Боевой абибас

      Коля сказал, что до турбазы они доберутся своим ходом, и Рудик был готов мыть с утра коврики своей семеры и драить стекла, чтоб ехать потом в чистоте и комфорте. Однако под «своим ходом» подразумевался Жан, подруливший к подъезду на хэтчбеке, похожем на «матиз», только с длинной мордой.       —  У тебя ж машины нет, — Коля, выходящий за Рудиком из подъезда, поднимает солнцезащитные очки на лоб. — Это что за… Китайская паль на «мини-купер»?       — Малолитражка «лифан смайли», — из окна высовывается кудрявая башка Жана, и Рудик ловит себя на мысли, что ему хочется ее потрогать — кудри как у соседского пуделя. Или как упругие завитки дошика, когда разбухнут в стакане. — Взял погонять у брата двоюродного, пока он в городе. Ну что, мальчики, все взяли? Крем для загара? Антипохмелин? Трусы «неделька»?       — С «неделькой» — это к Рудику, — лукаво косит голубым глазом в его сторону Коля.       Рудик фыркает, но Жан, не зная того, почти угадал — не более, чем час назад, он с трудом отстоял свое мнение в том, что ему не нужно брать целый пакет нижнего белья, достаточно и штук пяти-десяти.       — Как? — мама, прижимая к груди его боксеры, была поражена. — Ты же на отдых едешь! Вдруг пойдешь купаться, а вещи украдут? Или в раздевалке украдут? Или в номерах этих ваших украдут?       — Бл… блин, мам! — Рудик, выдрав трусы из ее пальцев, засунул их обратно в ящик. — Кому это надо? Мы же не при советах живем, чтоб в очередях за польским сервантом стоять и трусы воровать. И вообще, мы всего на два дня. Успокойся, мам.       Забросив вещи в багажник, Коля ловит его локоть, пока Жан отвечает на звонок, и говорит, что Рудику лучше сесть спереди — чтоб Жан не обижался, что его кинули, и не задирал нос, если сядет Коля. Рудик цокает, но садится, он бы, конечно, предпочел компанию Коли на заднем сиденье, но раз такое дело…       — Ты че, полфлакона одеколона на себя вылил? — морщит нос, а Жан в ответ трясет кудрями возмущенно, выруливая из двора:       — Это не одеколон, а «Эмир», селективный аромат, который восхваляет мужскую элегантность и природную харизму! Шалфей и белый перец.       При слове «перец» Рудику представляется огромный болгарский, только белого цвета, лежащий на блюде с кабачками. Прикольно — название экзотическое, а пахнет как освежитель воздуха в сортире у Шмеля, который с пацанами звал его сегодня на пивас, и по понятным причинам пришлось отказать, пообещав, что после поездки они точно заквасят вечерком. Шмель не обиделся, хоть и посмотрел с выражением «братву на телок не меняют». «Телка», на которую Рудик променял братву, устроился сзади с полным удобством, скинув кроссовки и вытянув — почти вытянув, если так можно было назвать его позу — ноги, и Рудик думает, что ради этого его и выпихнули на переднее сиденье к мопсяре. Жан за рулем смотрится как французский педик, мчащийся на свидание к своему дружку в ресторан, где будет есть утку в винном соусе и беседовать о кинопремьерах. На эту ассоциацию наводит повязанный вокруг мопсярской шеи шелковый шарфик и сложенные бантиком губки. Хочется придраться к шарфику, но это примитивно, потому Рудик придирается к другому:       — Это ж бабская машина.       — И что? — Жан выпячивает губы еще сильнее, как те твинки из студийного порно — потом по этим губешкам обычно шлепают разными частями тела. — Что за сексизм? Вещи делаются для удобства людей разных полов, но это не значит, что один пол хуже другого. Оставьте гендерные стереотипы при себе, Рудольф.       Коля хмыкает:       — Жан, он хотел сказать, нахера твоему брату бабская тачка?       — А-а! — Жан сразу расслабляется. — Отсудил у бывшей жены. У нее остался гараж без машины, а у него машина без гаража. Это у них такие развлечения.       Жан ударяется в повествование о своих родичах, и Рудик слушает, но вполуха — слишком много его ждет впереди, слишком много впечатлений, он не может задержаться мыслью на чем-то одном, представляя совместный с Колясиком вечер, где они будут предоставлены друг другу и никто наконец не помешает. И Рудик в этот раз будет готов, как пионер к Красному Октябрю. Когда выезжают за город и ветер загоняет в окно целый клубок запахов, на душе становится еще приятно-тревожнее. Рудик невольно сравнивает это чувство с тем, что испытывал, когда мама отправляла его в детский лагерь: новые кеды, шорты, засунутая в карман панамка, рогатка под майками в сумке и обед из пюрешки с котлетой, который ждет его по приезде. Конечно, только после того, как у них в волосах покопаются медсестры, разыскивая вшей, всех разобьют на группы и расселят по домикам. И это совсем не то же самое, что мотаться на свои объекты за миллиарды кэ-мэ, когда единственное, что тебя парит, — не клюнуть носярой в руль и не поцеловаться с фурой. Игрушечную машинку слегка пошатывает, когда мимо по встречке проносится очередной дед-спиди-гонщик на таком же тяжелом тазе, как у Рудика, но Жан и бровью не ведет, подпевает что-то в такт музлу из магнитолы, и Рудик слегка расслабляется.       Ему уже поведали, что за непыльная работка их с Колей ждет на тусовке: днем — в качестве живых объектов на фотозоне для гостей, а вечером они смогут сами стать гостями на вечеринке этой турбазки в честь открытия летнего сезона. Правда, масштабы «турбазки» заставляют Рудика издать удивленное «нихуя», когда Жан заруливает на парковку.       — У Жана такая же реакция была в прошлом году, — говорит Коля.       — Да, только я, в отличие от некоторых, не использую в речи обсценную лексику!       — Ну извините, сильвупле, месье Жан. Это «пажалста» на французском. — Рудик, манерно приложив ладонь к груди, кланяется ему, косится с улыбкой на Колю, а потом лезет в багажник за сумками, но вдруг его взгляд натыкается на какие-то странные красные сапоги на платформе, пристегнутые защипами к вешалке с чехлом для одежды. — Ну, я ж говорю, бабская тачка! Жан, ты нам ничего рассказать не хочешь? Или это тоже племянницы матери бывшей жены твоего брата?       — Это мое.       Коля, мягко отпихнув охреневшего Рудика, забирает свою сумку и вешалку, небрежно перекидывает их через плечо и чешет в сторону ворот базы отдыха, даже не обернувшись.       — О-о! — раздается сзади веселое, почти издевательское. — А ты не в курсе, какую птицу себе отхватил, да? Он сегодня выступает.       — В этом?! — у Рудика к кишкам приливает холодок, потому что буквально сутки назад он едва со стыда не помер, показавшись Коле в мамкином платье, а Колян типа собрался напялить сапожищи до пупка и плясать в них перед кучей людей? Это как вообще? Пытаясь отвлечься на разглядывание окрестностей, Рудик все же соскальзывает на Колину задницу впереди, представляя, как она будет вилять, встань тот на каблы. — Что за танцы такие, пасодобль, что ли?       — Хы, — прыскает Жан, пикнув сигналкой. — А у вас во дворе только пасодобли принято танцевать? Спорим, этот тебе понравится.       В фойе администрации на ресепшен уже ожидает Валерия, за глаза в миру «Лерыч», от чего Рудика передергивает, потому что Лерычем у них с мамкой звали соседа с прошлой квартиры — и тот бухал по-черному. С Валерией приехали три уже знакомых девчонки — Альбина с Колиного офиса и Ксюха с Лесей, которые на прошлой неделе фотошопили Рудику Коленькины засосы, правда, сами они сегодня не сказать, что блестят фейсхаггерами — одна все время зевает, судя по виду, прошлая ночь ей только снилась, вторая зачем-то налепила себе под глаза плоские зеленые хрени, а третья вообще как будто приехала в пижаме. А начальница всея редакция выглядит по-вампирски бодро и так, что если и возьмет в руки винишко, то только первой группы крови или какой-нибудь «Божоле нуво» на вернисаже французского креативщика. Рудик вспоминает, как спотыкался языком, пытаясь прочитать название этикетки — мамка попросила купить однажды, для посиделок с подружайками, только чтоб настоящее, и он два часа колесил по городу в поисках одной-единственной бутылки (на которую в конце чуть не присел). Выбесился весь, но нашел. А вернувшись с трофеем, вылакал его сам, смакуя «терпкое, с ярким фруктовым ароматом и «взрывным» вкусом» пойло бурого цвета, потому что мамке новосел со второго этажа дядь Игорь подогнал почти такое же, только с перламутровыми пуговицами.       Хмурясь, Рудик ловит на себе внимательный Колин взгляд, пока ждут регистрации.       — Все нормально? — уточняет Коля.       — Да так, вспомнилось.       — Вспоминаешь, с кем еще не подрался на этой неделе?       — В смысле? — хмыкает Рудик.       — Ну… у тебя вид такой. Боевой. Расслабься, а то всех детей распугаешь.       — Че-то я не вижу тут никаких детей, — бухтит Рудик. — Ну, кроме мопса и одного челика с бабскими сапогами.       — Это хорошие сапоги, — улыбается Коля. — Надо брать.       «Надо брать, надо брать» — стучит у Рудика в башке в такт ускорившемуся пульсу, потому что Колян, сволочь, еще и губы облизал, когда это сказал. Игноря это свое состояние нервяка от предстоящей тусни, Рудик, приподняв бровь, кивает ему вопросительно:       — И че, правда в них на паркет выйдешь? Или сегодня мопсику по морде за юмор прилетит?       — Правда. Хочешь, покажу?       Коля достает телефон, видимо, решив запустить какой-нибудь свой видос, но стоящий рядом Жан тормозит его, торопливо накрывая экран ладошкой:       — Не показывай! Пусть будет сюрприз!       И Коля прислушивается к мудрым армянским мыслям, кося на Рудика хитрым взглядом.       — Сюрприз будет, если в них выйду я, — ворчит Рудик в ответ, под смешки стоящих рядом девчонок.       — А я видела! Очень круто! Прям очень! — говорит Альбинка. — Даже завидую тебе! Мне надо стиратель памяти, как в «Людях в черном», чтобы еще раз заново поглядеть.       Коля небрежно откидывает волосы назад, принимая комплименты как должное и улыбаясь ей даже как-то слегка покровительственно, что ли, — от этих королевских жестов Рудику хочется либо скулить, как пуфик, на который Коленька положит свои расчудесные, столь нахваливаемые всеми ноженьки, либо схватить его за шею, вжать в матрас, а ноги эти его закинуть себе на плечи… И такое желание у Рудика настолько внезапно и неожиданно, что он закашливается от слюны, попавшей не в то горло, а заботливая Ксюха протягивает ему бутылку воды.       — Так, мальчики и девочки, заселяйтесь, — бодро говорит Валерия, забирая наконец ключ от своего домика. — И через полчаса собираемся тут на втором этаже, переодеваться.       Коля раздает всем паспорта обратно.       — Нас трое и вас трое, как будем расселяться? Номера там с отдельными кроватями, если что. Но если кто-то хочет одну… — хитро тянет он, и Жан, вздыхая, закатывает глаза, бубня что-то себе под нос.       Ксюха, взяв Лесю под локоток, виновато смотрит на Альбинку, которая, в свою очередь, с надеждой смотрит почему-то на Колю.       — Я с девочками, а то меня муж не поймет! — смеется Леся. — Жан, ты же с Колей? А ты, Альбин, тогда с Рудиком? Если не хочешь, я могу… Только мужу позвоню… Или лучше не звонить… — она улыбается Рудику, краснея.       — Лучше позвони, — говорит Коля. — А ты, Рудя, будешь кому-то звонить или, может, возьмешь помощь зала?       Ага, мамке твоей — тянет ответить на бесячие Колины подколы, но Рудик держит себя в рамках допустимого. Сам же трындел ему накануне, мол, не с Жаном же ты будешь жить, а теперь строит невинно-задумчивый вид, типа вот же задача. Ну какой шакал так поступает? Играть по Колиным правилам Рудику больше не хочется, а свои он пока еще не придумал.       — Вы решайте, а я покурю пойду. Мне, если че, пофигу — у меня-то мужа пока как бы нету.       Но не успевает он скурить и полсигареты, запекаясь на солнышке до хрустящей корочки мозга, как следом за ним выходят все остальные, и Коля, зачем-то снова напялив солнцезащитные очки на нос, молча задерживается рядом. И, подождав, пока народ отдалится, наклоняется к Рудику:       — Ты чего, не с той ноги встал?       Рудик фыркает:       — А ты бы пришел сам и поглядел, что там утром встает, с той ноги или не с той. Че, Колясик, слабо?       — Вот завтра и посмотрю, — улыбается Коля, пихая Рудику ключ прямо в штаны. — Наш домик номер одиннадцать.       Оказавшись в небольшой, но уютно обставленной комнатке, Коля первым делом, едва бросив шмотьё на спинку стула, конечно же, привычно хватает Рудика за зад и толкает мордой в сторону ближайшей кровати, на которую они валятся боком, даже не разувшись.       — У нас полчаса, — дышит на ухо, а потом вдруг присасывается к шее и оттуда — к губам, потому что Рудик повернул голову, чтобы было удобнее целоваться, а между тем Колины пальцы уже путешествуют ниже пупка, оценивая масштабы Рудикового негодования. Рудика тащит от того, как быстро дефицит Колиного внимания сменяется на горячее хриплое «я тебя хочу прямо сейчас», и, чтобы не скулить натурально как последняя псина с преданными глазами, он затыкает себе рот — Колиными пальцами.       — Это ты так намекаешь, что во рту должно быть что-то другое или что мои пальцы должны быть в другом месте?       — Хорош трындеть, — шипит Рудик, заводя руку за спину, туда, где к нему прижимается Колин стояк. — Нашел бы своему рту уже другое применение.       Коля усмехается, отлипая от Рудика, задирает его футболку и лезет к нему в штаны уже целиком и полностью, чтобы достать готовый ко всему член. У Рудика почти перехватывает дыхалку, потому что Колины губы снова снизошли до него там, куда, он думал, тот никогда даже не посмотрит без отвращения. А теперь на него можно глазеть без лишней пыли, и видно, что Колян не выпендривается, мол, зацени, че могу, мне вообще похуй, что хочу, то и делаю. Смотреть, как его губы растягиваются на члене, как они стали красными, почти такого же цвета, как головка, по которой он проводит языком, заставляя Рудика нетерпеливо ерзать. В какой-то момент, взяв в рот поглубже, Коля прикрывает глаза, а потом резко распахивает их, глядя прямо Рудику внутрь, в сердце, пробивая легкие похлеще удара в «солнышко». Нежданчик сводит яйца и там, внутри, простреливает резкой пульсацией — Рудик не сразу понимает, что Коля все это время сжимал его мошонку, наглаживая бугорок под ней, едва не задевая уже края дырки, как и то, что сам он только что кончил Коле в рот.       — Весь такой внезапный, — бормочет Коля, сплюнув в один из стаканов на тумбочке с ажурной салфеточкой.       — Хочешь, чтобы я за кайф извинялся?       — Хочу, чтобы теперь ты мне отсосал.       Коля, забравшись сверху, усаживается Рудику на живот, достав свой, тоже уже давно возбужденный член. Рудик подвисает, наблюдая несколько секунд, как Коля поддрачивает, гоняя кожу по стволу пальцами прям насухую.       — Мне постучать или сами откроете? — доносится сверху нетерпеливое.       — Идите, блядь, уже сюда, ваше высочество, епта!       Рудику хочется материться, но не потому, что все плохо, а наоборот — очень, очень хорошо ему. Так, что адекватных слов у него в запасе не осталось. Но Коля все равно выворачивается, ржет, придавливая коленками руки Рудика, и пару раз шлепает членом по губам. Рудик пыхтит, делая вид, что хочет вырваться, но на самом деле только освобождает руки, чтобы сжать Колины булки и загнать его хер себе поглубже в горло, зажмуриваясь от удушливой волны восторга на грани асфиксии. Выравнивает темп, а дальше Коля втягивается сам, опираясь ладонями о стену и втрахивая Рудика в подушку.       — Десять минут, — заключает Коля, глянув на часы после того, как снова обрел способность говорить членораздельно. — Не смотри так, осталось десять минут, а не то, что ты подумал.       — Я ничего и не думал, — отвечает Рудик. — Не успел начать. И вообще, счастливые часов не наблюдают.       — Да? — улыбается Коля, быстро целует его, оставляя на губах собственный вкус. — А я думал, счастливые трусов не надевают.       — Счастливые вообще ходят голыми. Ну максимум красные сапожищи.       — Я это запомню, Рудичка.       — Ебать-копать! Эт че, шел великан с мешком красавиц и одну уронил, что ли? — Рудик, не удержавшись от комментария, в ахере разглядывает Колин костюм.       — А я, по-твоему, похож на красавицу?       — Не, ты похож на великана.       Колясик, так-то, сам по себе немаленький, а тут еще туфли с пряжками и на квадратных каблуках, а еще белые чулочки — не те, что на манекенах, конечно, в магазине колготок, а те, что рисуют принцам и Их Величествам в учебниках. Белые, плотные, а еще штанишки такие забавные, в кружевах, и если бы не длинный пиджак-пальто — камзол? — в таких же золотых кружавчиках и завитушках, то видно было Колину задницу даже лучше, чем будь тот в лосинах. Название сего предмета гардероба Рудика всегда забавляло — лоси, что ли, их носят? Но мамка объяснила:       — Не потому, что лоси носят, а потому, что изначально их делали из кожи лося. Это были такие узкие мужские штаны, такие узкие, что их невозможно было надеть и приходилось мочить водой, а высыхали они уже на теле.       Рудик бы посмотрел на Колины мокрые лосины, но поднимает голову и смотрит на его покрытое чем-то белым лицо и на прилепленную над губой черную точку.       — У тебя что, гречка прилипла? Вы там ели без меня, пока меня наряжали? — спрашивает он, и Коля величественно, приподнимая край широкополой шляпы с пером, встряхивает завитыми локонами:       — Это мушка. Пикантно, как сказал бы Жан.       — Очень пикантно! — материализуясь за спиной Рудика, поддакивает тот.       Жан в фотозоне маячить будет только в качестве фотографа, потому одет он максимально удобно, в спортивный костюм из модного бутика, типа того клетчатого, что недавно надевал сам Рудик, а на голове у него бандана, придерживающая кудри. Мамкин модник, бля. Коле со своими чулочками тоже повезло, а вот о Рудике, которому досталась детская фотозона, такого не скажешь — на нем ободранный пираньями костюм пирата, треуголка, бутафорская шпага на боку и повязка на глазу, как будто он пострадал от того, что неудачно посмотрел в выхлопную трубу своей «семеры». Но даже дурацкий наряд не в силах испортить его радужное, как спрятанный в начале радуги горшочек золота с пыльцой фей, настроение, которое у него появилось после уединения в домике с Колей, что шагает сейчас рядом, пружиня кукольными локонами. Жан идет чуть впереди, рассматривая народ, и Рудик, достав шпагу, тыкает ее кончиком прямо между мопсярских булок.       — Эй! — возмущается Жан, хватаясь за зад. — Это новые штаны!       — А, то есть очко уже не новое, его не жалко, да? — восклицает Рудик, и Коля прыскает от смеха, не сумев сохранить выражение всеобщего похуизма на лице.       У Коли фотозона с цветочками в корзинах и цветочной аркой, с зеркалами, со стульями, будто из Версаля, — мамка бы одобрила — на один из них, в центре, Коля садится, закидывая ногу на ногу, и не проходит и трех секунд, как рядом оказываются хихикающие девчонки из отдыхающих. У Рудика в соседней фотозоне настроение теряет фейский блеск, потому что во-первых, девчонки облепили Колю с двух сторон, прижимаясь к нему и улыбаясь в фотокамеру, во-вторых сам Рудик сидит на сундуке в своей халупе, замаскированной под трюм корабля, и компанию ему пока составляет скелет в треуголке и весьма реалистичная тушка огромного попугая в клетке. Он считает, что тушка, пока тот не взмахивает крыльями и не начинает орать:       — Кар-р-рамба! Все на абор-рдаж!       — Чтоб ты усрался, блядь! — дергается Рудик, перед глазами которого пролетает полжизни, а попугай, переступив на жердочке и подобравшись ближе к прутьям, как-то доверительно, почти ласково, произносит:       — Трюмная крыса.       — Ты че, охуел? — удивляется Рудик, почесывая глаз под повязкой.       — Шлюп.       — Сам ты шлюп, в суп захотел, не пойму?       — Якорь мне в печень, никто не вечен.       С попугаем разговаривать так же бесполезно, как с депутатом на конференции, поэтому Рудик решает заняться тем, ради чего его, собственно, пригласили — развлекать народ. На «кар-р-рамбу» вскоре стягиваются дети, мамки которых лапают Колю в соседнем антураже дворца, а Рудик, смирившись с вечным «детям морожено, бабе цветы», позирует в камеру с пиздюком на плечах, который лупит его дудкой по голове и дрыгает ногами от счастья. Ну правильно, чего ему расстраиваться, на шее-то — думается Рудику, пока девчонка лет пяти пытается проткнуть его шпагой. Еще два пацана доебываются до попугая, но тот, видать, опытный — притворяется чучелом до того момента, пока они не убегают. Одновременно с этим освобождается Коля, и Рудик, обняв скелет, перебирается к Его Величеству на Версальское седалище и усаживает скелет себе на колени. Вокруг орет музыка, по соседним развлекаловам бегают визжащие дети, и за общим шумом, вроде бы у всех на виду, но кажется, что можно смело творить любую дичь, что Рудик самозабвенно и делает, не парясь, что скажет братва, то бишь общественность. Тем более он надежно замаскирован.       — Ты нашел себе подружку? — у Коли от смеха собираются морщинки в уголках глаз, но губы остаются поджатыми.       — Это Нинель, — говорит Рудик, поглаживая скелет по ноге. — Пока ты тут ублажаешь теток, я тоже, типа, не скучаю.       — Не обижайся, но она тебе не пара. Костлявая какая-то.       — Не твоя, вот ты и бесишься, — фыркает Рудик в привычной манере и дотанцовывает со скелетом до своего сундука.       В конце концов он втягивается в это представление и даже не ворчит, когда чей-то детеныш, задевая его повязку на глазу, шлепает по морде игрушечным барабаном. Коля в это время надевает корону на краснеющую девушку и чмокает ее в ручку, и хотя Рудику хочется отобрать бубен и сбить им, как тарелкой для фрисби, с ее головы корону, он все равно продолжает кривляться и кряхтеть, прикидываясь пожившим морским волком.       Через три часа, которые, по ощущениям, растянулись на все триста, Коля с Рудиком и Жаном прямо в костюмах отправляются к фудкорту, не забыв перед этим сфоткаться с Альбинкой и остальными девчонками из команды.       — Сейчас быстро перекусываем и идем переодеваться, — деловито говорит Коля, когда они забирают купленный хавчик и садятся за круглый столик под деревом. — Ну, тебе-то можно не торопиться. — И, оглядев Рудика еще раз, уже в тысячный, наверное — успели насмотреться друг на друга, пока торчали на фотозонах — добавляет: — Хотя можешь вообще так ходить, я уже привык.       — Нет, — возражает Рудик в паузах между поглощением огромного бургера со смешным названием «Бэд бро», — Мне мои адидасы как-то привычнее. Ну, если только мы с тобой не махнемся, типа как было на фотосете.       — Может, и махнемся, — улыбается Коля, незаметно пихая Рудика ногой под столом. Рудик, чтобы не отвлекаться от чревоугодия на другие плотские грехи, переводит тему, обращаясь к остальным:       — А че вообще за прикол с этими фотозонами, нафига это журналу, не пойму?       — Ну смотри, — отвечает Жан, — мы таким образом привлекаем партнеров. Вот ивент-агентство рекламим, они предоставили реквизит и костюмы, мы — моделей и фотографа, визаж, — Жан кивает на Лесю, — у нас от бьюти-студии, одежда, — теперь показывает взглядом на Ксюху, — из партнерского шоурума. Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку! И мы счастливы!       Жан имитирует интонацию из известного телешоу про дебилов, которое Рудик всегда терпеть не мог — у Шмеля это каждая баба смотрит, — девчонки смеются, Коля молча слушает, поглощая какую-то рисовую кашу с рыбой и зелеными кусочками овощей, ловит вопросительный взгляд Рудика и поясняет:       — Это авокадо, хочешь? — И, не дождавшись ответа, протягивает ему кусочек на вилке. — В ореховом соусе.       Рудик не успевает очухаться, как уже жует эту зеленую ерунду, запиханную Колей ему прямо в рот, и пытается разгадать свои ощущения, а заодно и непривычный, заковыристый вкус.       — Вы такие милые! — восхищается Леся. — Прям зайки! То дерутся, то с рук друг друга кормят!       — Да мы не… Просто Рудику нужно больше омеги в организме, — хмыкает Коля. — И вообще, когда это мы с тобой последний раз дрались?       — Ну там, на фотосессии, мне показалось, вы друг друга недолюбливаете, а еще тот синяк… — бормочет Леся уже менее уверенно. Рудик, надеясь, что на лице не расцвел ебаный стыд, небрежно машет рукой:       — А, это я расчесал.       — Ты вроде говорил, что стукнулся.       Коля закашливается, а Рудик, пожав плечами, мол, кто уж помнит, выхватывает у него вилку, чтобы дожрать все оставшиеся кусочки авокадо, а потом один так же сует Жану, но тот по классике морщится, бурча, что если это зеленое — не фисташковое мороженое, то он даже нюхать не станет.       — Нет, у нас с Рудиком, как говорится, терок нет, — продолжает Коля, и Рудик кидает ему вопросительный взгляд. Так-то оно да, но ему все еще кажется, что они еще недостаточно потерлись, вообще недостаточно. Не шлялись нигде вдвоем, в кино не ходили, в деревню не ездили. С чего бы Коле так много трещать на эту тему? Нервяк, что ли, словил? По нему же ни хрена не понятно — еще и в побелке весь, с искусственным, почти стершимся румянцем — называется, а давай вместе поможем Рудику угадать мысли Коляна. Неправильно, попробуй еще раз!       — Я вот, что не пойму: если у этих ваших студий есть свой декор, свой скелет, попугай…       — Попугай — это талисман базы отдыха, — вставляет Коля.       — Так, ну-ка тишина на палубе! — бросает Рудик, пихнув Колю ногой под столом. — Ну так вот, че, у них своих работников нету, что ли? Которым пиздю… детеныши будут пытаться выколоть второй глаз, пока их мамки висят на соседнем принце.       — А, ты про аниматоров? Ну, для живого реквизита это им слишком дорого, тут же не нужно вести конкурсы, только, как говорится, улыбаемся и машем.       — Я бы провел им пару конкурсов, например, сбей с башки корону вертухой, ну или типа того.       Коля, улыбаясь, наклоняется к Рудику и тихо говорит, так, чтобы слышал только он:       — И потом, мы с тобой в триста раз лучше, где они еще таких красавчиков найдут. Один вон вообще сам пришел, не выгонять же теперь.       — Базар, — кивает Рудик. — Еще и подстригли и накормили на халяву.       Доедая Колино рисовое месиво, Рудик с запозданием понимает: Колян ему комплимент типа сделал, похвалил? Ведь не похоже это на очередной подъеб, внутри теперь цветочки цветут, на которые, по ходу, слетелись все возможные бабочки.       — Так, я побежал переодеваться. Еще надо девочек встретить и разогреться перед выступлением, сделать хотя бы пару прогонов.       — Каких девочек? — такие сюрпризы Рудику не слишком нравятся. Коля, отодвигаясь от него, с невозмутимым видом отвечает:       — Ну, моих девочек.        Как будто, блядь, это в порядке вещей типа. Рудик решает больше не докапываться, мало ли, может, там ансамбль «Березка» из пятиклассниц в косынках, и Колясик в красных сапожках будет «яблочко» танцевать, приседая в центре хоровода. Но, увидев, какие девочки ждут у здания администрации, Рудик убеждается только в одном: хороводы вокруг Коли ему предстоит терпеть нельзя разбивать, и сразу рука чешется разбить что-нибудь другое.       Разобравшись с костюмом и отпустив Колю на репетицию танца, Рудик идет с Жаном и девчонками к кафе на берегу, попутно стараясь запомнить обратную дорогу до домиков — хотя тут всего одна широкая улица, вдоль которой в деревьях маячат разные строения, свой он выучил с трудом. А вот путь к пляжу точно легко найти — вдоль всего маршрута зажигаются лампочки, как в детском лагере, только те были не диодные, а, так сказать, крашенные во все цвета радуги лампы Ильича. Разглядывая огни и слушая вполуха треп Жана, Рудик вдруг понимает, что уже почти стемнело и как-то похолодало, что ли, поэтому даже радуется, что впереди их ждет закрытое кафе со стульями и хавчиком. Позже появляется Лерыч в компании очевидно хозяев сего места, и начинается самая зевотная часть — та, где, по словам Жана, кукушки хвалят петухов. Только Рудик старается не пропустить главного петуха, обещанного между дефиле в купальниках по танцполу перед столиками и лохотроном со скидосами на какие-то материальные блага. В углу сцены диджеит очень модный челик, на которого Жан то и дело сползает взглядом, но потом так же разочарованно отворачивается.       — Знаешь его, что ли? — кивает в сторону пульта Рудик.       — Имел неосторожность, — вздыхает тот. — Вон, смотри, сейчас наша звезда будет выступать.       Свет гаснет, погружая зал в почти тотальную темноту, только на фоне тусклой подсветки заметно какое-то шевеление. Ведущий в тишине загадочно объявляет студию танцев, и его голос вдруг тонет во взрыве битов, а вспышка света выхватывает три фигуры в центре. Рудик задерживает дыхание: человек, стоящий по центру, словно статуя, действительно похож на Колю, только настолько длинный, что, по прикидкам, может спокойно подпереть потолок или небо, вот-вот грозящее упасть на Рудика сверху. Еще вспышка, отмеченная битом, — и трио меняет позы, вычерченные черными силуэтами в бликах пульсирующей подсветки на фоне. Танцоры двигаются, но не так, как думал Рудик — это не похоже ни на один из танцев, которые он когда-либо видел. Их движения четкие, рваные, руки работают в одном ритме, а корпус — совсем из другой оперы — плавнее, пластичнее. Танцоры то делают несколько шагов вперед, то, поворачиваясь, отходят назад. Пауза, и вот яркий свет зажигается сверху, а трое падают на пол, выбрасывая ногу будто в прыжке.       — Охренеть, это же мужик! — раздается чей-то бас с соседнего столика.       И правда охренеть, думает Рудик. Это охренеть какой четкий, бесконечно высокий мужик в красных сапожищах, простых спортивных шортах и футболке черного цвета, одним движением срывает резинку с волос, и они рассыпаются непослушными волнами, перекрывая его лицо. Но даже из-под гривы видна ухмылка — такая немного зловещая, голодная. Встряхнув головой, он делает прогиб назад и ведет руками по корпусу до шеи, оттуда — на затылок, идеально синхронно с двумя девушками на подтанцовке. Мой мужик, думает Рудик. И если он еще раз сделает так ногой, то Рудик точно вскочит и побежит к нему — эта легкость, с которой трио подскакивает в такт странной музыке, провоцирует. На, бери меня, поймай, если сможешь. Рудику до ломоты в мышцах хочется поймать эту птицу, но он сидит не двигаясь, даже не моргая. Сглатывает нервно, когда его мужик опускается на колени и ползет вперед, выгибаясь, а потом откатывается назад, садится на пятки и делает круг головой — кажется, у Рудика тоже все вот-вот закружится — и в этот момент их взгляды встречаются. Этот мужик в центре, словно птица-феникс, вспыхивает искрой прямо у Рудика меж ребер, рождая странное ощущение свободы и невесомости. Он умудряется даже шевелить губами, так, что кажется, словно шепчет ведьмовское заклинание, но это всего лишь слова песни — «пусси», «миау» — и дразняще высунутый язык ровно за секунду до того, как зал снова погрузится в черноту и тишину. А еще через секунду взорвется аплодисментами.       — Я курить, — бросает Рудик компании, не в силах больше сидеть на стуле, и срывается на выход, на свежий воздух. — Пусси-хуюсси, — бубнит он, зайдя за ближайший спокойный угол, подальше от шляющихся гогочущих.       А чего он ждал? Реально, что ли, пасодобля, бля? Или вальса, причем такого, от которого он благополучно откосил на выпускном — когда партнерша танцует неплохо, но на твоих собственных ногах? Непонятно, чего ждал, но конкретно к такому тоже не был готов ни морально, ни физически — правильно мамка говорила, бери, Рудик, трусы с запасом, трусов много не бывает — если б Колины пляски продлились бы подольше, то Рудик бы точно пошел их менять. Ну а как, е-маё…       — Ну как? — раздается рядом обманчиво похуистичный Колин голос, в котором Рудик слышит что-то еще пока неуловимое, но напряженное. Как будто тому в самом деле не похуй, что он ответит. — Теперь веришь, что сапоги не Жановой троюродной бабушки по материнской линии отца дяди?       Рудик кивает, затягивается, держит дым в легких, давая себе время на ответ, но потом выдыхает в сторону и произносит то, что крутится в голове:       — Охуенно, Колян. Огнище. Я думал, жопой трясти мозгов не надо, а тут… Короче, как в музыке — у кого-то есть слух, у кого-то нет. Ноты одни, а получается у кого-то хуже, у кого-то лучше, а кому-то хорошо бы вообще не играть. Тут, типа, тоже тот же набор движений, но… Я таких даже не знаю, как оно вообще называется? Нас такому в школе не учили. Блин, я, типа, в ахуе и ахуенно рад, что это видел.       — Я тоже рад. — Коля снова встряхивает своей гривой, и у Рудика перед помутневшим взором проносятся вьетнамские флешбеки пятиминутной давности, где тот так же делал под музон. — Что ты увидел. И даже воспринял нормально.       — А мог не нормально?       — Я не знал точно, как ты отнесешься к мужику на каблуках.       — К мужику на каблуках — реально не в курсах, как отнесся бы. Но это ж ты.       — А мне что, все можно?       — Походу, что да.       Коля, стоящий рядом в обычных кроссовках, но пока еще в тех же шортах и футболке, в которых его уже мысленно оттрахали бабы из зрительниц, смотрит с сомнением, видать, ждет подъеба, но Рудик честен перед ним, как перед мамкой. И Коля, расслабляясь, подается к нему и трогает за резинку на трениках, собираясь сказать что-то, от чего и у Рудика тоже начнут чесаться руки, но Жанов вопль с просьбой вернуться товарища артиста и его протеже за стол с прохладительными напитками заставляет их обоих вздохнуть.       За столом Колю то и дело отвлекают разговорами, и, уловив момент, он шепчет Рудику:       — Через час в домике.       — Угу, — кивает Рудик, пьяный уже не от алкоголя, а от того, как Коля явно жрет его глазами и почти не смущается. И это писец как радует, до дрожи в коленках. Поэтому, посидев еще с полчаса, Рудик решает, что переобщался уже со всеми, с кем был способен, и чешет в домик, в душ, по пути ненадолго зависая в беседке, где какая-то компаха играет песни под гитару. Находит среди чуваков знакомую девчонку — Альбинку — и подсаживается рядом, решив, что ничего страшного не будет, если он немного потусит в ожидании лучшей ночи в своей жизни.       — Что, Колю, как всегда, окружила толпа поклонников, да? — хмыкает Альбина, Рудик кивает ей с фейсом а-ля «пипец жиза», бегая глазами по компании ребят, и, не найдя мопсярку, тоже уточняет:       — А где четвертый? Отряд не заметил потери бойца?       — Ты про Жана, что ли? Да он как всегда пошел себе приключений искать.       — Хех, — усмехается Рудик, — я даже знаю, это место, которое у него так и просит приключений. А ты чего тут одна?       — Да вот, слушаю ребят. Хорошо играют.       Рудик неопределенно пожимает плечами:       — Поют норм, а играют, ну… От влажности поплыло немного, гитарку бы подстроить.       Кажется, ему и самому это надо — подстроиться и не поплыть от влажности. Собраться с духом, потому что хочется быть с Колей идеальным, таким, чтобы он потом не убегал в кусты, как обычно, даже не сверкнув пяткой на прощание. Хочется, чтобы Коля в нем не сомневался. Поэтому Рудик сам вызывается подкрутить колки и сыграть пару песен, в перерывах попивая заботливо поданный кем-то пивас, по ощущениям, чешский, отчего он немного расслабляется, затем прощается с Альбинкой и чешет в их с Колей временное логово, чтобы смыть усталость после насыщенного дня и выйти в идеально нужной кондиции — расслабленным и распаренным, правда, для этого не хватает только бальзама «Упругие локоны». Но Рудик и без него будет готов, главное, чтобы упругим сегодня было кое-что другое.       Заплывая в домик, Рудик решает не включать свет, видя на койке справа очертания тела под одеялом. Забирается сверху, так, что прослойка одеяла служит целомудренной преградой от срыва кукухи, и он, кайфуя, что Коля уже тут, ждет его, тоже мягонький и расслабленный, по пути к губам, поцелуями на ощупь, слишком поздно ловит красные сигналы в мозгу, что Коля как-то уж слишком удобно помещается в руках. И пахнет не так — в памяти всплывают болгарские перцы с кабачками и дебильное название одеколона. И говорит его обладатель совсем другим голосом, до ужаса похожим на мопсярское, недовольное:       — Альби-и-ин, я, конечно, тоже тебя люблю, но ориентацию ради этого менять не готов.       — Блядь! — вскакивает Рудик, словно ошпарил жопу о нагретый капот тачки в деревне.       — Рудик?! Ты чего тут?! — Жан тоже вскакивает с кровати, кутаясь в одеяло. — Я только наконец-то прилег, ну ты вообще.       — Прости, я случайно.       — Угу, — обиженно выдает Жан, потирая то место, куда Рудик «случайно» присосался. — Ваше крыльцо с другой стороны! Уходи, а то Коля меня четвертует.       — Я уж понял. А ты чего тут дрыхнешь? Там все тусят.       — Да пошло оно все, — вздыхает Жан.       — Ясно. — Рудик пихает в губы сижку, пытаясь чем-то занять внезапную неловкость. Вляпаться в Жана, это ж надо — ну молодец, красава. Хорошо, что Коля не видел этого позора. — Покурим?       — Я не курю, — морщится Жан. — И тебе не советую, учитывая то, чем ты планировал заняться. Коля напрямую никогда не скажет, но знал бы ты, как он терпеть не может сигареты.       — Да?       — Клянусь твоим засосом.       — Железный аргумент. Ну пошли тогда, что ли, на крыльце посидим. Мне девчонки из беседки бутеров с собой напихали.       Жан, окуклившись в одеяло, тащится за Рудиком на свежий ночной воздух. Издалека слышатся веселые звуки тусовки, смех, музыка, а со стороны реки — даже какой-то одинокий плеск. Но у жилых домиков в отдалении от тусовочных мест кайфово, тихо. И небо тут четко видно, не то, что в городе. Звездочки на черном рассыпались строительной пылью.       — Ты, кстати, прости за тот случай на фотосессии… Это было непрофессионально с моей стороны.       — Похер, проехали. Все порешали уже, — хмыкает Рудик. — Баш на баш, как говорится.       — Ну, это хорошо.       — Так че ты здесь в одного киснешь-то? Я после танцев тебя потерял, думал, ты отлить пошел.       — Да так. Надоело все. Знаешь, я никогда еще двух парней не снимал, чтоб вдвоем там, по-настоящему. Мне же через камеру все видно.       — И че тебе там видно?       — Вас.       Жан криво улыбается, заглядывая в глаза, и Рудику вдруг безумно хочется сграбастать его и приголубить. Что этот дольчегаббановый модник там разглядел, чего Рудик сам не сразу допер? Язык чешется узнать все, расспросить каждую мелочь о том, говорил ли Коля с Жаном о них и вообще какой он, что он там еще не любит, кроме сигарет, но Рудик только понимающе молчит.       — Знаешь, это же как ожившая мечта любого гея — соблазнить натурала.       — Ну да. Колясик на натурала местами реально так похож, аж страшно.       Жан хмурится, видимо, что-то перерабатывая у себя в голове, а потом выдает:       — Нет, вот он как раз не похож! Кажется, я только что понял одну интересную закономерность!       — Что тебя обычно не вставляют гейские геи, а Колян вдруг вписался? Тоже мне новости.       — Хочешь сказать, у тебя не так?       — Да че у меня, — Рудик пожимает плечами, — у меня лишь бы как. Ну вот сильно на массе не люблю. Бритых не люблю. Кудрявых — ну хэ-зэ, не встречал, наверное. Че смотришь? На вот, пожуй тунца. Вкусно вроде. Я не буду, а то Колян, наверное, не переживет.       Рудик пихает Жану бутеры, завернутые в фольгу, но тот, понюхав, морщится прямо как мопсяра.       — Мопсяра ты, короче, — улыбается Рудик и все-таки позволяет себе потрепать его по башке.       — С ума сошел?! Я полдня укладывался!       — Ни фига подобного, у тебя там уже так подушкой уложило, как будто приложило!       — Да иди ты. Теперь точно никакой пьянки.       — Ну не знаю. Я хотя бы у костра с народом поторчал. Хорошо же, как в деревне! Только толчок нормальный. А то у бабули за километр…       — Не надо! — Жан закатывает глаза, поднимая ладонь в жесте «стоп, Рудик, только не про говно, пожалуйста». — Не хочу я, вот еще комаров там кормить.       — Ну че сразу комаров, может, конкретного комара.       — Угу, чтобы он из тебя всю кровь высосал, а потом, как Зилв — Рурки, бросил с фразочкой «извини, детка, я нашел повкуснее»!       — Бля. Ну сорян.       Рудику очень странно говорить о таком с Жаном, но он даже ненадолго забывает о Коле, глядя на насупившееся лицо, завернутое в кокон из одеяла.       — Ты не виноват, чего ты извиняешься. Просто у меня в жизни так, что те, на кого обычно западаю я, на меня не западают. Один раз ночью позападают, а потом не звонят. А Коля надежный, уж не знаю, как в жизни, в работе он вообще скала. И вообще, иди уже к нему сосаться там, как два комара-педика.       — Да я просто как-то не привык ни с кем на тему говорить, знаешь. Пацанам разок дал понять, и хватит. Мамка вообще не в курсе, она думает, я типа просто тупо бабник, как тот же Шмель. А Колян… Я с ним каждый раз, блин, как в последний, а потом прихожу домой и сижу очкую, напишет он или нет. Типа когда он скажет, все было круто, Рудик, но я завтра женюсь, а ты гуляй.       — Он так не скажет, — смеется Жан. — Ты его плохо еще знаешь.       — А ты прям хорошо знаешь!       — Ну… мы же тоже один раз пососались.       — Ща кто-то получит по мопсярской жопе.       — А кто-то не получит инсайдерской инфы!       Рудик шутливо тыкает Жана кулаками в плечи, тот отскакивает, хихикая, уже не такой кислый — расслабляется тоже. Приключение с досадным «ой, не туда» решают забыть, и еще час трещат о жизни, о каминг-ауте с предками и патлатой причине Рудиковой тахикардии.       — Он просто всего себя в танцы вкладывает и в работу, понимаешь? И вообще, ты видел его маму?       — Ага, было дело.       — Ну вот, я тоже как-то раз имел неосторожность. Вот представь, какая невестка должна быть у такой женщины?       — Э-э-э… — Рудик чешет голову и не может придумать ни одного варианта. — Никакая?       — Именно, — кивает Жан. — Так что я Коле, конечно, прямым текстом этого никогда не скажу. Пусть сам допрет. До камней долго доходит.       Проводив Жана, Рудик находит уже нужный домик номер одиннадцать, все еще такой же пустой, но это его уже не парит: то, о чем трещал Жан, приятным теплом разливается в груди, как коньячная капелька в чае. Долго возится в душе и, так и не дождавшись полуночника, плюхается на постель, обнимает подушку и отъезжает, считая воображаемых Коль, которые вот-вот придут.       Как Коля возвращается, Рудик уже не слышит, вырубившись после омовений прямо на застеленной кровати. То, что танцор наконец явился, он понимает, когда его вдруг сдвигают к стенке, а сверху, упираясь коленом в пах, прижимают ногой. Рудик, ерзая, переворачивается на бок и ведет по этой ноге дальше, не встречая никаких препятствий и сжимая то самое полупопие, которое сегодня засветилось в шортах. Довольно хмыкает, и только спустя секунду до проснувшегося мозга доходит: Коля лежит в его кровати, голый, а он какого-то хрена тупит. Непорядок.