое вслух как-то непривычно! — в друзьях Калмыка, но в этот момент из пелены моросящего дождя выплывает знакомый фейс другого соседа.       — Здравствуйте, ребята! — Игорь Владимирович деловито жмет обоим руки и как обычно стреляет у Рудика сигаретку, хоть сам вроде бы и не курит. — Погодка сегодня, однако.       Под козырьком места становится мало, Рудик открывает зонт и вышагивает в дождь. Калмык натягивает капюшон, продолжая радиовещание уже для нового слушателя, пересказывая ту же историю о драке, но с новыми подробностями, на что Игорь Владимирович почему-то вместо осуждения пацанских разборок громко ржет, перекрывая шум машин, шуршащих вдалеке по мокрому асфальту.       — И не говори, все беды от женщин! — добавляет он, а Рудик держится, чтобы не вставить замечание, что не от них одних. — Кстати, Рудик! — хлопает его по плечу, вырывая из раздумий о том, какого вообще хера Коля терся или сосался с кем-то на Новый год и было ли это на самом деле. — Поговорить с тобой все хочу, да никак не пересечемся. Ты извини меня, если отвлекаю… Прости! Скажи, пожалуйста, твоя мама какие конфеты предпочитает?       — Она конфеты не жрет. У нее детокс.       Рудик выкидывает окурок и останавливает взгляд на мамкином ухажере.       — А… Я понял. — У Игоря Владимировича настолько растерянный фейс, что аж смешно. Потом он переводит взгляд на цветастую, в мелких бутонах, подкладку черного снаружи зонта, разглядывает его пару мгновений, и Рудик готов поклясться, что уловил у соседа во взгляде вспышку какой-то идеи.       — А цветы, цветы какие любит?!       — О, цветы девчонкам дарить, конечно, круто, но они ж завянут! — встревает Калмык.       — Розы любит. И у нее не завянут, — усмехается Рудик. — Комнатные. Мелкие, которые на горшках сидят, всякие там Корданы, Колибри, Бигуди.       — Ага, — кивает Игорь Владимирович, строча за Рудиком заметку в смартфоне. — Это хорошие?       — Да кто их знает, розы и розы. Цветут и пахнут, че еще надо-то? — уже нервничая, отвечает Рудик, а потом добавляет: — Хотите мамку порадовать? Купите ей «Огненную принцессу».       Только хрен вы ее где найдете, хочется добавить, но Рудик молчит, расплываясь вдруг в улыбке. Вот если найдет — тогда разговор будет серьезный.       — Еще можно дирижабль подарить, — встревает Калмык, и Рудика вдруг совсем пробивает на нервное ха-ха:       — Какой, нахрен, дирижабль?       — Типа сурпрайз будет, знаешь, какая штука крутая! Лампа такая залипательная. Там внутри глицерин и смесь алканов, при невысоких температурах она нагревается, становится легче и поднимается, туда-сюда. — Он опять смешно размахивает руками.       — Чё, умный больно?       — Почему умный, это просто коллоидная химия!       — Ну точно, — фыркает Рудик. — Конечно. Ты химик, что ли?       — Ну!       — А у меня в детстве такая была, — встревает теперь Игорь Владимирович. — Помню, зажгу ее и лежу смотрю, как пузырьки перекатываются, пока не усну.       Радостный Калмык почти кричит в ответ:       — Во-от! И друган у меня теперь, как ему подарили, залипает. Запоминающиеся вещи надо дарить. А вообще, лучше сразу кольцо на палец, как Тоха, ну там, правда, без вариантов уже было, — смеется Калмык так, что его мокрое от дождя лицо становится похоже на намазанный маслом блин с детской картинки про Масленицу.       Игорь Владимирович начинает что-то еще о билетах в дом кино, но Рудик стопорит его, предлагая сначала достать «Принцессу» мамке на радость, а уж потом видно будет.       — Так, все, погнал я! — и, попрощавшись с соседями, Рудик почти сразу и сам приходит к той же мысли — достать прэнцэсску теперь надо любой ценой.       В аптеке, помимо заказанного мамкой обезбола, за неимением обычных Рудику втюхивают детские пластыри в яркой коробке, ведь супер-крутые для мозолей за миллион деревянных на нос не налепишь. Да и пофигу, день почти кончился, а утром на объекте в респираторе и тем более без разницы будет. На обратном пути, раздумывая, какой наклеивать — голубой или желтый, Рудик у самых дверей в подъезд сталкивается с Колей, копающимся в напоясной сумке в поисках ключа. Рудик складывает зонт и невозмутимо протягивает руку к домофону, нарушая Колино личное пространство — во как, видал, не один ты, сосед, так можешь! — но нос, несмотря на ушиб, выхватывает из пробирающей весенней сырости уже знакомый одеколон, и когда Коля оборачивается, все равно случается тот самый нежданчик для сердца, из-за чего Рудик забывает поздороваться.       — Привет, — улыбается Коля. — Как твое здоровье?       — Как-как, — бубнит в ответ Рудик, протискиваясь вслед за соседом, — как всем хуй, так мне два!       — Болит?       — Ага! Может, ты мне туда еще подуешь?       Коля, нажав кнопку вызова лифта, замирает, в недоумении уставившись прямо на Рудика. И только тогда до него допирает, какую ересь сморозил. Лучше бы вообще сегодня Колю не встречал. И не только сегодня. Лучше бы сесть в машину времени и откатиться на полгода назад, поймать Рудика-долбоебушка, залипшего на новом соседе в первый же день, и как следует отмудохать. Чтоб вообще даже носом в его сторону не смотрел, не то что всем остальным. Да только изменит ли это сей факт, что Рудика уже просто по умолчанию подбешивает Колино спокойствие и какая-то гребаная снисходительность, как будто тут не серьезные пацаны с вопросами, а средняя группа, которой пора на горшок перед тихим часом. И ладно бы этот патлатый с бабами терся, но нет же! То мопса своего дольчегабанового притащит, то перед окнами перфомансы устраивает, да нахуя он вообще существует в этой вселенной?!       — Кажется, мы не едем… — бормочет тем временем Коля, возвращая Рудика в кабинку лифта, куда он зашел за патлатым чисто на автопилоте.       — Бля… Говорил же этому коню алтайскому не играть в «я твой лифт шатал». Жди теперь, ща прочухается минут через пять.       — А если надолго? У меня дела, вообще-то! — недовольно вздыхает Коля, рассматривая панель с горелыми кнопками в поисках колокольчика.       — Ну тогда будем надеяться, дядя Петя сегодня откýпорил не больше чекушки.       — Откýпорил?       — Открутил, распечатал, открыл, короче. Чё не так-то?       — Все так, — улыбается Коля, фирменным, но естественным движением заправляя волосы за ухо. — Просто удивлен, что ты ударение правильно поставил.       — А че там сложного. У меня методика есть, со школы ещё. Аппликация*, что ли. Берёшь слово и хуй к нему приделываешь, короче, — объясняет Рудик, пытаясь подобрать живописный пример. — Типа откупорить — отхуюпорить. Слышь, куда ударение падает? С хуями все всегда сразу понятно.       В ответ Рудик получает почему-то не ожидаемый подъеб, а внезапный искренний смешок, в Колином исполнении звучащий лучше всех арий и опер, которые Рудик когда-либо слыхал. Интересно, а как Коля?.. Рудик мотает головой, прогоняя дебильную мысль, и отворачивается полубоком, потому что под пристальным взглядом соседа ему вдруг неуютно.       — Чего пластырь не поменяешь?       — Кончились. Вот из аптеки чешу, пришлось новые купить. А у них только цветные были, для пиздюков! — Рудик шуршит пакетом, показывая Коле упаковку.       Тот вертит ее в руках, разглядывая рисунки.       — Мне нравятся желтые. Тебе точно подойдут. Хотя вот голубые тоже ничего…       — Издеваешься? — шипит Рудик, выхватывая у Коли упаковку. Теперь налепить себе на ебальник детскую наклейку уже не кажется такой гениальной идеей.       Коля, загадочно улыбаясь, медленно протягивает руку к его лицу и касается носа. «Не дышите, нужно прослушать ваше сердцебиение. Теперь снова дышите» — так примерно чувствует себя Рудик, когда, опираясь о стенку возле его головы, Коля свободной рукой осторожно поддевает край пластыря и медленно и нежно срывает его ко всем херам.       — Давай я наклею тебе новый. — И вот его рука уже касается пальцев Рудика, в которых тот зажимает коробку с ебаными наклейками. Рудик дергается, с глухим звуком больно стукаясь затылком о стену, и пихает Колю в грудь, подальше от себя на безопасное — для него же самого — расстояние.       — Сам справлюсь, спасибо!       Спасибо советскому лифтопрому, что наедине в неловком молчании им предстоит провести всего пару минут, а затем лифт оживает и выплевывает Рудика на шестом. Оборачиваясь, он выхватывает краем глаза в просвете закрывающихся дверей Колину ехидную ухмылку, и рука сама сминает зажатую в кулаке коробочку пластырей. Очевидно, патлатый над ним издевается, и это у него получается просто мастерски. Рудика берет такая злость, что хочется перемахнуть через ступени на один лестничный пролет вверх, поймать там Колю и… И не думать о нем все следующие четыре гребаных дня, то и дело безбожно путая желтое заземление с «нулевым» голубым. И в конце недели, совсем заебавшись поджидать Колю по вечерам у двери подъезда, он решает, что «сурпрайз», о котором говорил Калмык, вполне сойдет за ответный жест подъеба. Потому что, кажется, Коля уже давненько просек цвет той пастилы, в которую превратилось сердце Рудика. «Мы в ответе за тех кого придрочили» — немного видоизмененная мудрость все равно не теряет своей актуальности.       По пути с объекта Рудик заезжает в торговый к знакомой, у которой как-то калымил, ставил новые армстронги, и покупает с хорошим скидосом огромное десятикилограммовое плюшевое нечто, идеально подходящее по теме к тем пиздюковым пластырям, что ему пришлось таскать еще пару дней. На, нахуй! Спать ты теперь будешь не с вылизанным мопсом, а с медведем, — хмыкает Рудик, заруливая по сумеркам на семерке в родные пенаты. Медведь в сферической вакуумной упаковке похож на просто неебически огромный шар чего-то непонятного. Рудик затаскивается с ним в хату, радуясь, что мамки нет — пришлось бы оставить Михалыча в тачке, чтобы не объясняться, кому он припер столько синтепона. Благо, в тачке задние полусферы затонированы под ноль, никто не увидел этого позора, кроме фейсконтроля из бабулек на лавке. Но для них это просто типа матрас, как сказал им Рудик, протискиваясь в подъезд.       Рудик стаскивает свой привычный рабочий комбез и идет в душ. Убирает щетину до идеальной гладкости, долго всматриваясь в подзажившую ссадину на переносице. Надевает новые носки, отпаренную черную рубашку и джинсы, даже парадные труханы зачем-то, хотя это больше чисто для уверенности. Распаковывает медведя из пленки, с удивлением отмечая, что он, сцуко, такой мягкий и приятный, что даже жалко использовать его в качестве подъеба.       Выследить соседа не особо сложно — он всегда приходит почти в одно и то же время по определенным дням два раза в неделю. Рудик мог бы и позвонить ему, но на то и сурпрайз, чтобы вышло нежданчиком. Чтобы застать Колю врасплох и поглядеть на его реакцию. С этими мыслями, пытаясь удержать тяжеленного медведя левой рукой, Рудик вдавливает палец в кнопку звонка семьдесят четвертой.       — Кто? — раздается за дверью спустя безумно долгую вечность.       — Открывай, сова, медведь пришел!