Боевой абибас

      — Ну я пошел, короче, — говорит Рудик, привалившись к стене рядом с Колиной давно открытой дверью.       — Точно пошел? — отстранившись, Коля вытаскивает ключи из скважины и шагает за порог, в темноту прихожей.       На лице у Рудика мелькает то же выражение, какое недавно было в глазах Бомжа, умоляющего не выставлять его мохнатую жопку на улицу и позволить нюхать Кексика во все места до конца своих дней, потому такая любовь Шекспиру и не снилась, но Рудик очевидно берет яйца в кулак — те самые, которые Коля уже брал сегодня:       — Ага, мамка так испереживалась вся, десять раз жратву погрела, — говорит, потому что Коля не приглашает сам, мол, оставайся, почирикаемся с тобой, а напрашиваться самому, по пацанским понятиям, видать, западло. Ну или просто джинсы натерли, без трусов-то. — Все, Колян, пока.       — Пока.       Коля дверь не закрывает, придерживая рукой, и Рудик тоже, как будто они в машине перед этим не сосались, мнется на пороге, потом все же кивает на прощанье и сбегает по ступенькам вниз. Сожаление, что надо было Рудика тащить в квартиру, не спрашивая, настигает Колю, когда он садится на тумбу в прихожей, чтоб снять обувь.       День, конечно, был «пиздень» — не в плане того, что плохой, а богатый на впечатления, начиная от барбершопа и Рудика в клетчатом костюме и заканчивая Бомжом под диваном. Эмоциональные качели какие-то. И после такого насыщенного дня и калейдоскопа лиц тишина сейчас кажется оглушающей.       После душа Коля падает на кровать, смотрит в потолок и понимает, что чего-то не хватает. На экране телефона светятся непрочитанными только голосовые от Жана, как он любит, по десять минут каждая, а там, если открыть, еще присунуто несколько маленьких голосовых, где он вспоминает вслух что забыл сказать. От Рудика нету, значит, тетя Эля отправила мыть руки — и в люльку. Чувство неудовлетворенности не физической, а непонятной, душевной, усиливается, и Коля, выдернув из кресла Михалыча, бросает его рядом на кровать. Жан бы сказал, что Коля повзрослел настолько, что снова хочет спать с медведями, а вот Коля пока не знает, что сказать.       — Чего смотришь? — обращаясь к медведю, произносит он, зевая. — Спи.       На медведя, оказывается, удобно закидывать ногу. Недаром мама любила повторять, что любая вещь полезна в хозяйстве, если она нужного размера.       Начало новой рабочей недели встречает своего рода похмельем — от эмоций, словно три дня провел в алкогольном угаре, хотя не сказать, чтобы Коля прям злоупотреблял такими вещами. Полдня среди гостей на днюхе у Даринки, немного офигевания и смущения от своих внезапных желаний, потом следующие полдня наедине с оленем, где было по-домашнему уютно, но не менее охеренно, и вот фотосет, как в завершающем, экстатическом этапе танца, когда музыка ускоряется, а вместе с ней — пульс, или ритм начинает отбивать каждую сильную долю непрекращающейся долбежкой по всем органам чувств, что кажется, будто в конце ты уже не ты, не здесь и сейчас, а где-то в декорациях, запутался среди ширм и перегородок. И единственное настоящее там — человек рядом с тобой и его эмоции, красноречивые взгляды и честные ответы, от которых под ребрами мгновенно происходит вакуум. Когда Рудик неосознанно назвал Колю «мой», у Коли перехватило дыхание: ощущение свободы в танце, жизни, на расстоянии от родителей, мгновенно отрезало от реальности всего одним словом — притяжательным. Когда Рудик, с этой своей дурацкой сигаретой за ухом, сказал Коле, пусть и другими словами, что на самом деле творилось с ним до всего этого, у Коли, как это говорится, «сорвало башню»: хотелось убедиться, что его правда ведет, стоит только коснуться. И, кажется, Коля слишком увлекся, не заметив, как оставил тот засос. Потому что в своих словах Рудик такой же открытый и искренний, как Коля в воге: четко, уверенно и с потрясающе яркой индивидуальностью выражает свое это внутреннее. И Коле очень нравится, что причиной красных щек и честных реакций является он сам.       Просыпаясь, Коля испытывает что-то вроде детского восторга перед утром первого января: вот-вот придет дед Мороз, которому накануне он написал письмо о том, что хочет куклу барби с такими же мягкими светло-русыми волосами, как у себя, и письмо за ночь волшебным образом исчезло из-под елки. Конечно, барби ему так и не подарили. Рассказав на табуретке стишок, Коля получил от деда Мороза, который, оказывается, все это время жил в соседнем доме, очередную машинку на пульте управления. Но ощущение волшебного предвкушения осталось, затмив собой разочарования. Только вот прямо сейчас, несмотря на всю эту насыщенную программу выходного дня, Колю захватывает новая волна ощущений: неопределенности, каких-то непонятных страхов, неуверенности в том, сможет ли он и дальше «вести», ведь лицо держать становится все тяжелее — рядом с Рудиком, который по своей сути такой же, но с ним все по-другому. Коля все еще с трудом может себе признаться, что его одинаково заводит и то, как он накануне прижимал Рудика к стене, сжимая его член в каком-то помешательстве, и то, как Рудик сам активничал с ним на кровати днем ранее, как взорвал ему мозг своей выходкой с подарком. И теперь, когда основные элементы изучены, впереди остались только фристайлы.       В редакции Коля активно пашет, чтобы потеснить в голове мысли о том, почему Рудик не пишет и не звонит уже целых восемь часов, если считать с восьми утра, когда Коля обычно просыпается. И, как назло Жан лишь пару раз поныл о том, что они с Рудиком отказались войти в историю, как первая гей-пара, снятая великим фотографом Джаном Согомоняном.       — Мы не пара, — смущенно бубнит Коля, утыкаясь лбом в оконное стекло. На улице уже совсем лето, и в офисе становится душновато.       — Ну конечно! — фыркает Жан. — Извини, что лезу не в свое дело, но ты вот у этих ребят спроси сначала. Блин, я так тащусь от этой фотки. Фуф. Альбин, кондёр включи, что ли! — чуть повышая голос, просит Альбинку, потому что та сидит рядом с настенной панелью управления воздухом в офисе.       Жан поворачивает ноут с открытыми файлами со съемки, и Коля встречается глазами с самим собой, смотрящим в камеру и обнимающим Рудика за шею, пока тот уткнулся ему носом куда-то под челюсть: случайный кадр, сделанный пока они дурачились, изображая веселых друзей на пляже. И все бы хорошо, если бы не Колино лицо — такое, что подрисуй сзади закат и включи бачату, и можно продавать как рекламу гей-курортов Барсы.       — Удали, пожалуйста, — просит Коля.       — Да не волнуйся, это же брак. Ну, в смысле, не вошедшее.       — Все равно удали, — настаивает Коля железным тоном до тех пор, пока Жан не показывает ему, как отправляет файл в корзину, а из корзины — на окончательную пиксельную казнь. И до конца рабочего дня молча утыкается в ноут, словно ему нанесли личное оскорбление. Лучше бы Жан трещал без остановки, как обычно, потому что в голове у Коли копится столько мыслей, сколько даже его мозг уже с трудом выдерживает. И мало того, что они все о Рудике, так еще и буквально каждый знакомый извне непременно упоминает всуе его же. Вообще абсолютно все: Жан, Лерыч, Альбинка, встреченный утром в лифте дядь Игорь — ехал с шестого, значит? — и даже Колина мама по телефону, начавшая за здравие Кексика, а закончившая за неупокой Колиной душеньки.       — Коля, ты же знаешь, я просто хочу тебе напомнить, что цветное с белым не стирают! — как всегда, в своей излюбленной манере с жирными намеками, все детство развивавшими Колину фантазию. — Это как у нас дома на клумбах: лиатрисы с лилейниками хорошо смотрятся только вдоль ухоженных каменных дорожек, а никак не в заброшенном палисаднике у подъезда, где ты теперь живешь!       Коля закатывает глаза и выходит в коридор из оупенспейса, чтобы не плодить лишних свидетелей семейных разборок.       — Мам! Мам! Ма-ам, — старается вклиниться в монолог и вздыхает, когда это наконец удается. — К папе в гараж зайди.       — Зачем?       — Просто зайди.       — Ну и, — раздается саркастичное через пару минут. — И чего тут? Где свет-то включать, я уже не помню.       — Слева, внизу. Там, у дальней стены у окна верстак. Иди посмотри.       — Ты забыл, что ли, что-то? Ой! А это тут откуда?       — Оттуда. Кое-кто выкинул, а кое-кто подобрал.       Мама охает-ахает, то ли удивленно, то ли восхищенно, потом слышится какая-то возня, «щас, Коль» и уже не в динамик, а куда-то по ту сторону горизонта событий:       — Лёва! А что это у тебя фаленопсис в гараже стоит? И цветет как красиво, ну надо же! — Мама обычно начинает разговаривать с отцом еще с порога, не успев зайти в дом, поэтому Коля не слышит его ответ. Цветочек орхидейный, подаренный кем-то на мамин юбилей, начал засыхать, ничего его не спасало, и мама выставила на мусорку. А отец в гараж утащил зачем-то, жалко ему стало. Мама к отцу в гараж дальше порога не заглядывает — ее там все раздражает. А Колю этот цветок всегда прикалывал: стоит там себе, цветет, и похер ему, где он стоит. Даже поливал его пару раз. Задумавшись, Коля дергается, когда мама снова переключается на него: — Ты ж поди посмотри, нет его опять! Ушел псину свою выгуливать! С утра встаю, думаю куда подевался? А он чешет довольный: эта ваша собака и палку приносит, и сидеть умеет, прямо как папа наш два года на диване. А тут гляньте на него!       На эту тираду Коля лишь хмыкает, почему-то радуясь не то за собаку, не то за отца, а потом уточняет, приезжать ли им с Рудиком на помощь с ветеринаркой и грумингом:       — Смотри, мам, я в четверг или пятницу отпрошусь пораньше. А то у нас дальше мероприятие на выходных, там точно не смогу.       Мама заверяет, что пока справятся и без Рудика, но ждут Колю на следующей неделе, потому что он обещал взять Кексика на время, а теперь должен присмотреть уже за двумя собаками, пока родители будут неделю торчать в санатории. Мамин идеальный план Коля раскусил сразу: она, наверное, рассчитывает, что, пожив недельку дома, он вернется туда насовсем. Поэтому решено было взять Кексика к себе, а не переселяться временно обратно. Но как быть с двумя, Коля как-то не успел подумать. Впрочем, это пока не критично, голова все равно не отпускает мысли о том, что делать дальше с другим прирученным питомцем и почему он сам ничего не делает, хотя все эти дни вел себя так, словно ждал Колю всю свою сознательную дворовую жизнь.       Единственное, что Колю отвлекает от разных околокексиковых вопросиков, — это прогоны хоряги перед выступлением в «Лакшери Уикенд». Трени каждый день, плюс в дни групповушек, так что Коля даже рад, что устает сильнее обычного, и переключает внимание на девочек и Васю, чтобы не думать, встретит ли он вечером в подъезде Рудика и если нет, — то уже сегодня-то, уж в середине-то недели, точно ему напишет. Наблюдая, как Вася с усердием ползает по полу, изображая кошечку, прогибаясь в пояснице и оттопыривая зад в джоггерах из свеженькой коллаборации адидаса и Фаррелла Уильямса, Коля не может никак поверить, что ему нравятся парни. Ему — то есть Коле. Потом глядит на остальных девчонок, ужасно непрофессионально сравнивая их задницы с задницей Васи, и почему-то ловит себя на желании напиться.       — Коль, а попу подключать сразу?       — Чью попу?       — Ну… В целом, в связке.       Одна из учениц застыла на четвереньках и вопросительно взирает на Колю в ожидании команды. Коля мотает головой, откидывая назад волосы, и неопределенно машет рукой:       — Да когда хочешь, тогда и подключай.       Палец тупо зависает над смартфоном. Потом набирает «привет, что де…», но стирает все и нажимает кнопку блокировки экрана. Коля устал: мышцы забились, особенно икры, глаза от рабочего монитора уже даже не слезятся — высохли, медведь на кровати облюблен во всех возможных позах, и Коля вдруг чувствует то самое страшное, чего всегда боялся, съехав от родителей, но никогда еще не испытывал это так остро — не с чем было сравнить. Заглянув в холодильник, решает на ночь глядя прогуляться до магазина, в надежде на обратном пути учуять запах сигаретного дыма или знакомые смешки, как бы случайно пересечься взглядами, как это обычно бывает, и возможно, короткая поездка в лифте расставит по местам его мозги. Но во дворе как-то уж слишком спокойно, а в окнах на шестом до сих пор не горит свет — даже к тете Эле не заглянешь по дурацкому поводу. И Коля, радуясь, что хотя бы успел до закрытия, ставит на кассу четыре пива и поднимается туда, где свет горит — на пятый.       — Может, по пиву? — стараясь улыбаться подружелюбнее, он сразу всовывает удивленному Калмыку в руки пакет еще на пороге, и тому ничего не остается, как сделать шаг вглубь коридора и впустить гостя. — Там еще шоколадка для твоей сестры, на сахарозаменителе. С кусочками имбиря, так что на ночь можно, — кивает Коля. Хотя бы в шоколадках можно быть уверенным.       — По пиву я всегда готов! — кричит Калмык уже из кухни, перекрывая шум какого-то спортивного матча с телика. — Подь сюды, я тут как раз манты поставил! Ща похаваем!       На кухне жарища от включенной плиты с огромной двухэтажной кастрюлей, просто мини-филиал ада, и холодненький лагер неожиданно заходит на «ура». Коля плюхается на тот самый табурет возле холодильника и сразу вспоминает кое-что, отчего банку пива хочется приложить не только ко рту, но и намного ниже.       — А чего ты один, где гитарист, медведь?       — Какой еще медведь? — У Коли в груди ёкает от внезапной калмыцкой осведомленности.       — Ну этот, танцующий с цыганами который. У меня прям настроение даже поднялось, как ты пришел, типа праздник какой-то! Ты че, Колян, «Жестокий романс» не смотрел, что ли? — смеется Калмык и вдруг затягивает, крутя в воздухе кистями обеих рук и пританцовывая: — «Мохнатый шмель — на душистый хмель, цапля белая в камыши»…       — Не надо про шмелей, пожалуйста, — бормочет Коля, делая большой глоток и отпивая, по ощущениям, сразу полбанки пива.       — Ну ладно, командир, а вот душевное, «под лаской плюшевого пледа»… У меня мамка так ее любит, завернется в свой халат с микки-маусами и как давай нудеть все сорок минут, пока манты варятся. Я теперь все время сам стою, тесто леплю, мясо туда сую и напеваю тоже: «Кто был охотник, кто добыча, все дьявольски наоборот»… — мечтательно продолжает Калмык, прикрывая глаза. Коля, терпеливо дождавшись, пока его снова заметят, пытается перевести тему на мантоварку, чтобы послушать не радио «Дача», а хотя бы передачу «Смак», лишь бы больше не о плюшевых медведях. Вот раньше было в голове пусто: спалось хорошо, трахалось ровно, хоть и редко, работалось с не замутненной загонами головой, а теперь перепуталась работа с личной жизнью, собаки, люди — все смешалось, и даже поговорить об этом не с кем. Задумавшись, Коля вдруг замечает, что не слышит других звуков, кроме пыхтения кастрюли и приглушенного шума телевизора, а затем переводит взгляд на Калмыка, уставившегося на него в молчании. И надо же, хитро щуриться у того получается даже лучше, а уж в чем-чем, так в красноречивых взглядах Коля всегда считал себя экспертом.       — Что?       — Ты смотри, я тебя такого домой теперь не пущу.       — Какого?       — Голодного, какого! Да че ты все переспрашиваешь, это я тут вопросы задавать должен, по ходу! Еще бы уметь их задавать правильно. Давай ты сам выкладывай, а я пока соус намучу, хавчик выложу. На работе, что ли, жопа, да?       Калмык крутится на маленькой кухне, нарезает зелень, высыпает ее в большую миску с белым, похожим на сметану соусом и принимается энергично перемешивать. Пока он отвернулся, Коля чуть расслабляется и отвечает:       — Ну… Скорее, работа пока единственное место, где все нормально. А насчет жопы… Это как жопа Шредингера. Она как бы есть, но ее как бы и нет.       — С Рудольфом нашим опять че-то не поделили? — Калмык пшикает открывашкой и протягивает Коле вторую банку, а затем тарелку с ароматными горячими мантами. — Ой, да не делай такие глаза, я видел, как он на тебя недавно смотрел.       — Ага. Как будто убить хочет, — усмехается Коля. Видимо пиво наконец добралось до головы.       — Не-е, — тянет Калмык. — Я этот взгляд тоже знаю, это как моя бабка уничтожающе смотрела на деда, когда он по скидосу себе новый спиннинг подрезал. А ей только через месяц сказал и то случайно спалился.       — Твой дед рыбак?       — Не-е, он умер уже. А бабка спиннинг до сих пор хранит, сначала на серванте лежал, а потом она сама додумалась на рыбалку пойти, вот теперь сушит, вялит всякую воблу, но я ее не люблю, а Даринка обожает, как нажрется от пуза, потом три литра кваса выдует, а потом…       Из зала вдруг доносится нечто очень громкое, сердитое и на не знакомом Коле языке. Калмык, выкрикнув что-то, в чем можно различить только «Колямен-турмын», закрывает дверь и, понижая голос, обращается уже снова к нему и по-русски:       — Это я все к чему? Как говорится, какая разница кто с кем спит, главное чтобы все выспались. Я как-то на тусе с девчонкой на пуфике задрых, шею два дня повернуть не мог. Но не пожалел вообще, сечешь, Колян? — и подмигивает весьма однозначно.       Коля, занятый поглощением еды, прожевав, кивает:       — Ага, спасибо. Очень вкусно.       Еда и пиво делают свое дело, болтовня Калмыка обо всем подряд расслабляет, и становится не важно, что подумают завтра.       — Так круто было на выходных: мы репетировали фотосессию, фильм смотрели, — начинает Коля, решая все же тактично умолчать об интиме, — отработали съемку в студии, потом поехали к моим родителям, Бомжа помыли вместе, смешно было: он в колтунах весь, репьё это выковыривали, а теперь я опять веду себя как динамо.       — Ну, я в жизни всякое видал, — спустя несколько секунд молчания выдает Калмык. — Главное, что ты понял свой косяк. Загоняешься ты жестко. Но скажу тебе, Колян, развлечения у вас, конечно, специфичные. И че, перекрываешься от него теперь? Стыдно?       — Нет, просто как-то странно. Не звонит и не пишет уже три дня.       — Ну так сам ему напиши, ты че, не мужик, что ли.       — А вдруг он обиделся?       — Кто, бомж?! — пьяненько ржет Калмык.       — Бомж-то довольный! С отцом на диване целый день тусуется. Я про нашего соседа.       — Так Рудик, это, воздуха тебе дает.       — Думаешь?       — Отвечаю!       Калмык еще много разглагольствует о том, какие обычно бабы навязчивые и как ему этого не хватает — чтобы вот так, по-мужски, самому все решать, дирижабли какие-то дарить, вытаптывать под окнами на снегу сердечки, а Коля слушает, не замечая, что пивас давно выпит, манты съедены, а цифры на часах после «ноль-ноль» неумолимо прибавляются, и через час посиделок благодарно прощается, крепко пожимая Калмыку руку.       А на следующий день места себе не находит, все время проверяет время, и, еле дождавшись окончания рабочего дня, в итоге все же набирает сообщение Рудику:       «Тук-тук. Есть кто дома?»       У Коли точно уже никого: сам запарился, навыдумывал себе глупых проблем, отчасти, правда, обоснованных — ведь поначалу он вел себя очень несерьезно. В какой-то момент ему даже стало казаться, что Рудик его таким образом решил проучить за тот случай с проваленным походом в филармонию.       «У нас пока все дома, а у вас?» — приходит через десять минут, а через минуту Коля уже на шестом, звонит в дверь и протягивает открывшей тете Эле заготовленную заранее упаковку яблочной вкусняшки к чаю.       Тетя Эля всегда деятельная, как электровеник от французской фирмы пылесосов — с порога сообщает, что это Коля вовремя зашел, потому что у них с Рудичкой дело стало:       — Коля, ты в плечах шире и ростом повыше, почти как Игоряша, ну-ка, примерь пиджак, — щебечет она, убегая в комнату, пока Рудик, забыв даже поздороваться, скептически поднимает бровь:       — Как она его назвала? «Игоряша»?       — Это точно любовь, — серьезным тоном говорит Коля, проходя мимо Рудика в квартиру, и, обернувшись на него, добавляет: — Рудичка.       У Коли от радости, что все ведут себя как ни в чем ни бывало, кажется, сами собой начинают подрагивать уголки губ. Рудик в ответ молча смотрит своим коронным взглядом, от которого так сладко сжимается сердце и все, что к нему присоединено кровеносной системой, аккуратно сдвигает Колину обувь на коврик и удаляется на кухню ставить чай с теть-Элиной любимой полосатой пастилой, а Коля идет на голос из спальни.       — Коленька, тут еще брюки и жилет, прикинем сразу все, чтобы я со стороны посмотрела, хорошо? А я пока еще платье…       Что там с платьем Коля не слышит, потому что договаривает она уже в коридоре. Остается раздеться до трусов, чтобы потом напялить светлые брюки и пиджак в тон, посмотреться в зеркало, хмыкнуть — хоть сейчас к алтарю — и поправить наскоро обметанный край жилета. В кухне ворчит Рудик — низко ворчит, как заходящий на посадку старый «кукурузник», и причину его недовольства Коля понимает, только показавшись в дверном проеме.       — Заткнись, Колян, — произносит Рудик сквозь зубы, не успевает Коля открыть рта.       Коля молчит, но от сдерживаемой улыбки болят щеки — как не ржать, когда посреди кухни стоит Рудик в «прэнцесском» платье цвета охлажденного шампанского, раскинув руки, а за ухом у него торчит сижка, которую он не успел закурить. Как она не выпала, пока на него натягивали платье, трудно сказать, как и то, почему его голые плечи так трогательно смотрятся в этом всем воздушном безобразии. От контраста чистого полотна и расписанной на плечах и предплечьях кожи происходит такой мощный визуальный оргазм, что Коля даже отчасти вдруг понимает, что чувствует Жан, когда лезет не к месту со своим желанием сфотографировать каждую хрень. Конечно, от мамы Рудика не стоило ожидать нарядов с пышными юбками и камней, как на цыганских свадьбах, но и вольности в виде открытых плеч Коля тоже не ждал, честно сказать. Однако внизу все скромнее: прямая юбка, строгие линии, оборка и воздушность ушли в область груди, которой, кстати, у Рудика нет, и ткань провисает настолько, что можно заметить игриво выглядывающий сосок.       — Рудичка, ну не сутулься, что ты как питекантроп! — тетя Эля суетится рядом, поправляя и одергивая. — Тут надо чуть убрать, тут подтянуть… Рудя!       — Что?! — возмущается тот, расправляя плечи, отчего выглядывают сразу оба соска. — Мам, я платья не носил, не знаю, как че, бля!       Тетя Эля легонько шлепает ему по губам ладонью, Рудик морщится, и Коля, уже не сдерживая улыбки, говорит:       — Зря, тебе неплохо, кстати. Особенно декольте.       — Тут я думаю добавить немного фантазии, — деловито кивает тетя Эля, дергая ткань наверх. — Вышивка не в тренде в этом сезоне, но я что-нибудь придумаю, здесь явно чего-то не хватает.       — Сисек, мам, — вздыхает Рудик, почесывая спину. — На тебе оно смотрится лучше, отвечаю.       С Рудика теть-Эля переключается на Колю и еще долго рассматривает его со всех сторон, заставляя наклоняться, поворачиваться и даже присесть.       — Мам, дядь Игорь у нас что, краковяк выплясывать будет? Вместо традиционного танца с невестой, — замечает Рудик. — Приседать-то нах?       — Чтобы посмотреть, не натягиваются ли брюки там, где не надо, — поясняет тетя Эля — Рудик ухмыляется, на его физиономии можно прочитать шутку про натянутость брюк там, где надо, — и наконец отправляет их обоих переодеваться к себе в спальню, а сама берется за разливание чая и разрезание пастилы.       В спальне Рудик запинается не пойми за что — за воздух просто, а может, спотыкается оттого, что Коля специально шагает к нему, прижимаясь пахом к заднице, и Рудик валится на кровать уже подбитым «кукурузником».       — Колян, бля! — негодует он, но Коля тискает его зад под платьем, и возмущенное пыхтение превращается в смущенное. — Колян, ну ты чо, помнем все…       — Еще как помнем, — обещает Коля, стискивая его ягодицы напоследок особенно крепко и отстраняясь. — Так что, говоришь, на работе жопа?       — Ага, всю неделю ебошим как Папыкарлы на лесозаготовке. — Рудик максимально осторожно снимает платье, почему-то держа мизинцы оттопыренными — видимо, булькает там что-то в его генах такое, от мамки. — Полтора часа езды, вход по пропускам, через рамку. Объект новый, квадратура как у аэропорта, бля. И так все сроки проебали.       — Ты был настолько занят, что позвонить не мог? — Коля этого говорить не собирается. Совсем. Он вообще сначала не хотел докапываться, потому что сам тоже хорош. Только все равно говорит и каким-то таким тоном… Видимо, есть и в нем что-то такое, от мамки.       Рудик, сняв платье, вешает его на спинку стула и выглядит один в один Золушкой после бала, которая сейчас наденет свое застиранное старенькое тряпьё, то бишь треники, и отправится до рассвета перебирать чечевицу и мечтать о принце. Однако, если бы в фильмах и сказках показывали именно такую, татуированную Золушку, то она бы туфлю не потеряла, а засунула ее в зад тому принцу, что посмел ее забыть.       — Колян, я даже пожрать не мог, некогда было — приперся в двенадцать ночи, в час, в два, помылся и до семи утра извольте, нахуй, давить ебало об подушку. Самому западло было набрать? Не, ну я мог, конечно, позвонить, но хули тебя заебывать, если сам не звонишь. Потерялся тогда, и все, Рудик, пошел ты на хуй…       У Рудика по биоритмам сегодня день повышенной сучности, наверное, раз он гундит не переставая с момента их встречи.       — У тебя эти дни? — интересуется Коля, снимая костюм жениха и складывая его на кровати, расправив брюки и пиджак во всю длину — выглядит это как шкура убитого медведя. — Или недоебит?       — А кто б меня, интересно, доебал! — Рудик переходит на шепот, натягивая носки почти до коленей.       — Подожди, блин, чудовище, майку наизнанку надел, — Коля снисходительно усмехается, помогая ему надеть ее правильно, а потом проводит ногтями по его шее и усмехается повторно оттого, как Рудик затыкается, замирает, словно ждет чего-то.       Коля знает, чего именно, поэтому после чая с тетей Элей сообщает, что забирает Рудольфа Элеонорыча из родного дупла, чтобы показать ему кое-что.       — На компе, — уточняет специально для тети Эли, внутренне содрогаясь, как легко скатился до уровня детсадовских отмазок: теть Эль, а можно Рудик со мной поиграет, пока не поздно? Мы соберем лего, а потом вы его помоете и уложите спать. Или давайте лучше тоже я.       В своей квартире показывает он, само собой не то, что на компе, а то, что у него в штанах, сразу после того, как Рудик от всей своей простой пацанской души успевает облапить его со всех сторон и насосаться лет на пять целибата. Как будто он берет все перед тем, как податься в мужской монастырь, и ничего продолговатого, кроме ложки и морковки с монастырской грядки, держать не собирается. У Коли мокрая шея от его языка и в голове тоже как будто мокро, потому что извилины превратились в пудинг, который любит жрать на работе Жан, засовывая ложку почти по гланды и пытаясь его этим впечатлить — мол, смотри, кого ты потерял.       Коля думает об этом мельком, перед тем как Рудик напоминает о том, что тоже много чего умеет. Вот сосать — точно, и не хочется предполагать, когда научился, потому что мысли о Рудике и посторонних хуях вызывают тягу к насилию, причем несексуального характера. И не Рудика, конечно.       Коля кусает губу, выгибается и надавливает на его затылок, вжимая носом в пах, и от кайфа, которым простреливает яйца и поясницу, хочется выразиться нецензурно.       — Стой, Колян, я не могу, — опрокинутый на спину Рудик перехватывает его руку, лезущую в трусы. — Я не готовился…       Коля, оставив свой первоначальный порыв, все равно добирается до его стояка, и заканчивается это не глубоким проникновением, которого ему захотелось до синих звезд перед глазами, а снова дрочкой. Только теперь Коля старается и ловит каждую эмоцию, каждый судорожный выдох, водя одной рукой по члену Рудика, а второй сжимая его яйца.       — Бля, че ж ты раньше не написал, сволочь патлатая… Я б тебя по-другому встретил.       — Мне понравилось, как ты сегодня меня встретил, — улыбается Коля и ползет, не выпуская из руки член, к соскам, которые полчаса назад развлекали его из-под платья. Лижет один на пробу, потом обхватывает губами уже смелее, почему-то испытывая странное удовольствие от того, как удобно его прикусывать, когда он такой маленький и твердый. — И что я должен был написать? «Привет, пошли поебемся»?       — Да хоть это, бля. Органный концерт у нас, по ходу, возможен только такой.       — Так и знал. — Коля сжимает член Рудика сильнее и медленно прокручивает кулак по стволу, размазывая тянущуюся с головки смазку. — Какая ты, оказывается, принцесска, Рудичка.       — Я быстро… обучаюсь… у профессионалов…       — Я тоже, — хмыкает Коля и, снова спустившись вниз, целует Рудика в дрогнувший живот, не забыв исследовать пупок, а оттуда дразняще спускается легкими касаниями языком до лобка и, собравшись с духом, не переставая дрочить, накрывает губами головку его члена.       — Сука-а… Так не честно, — тихо завывает Рудик где-то в подушках, у изголовья.       — Будешь материться, укушу.       Коля начинает медленно лизать головку, не выпуская член из руки, и в целом, освоившись с непривычными ощущениями, ловит кайф, когда поднимает взгляд и встречается глазами с Рудиком, который спустя секунду дергает его к себе, ртом ко рту, и смешивает все вкусы и ощущения в один большой коктейль. Особенно круто, когда Рудик сообщает ему на ухо своим горячим щекотным дыханием, что сейчас кончит, а потом утыкается носом в висок, прикусывая мочку уха, и Коле мгновенно становится так хорошо, что на короткий яркий миг он слышит только свой пульс и вздохи Рудика, затем в голове будто проясняется, а тело становится таким тяжелым, что несколько минут они лежат в тишине, явно смакуя отсутствие всяких мыслей.       — Успеешь еще подготовиться, — говорит Коля, шевелясь рядом. — На турбазе.       Рудик молчит, отупело хлопая ресницами, и Коля поясняет:       — Ну не к Жану же ты спать пойдешь.       — Базар, — удовлетворенно-удивленно произносит Рудик и уходит спустя некоторое время неохотно, но сам же, будто извиняясь, говорит, что вставать рано, ехать долго и ебучий объект всю кровь высосал…       — Ничего, отдохнем с тобой в «Лакшери» как следует.       Коля, шлепнув его на прощанье по заднице, закрывает дверь и повторяет закономерную последовательность действий: душ, кофе, кровать. Михалыч, вуайерист со стажем, отправляется с ним в постель — потому что удобно. И только поэтому.