Боевой абибас

      Сонный Рудик бубнит что-то, и Коля, придавив его коленом, сдерживает смешок, когда шероховатая, вся в заживших мозолях ладонь подбирается к его заднице, чтобы потом погладить ее и потискать так ненавязчиво, неторопливо — не проснулся еще Рудик. Не понял, что задница ему уже не снится, и у Коли в реале от этого приподнимаются волоски на руках. Когда ладонь перемещается на поясницу и двигается по позвоночнику вверх, до шеи, чтобы лечь на нее собственническим жестом, становится понятно, что Рудик уже проснулся.       — Ну наконец-то, блядь! — произносит Рудик и липнет губами к Колиным губам сразу намертво.       Идея начать все именно так посетила Колю в душе, пока он соображал, как вообще начать. Не будить же Рудика с предложением заняться чем-то поинтереснее, чем сон, в духе «а почему бы нам не потрахаться уже?». Начинать с минета — как-то несерьезно, целовать тоже «не алё», как выразился бы сам Рудик, и потому, ничего конкретного так и не придумав, Коля решает, что уж пусть тот сам действует, как заблагорассудится. Может, передумал уже, пока Коля добирался. Но Рудик прижимается к нему со стоном явного нетерпения, и Коля убеждается — не передумал. Только больше распалился тут, в своих фантазиях. Очень быстро с Рудика слетают трусы, забрасываются куда-то в темноту, и от соприкосновения стояками мгновенно пересыхает во рту. Таких ощущений с ним у Коли точно еще не было, ведь до этого они все время куда-то неслись, как два оленя, а вот так, просто лежа рядом и трогая друг друга, сделать не додумались. И самое кайфовое — это самому присосаться к шее Рудика, пока гладишь его живот, а следом — провести пальцами под мошонкой, а следом…       — Погоди, ща, — Рудик садится, копается в сумке, но недолго — скорее всего, все, что нужно, было специально положено сверху, и Коля слышит, как отщелкивается пластиковая крышечка.       Сам Коля, понятное дело, об этом тоже подумал заранее, на случай, если Рудик вдруг забудет, но то, что он весь процесс облегчил флаконом смазки и резинкой, которая умелым движением натягивается на его член, только плюсуется к Рудиковой харизме. Можно было, конечно, потрепаться о том о сем, задать пару вопросов, как положено по этикету, в какой позе партнеру предпочтительнее, сделать комплимент Рудиковому ответственному подходу к делу, но Коля не успевает ровным счетом ничего из этого, потому что Рудик, оседлав его, заводит руку за спину, хватает Колин член и пристраивает к своей смазанной дырке. Коля не успевает даже поинтересоваться — может, стоит и как бы растянуться для начала, — как уже все происходит. Рудик садится на нем, упирается ладонями в плечи и, наклоняясь, хрипло говорит в рот:       — Все норм?       — Да. — Коля тянет его к себе за шею, как недавно делал Рудик, лижет в губы, а потом прихватывает зубами нижнюю — хочется прикусить сильнее, до крови, настолько душно, жарко и дико от ощущения его тела сверху.       Только это — лишь прелюдия, потому что Рудик начинает вытворять то, от чего Коле будет стыдно перед его мамой, когда она попросит — она по-любому попросит — рассказать, как они с ее Рудичкой отдохнули.       «Нормально отдохнули, теть Эль. Ваш сын прыгал на моем хере как буфетчица в батутном парке — как в последний раз, потому что один батут под ней уже лопнул. Знаете, теть Эль, прикольный такой звук получается, когда мокрая от смазки кожа шлепает о кожу — как по женской письке ладошкой. А Рудичка ваш, кстати, такой старательный».       Из этого всего можно оставить лишь первое предложение, а остальное знать не нужно вообще никому, хотя таким обычно хвастаются в сети: какое это счастье, иметь активного партнера. Только иметь активного Рудика перепадает конкретно Коле, но Коля пока позволяет иметь себя, запоминая на ощупь все мышцы его разогретого тела. В полосе света уличного фонаря между задернутыми шторками только и видно, что бедро с черно-белой «хохломой» и член, по которому иногда широким движением проходится рука.       С таким не страшно делать что нужно прямо сейчас до ломоты под ребрами, не страшно делать что-то, что может не понравиться: человеку с таким адовым стояком, как у Рудика, нравится все. Коля, толкнув Рудика в плечо, опрокидывает его на спину, а тот уже сам, развернувшись к Коле задом, надевается снова, до самых яиц, и Коля, отбросив волосы назад, придерживает его за ляжку:       — Не делай так, я ж кончу, сука!       Рудик, кинув через плечо свой коронный взгляд, хрипит в ответ резкими выдохами:       — Еще раз… скажешь «сука»… и кончу я.       Коля, прижав его к кровати, повторяет сказанное на ухо чуть тише, лизнув его потом по краю и прикусив мочку, и у Рудика, кажется, от напряжения подрагивают ноги. Между ним и Колей можно, как на камне в пустыне, жарить яичницу, и ощущения в паху как раз похожие. Поправив сползшую от активных движений резинку, Коля переступает коленями по постели, шлепает по призывно краснеющим ягодицам и входит снова, под одобрительные маты из уст охрипшего Рудика, который, сжав простыни в кулаках, яростно насаживается, подмахивая снизу. Финишируют они оба с небольшим отрывом, но Рудик раньше, выгнувшись и пачкая одеяло перед собой.       Коля сразу после этого включает лампу у кровати и уходит, чтобы плеснуть в лицо холодной водой и смыть резинку, а вернувшись и наступив на трусы Рудика, поднимает их с пола, зажав пальцами ноги.       — Ты че, бля, делаешь, танцор? — глотнув воды из бутылки, спрашивает тот.       — А что не так? Надо было их там оставить?       Рудик, сидящий на краю кровати, — сытый и довольный, как натрахавшийся кот, вернувшийся после загула — вдруг начинает ржать, согнувшись, и до Коли доходит, что то, что самому кажется привычным, для Рудика может выглядеть странно.       — Ты попробуй с моим ростом подними что-то с пола, — возмущается Коля. — Каждый раз нагибаться — охренеешь!       — Я ничё, я без претензий! — Рудик, продолжая улыбаться, проходит мимо, в ванную, и Коля, оставшись один, выключает лампу и падает на кровать — на свою, приятно-прохладную, но пришлепавший обратно Рудик не дает наслаждаться этим долго.       — Двигайся давай, — говорит, плюхаясь рядом. — Я на своей спать не буду, там липко. Завтра постельное перестелю, мне впадлу щас.       Коля, сгребая пальцами его волосы на макушке, целует по-хозяйски, немного грубо, но именно это сейчас заводит больше всего.       — До сих пор не верится, что я тебя только что трахнул, — говорит ему Коля, зачем-то заглядывая в глаза. Будто хочет убедиться, что все это происходит по-настоящему.       — Ну тогда надо было гондон-то сохранить, на память.       — Олень ты! — хмыкает Коля. — Сам, наверное, хотел сохранить, да? И в рамочку поставить.       — Иди нахуй, Колясик. Вообще можно так сказать, что это я тебя сегодня трахнул.       Колю пробивает на смешок, и он, ухватившись за подбородок Рудика, надавливает ему на нижнюю челюсть, заставляя открыть рот.       — Ы хто элаех?       — Ищу, где ты там дерзкие клычки свои прячешь. Ай, блин, нахрена мне пальцы кусать-то?!       — Там же, где ты свои сапоги, бля! — смеется Рудик, лезет к Коле, кусая теперь все, до чего может дотянуться, щекотно и мокро, но не раздражающе. Коле вдруг становится до одури уютно, и он не сразу понимает, что расслабился оттого, как Рудик вторгся к нему в личное танцевальное пространство — окончательно. И еще оттого, что Рудик смеется. Смеется!       И, может быть, они бы еще попиздели, говоря Рудиковским языком, но оба, успокоившись, вырубаются почти сразу — Коля на спине, а Рудик на боку, уткнувшись ему в плечо теплым носом, как мамин Кексик. Коля даже порефлексировать не успевает, как засыпает, после чего тоже как-то внезапно наступает рассвет с первым будильником на семь утра, и он обнаруживает себя прижатым к стенке раскинувшейся «хохломой». Вот вроде и меньше его ростом, и конечности не такие длинные, а все равно умудрился занять большую часть кровати. По тому, что у Рудика влажные патлы пахнут шампунем, Коля понимает, что тот какого-то хрена встал раньше, искупался, а потом опять лег. Может, ходил отлить и решил заодно помыться. И Коле бы не мешало, после вчерашнего-то…       В ванной Коля, тоже сполоснувшись, стоит у зеркала, вяло елозя во рту зубной щеткой и рассматривая свою грудь с конкретно недвусмысленными красными полосами, которые всегда появляются, если провести по ней короткими ногтями. Коля, вспоминая вчерашнее, закатывает глаза, отворачивается и натыкается на черные трусы в мелкую крапинку, висящие на полотенцесушителе, вроде те же самые, что были на Рудике накануне. И хотя он с детства терпеть не может белье в горох — спасибо маме — брови ползут вверх: писец, вот вам и хозяюшка, теть Эля постаралась, воспитывая сына, чего уж скрывать. Вернувшись в кровать, Коля отпихивает бормочущего что-то спросонья Рудика к стене, ложится с краю, смотрит, как мерно поднимается и опускается его грудь на вдохе-выдохе, а затем решительно стягивает его боксеры, теперь уже без крапинок.       — Блядь, Колясик, ты че такой охуенный-то… — не открывая глаз, заявляет Рудик, зарываясь пальцами в его тоже влажные волосы и натягивая ртом на член, который Коля уже успел старательно облизать.       Теперь он уже научен предыдущим опытом и знает, что перед тем, как начать, лучше собрать слюну на языке, сплюнуть, размазывая ее от головки вниз, потом обхватить губами саму головку, втянуть щеки, сжимая во рту еще плотнее, следом вытащить с громким чпоком — чтоб Рудика аж тряхнуло от кайфа, и только потом заглатывать полностью. Коле нравится это делать, но даже не сам процесс, а то, как на каждое его движение языком и глоткой Рудик весь будто изламывается, ерзает задницей на постели, терзает несчастный угол одеяла и скулит неразборчиво, через зубы. Коле нравится — потому что он чувствует, что в этот момент из Рудика можно веревки вить и лепить что угодно. Подтянувшись выше, к его губам, и устроившись на кровати рядом, Коля задирает его ногу себе на бедро, облизывает пальцы, подныривает рукой под яйца и проводит прямо по натруженной вчера дырке. Если бы Коля знал тогда, в начале мая, что двусмысленные эксперименты над соседом ему покажутся глупостью по сравнению с тем, какое у Рудика лицо, когда внутри Колины пальцы, он бы, наверное, посмеялся сам над собой. Но сейчас ему не до смеха — его нереально заводит то, что он делает. С Рудиком. Это не похоже ни на один из ранее пережитых опытов и по тому, как у него самого прихватывает спазмами яйца, когда головка члена трется о другой член, Коля может сделать для себя определенные выводы. Может, но боится: не сейчас, не когда на ощупь исследуешь задницу партнера, пытаясь определить там то местечко, где он со вздохов переходит на стоны. Благо Рудик тоже с отключенным мозгом — сразу же хватается за оба члена. И пока Коля, приловчившись, трахает его пальцами, Рудик, мокро дыша в ухо, доводит до разрядки еще и словами:       — Ебать, Коль, я, нахуй, сдохну щас, отвечаю… Отвечаю, сдохну, только не прекращай…       Когда Рудик, сорвавшись на хриплый полустон, заливает его член своей спермой, Коля шлепает его по ляжке, прося развернуться на живот, и садится потом сверху на его ноги, оттянув ягодицу и кончая между аппетитных, к слову, булок. И, все еще вздрагивая от остаточного удовольствия, замечает прямо над этими булками, в районе копчика, надпись «Федя» витиеватыми пафосными буквами.       — Это, блядь, что? — спрашивает он, мгновенно переходя на тот язык, который Рудик понимает лучше всего.       — Где? — мычит тот в подушку, поднимает голову, заглядывая через плечо, словно может что-то увидеть. — А, ты про Федю? Ты на него кончил, что ли?       — Что еще за Федя.       — А… Да это так, ошибка молодости… Типа, любовь была такая охуеть какая, грузанулся я тогда конкретно, короче, забей, фигня это все.       — В смысле — фигня? — Коля смотрит на уродский хвостик буквы «Ф», и у него подгорает так сильно, что хочется замазать все четыре буквы черным маркером.       — Колясик, да не кипишуй, — Рудик скатывается с кровати, подхватывая с пола пачку сигарет. — Хочешь, набью твое имя? У вас с Федей много общего.       Коля фыркает. Как у него может быть что-то общее хоть с кем-то из шпаны, кроме Рудика:       — Например?       — Буква «я» точно. Ее переделывать не надо.       Ладно, загнался. Просто чужое имя на интимном участке пятой точки, на которую он только что спустил, выбило из колеи, а войти в колею обратно у Коли получается, только когда Рудик снова выходит из душа, — сколько же душей они уже приняли за эти шесть часов — но Коле все равно хочется, чтобы вместе с телесными жидкостями с его кожи со скрипом отмылся нахрен еще и этот гребаный Федя. Единственный кусок нательной живописи, от которого он бы Рудика с удовольствием избавил. Успокаивая себя тем, что имена бывших набивают только по глупости и юности, Коля переключается теперь с жопы на надетые поверх нее трусы:       — У тебя там, случаем, среди твоей «недельки» плавок не найдется?       — Не, я как-то больше по боксерам и семейкам.       — Купаться ты тоже в семейках будешь? Как дед на городском пляже? Натянешь резинку до сисек.       Рудик застывает на одной ноге, частично просунув вторую в штанину.       — В смысле?       — В коромысле. Водные процедуры у нас с тобой еще не кончились. Надевай что взял и погнали на пляж.       По дороге в столовую Рудик нудит, зевая, но Коля непреклонен: почему-то хочется успеть позавтракать до того, как проснутся остальные, чтобы не пересечься ни с кем. Чтобы им с Рудиком дали спокойно побыть вдвоем без зрителей. Он и так прошлым вечером еле держал себя в руках — по правилам этикета, надо было переобщаться со всеми партнерами, попутно элегантно отфутболивая временами неуместные шуточки о своем танце, затем раздать девушкам листовки со скидками на абонементы в студию, обсудить с Лерычем планы на новую неделю и их отсутствие на воскресенье, мягко намекнув, чтобы его не дергали ни при каких обстоятельствах. А делать все это, когда в голове гуляют совсем другие мысли и планы, ужасно сложно. Неудивительно, что Рудик уже спал, когда Коля наконец добрался до домика и на мгновение чуть снова не утоп, стоя под душем, в сомнениях.       — Колян, ну купальный сезон только начался! Вода еще не прогрелась! — снова ноет Рудик уже за едой, слизывая верхушку кофейной пенки с нарисованным сердечком, а потом шепотом добавляет, наклонившись: — Писька скукожится.       — Раскукожишь. Хочу показать тебе кое-что.       До проката бордов добираются под приятное утреннее чириканье и редкие голоса ранних отдыхающих. Не то чтобы Коля был экспертом по сапам*, но если где и подворачивается возможность поплавать, он ее обычно не упускает. Самый кайф — на рассвете до обеда или на закате — солнце не жарит, в воздухе свежесть, а вокруг — тишина и только окрашенная золотисто-розовым водная гладь. Правда, сегодня они встали поздно, чтобы встречать рассветы, и когда наконец спускают сапы на воду, солнце уже высоко, но то, что на небе ни облачка, только радует, иначе плескались бы они как мальки в лягушатнике. Коля пристегивает щиколотку Рудика страховочным лишем* к доске и объясняет, как правильно держать весло и грести, отталкиваясь от воды, как разворачиваться и тормозить, держать спину и распределять вес — почти то же самое, что объяснять движения на своих занятиях по вогу. Рудик наблюдает завороженно, сидя на заднице посередине надувной доски и болтая ногами в воде.       — Может, начнешь уже повторять? Я для кого тут распинаюсь?       — Колясик, не психуй, дай человеку полюбоваться! Че я, на доске не устою, что ли?       Коля хмыкает: держать баланс не так-то и легко, к слову, — даже стопы потом ноют, если стоять неправильно. Когда он сам первый раз пробовал, при своей-то подготовке, всю первую катку провел на коленях и на заднице и потом два дня мучался от крепатуры в пояснице и икрах.       — Ну, если устоишь, получишь приз.       — А если не устою? — улыбается Рудик.       — Тогда писька скукожится.       — Но ты же мне с этим поможешь, Колясик?       — Вставай давай, — говорит Коля, наблюдая, как Рудик, шатаясь, корячится на доске. — Сам справишься.       Отплывает на приличное расстояние, чтобы его не зацепило, если тот навернется, и кивком командует грести следом.       — Смари, че могу! — Рудик, пропихнув весло между ног, изображает полет своей дебильной фантазии, и Коля вдруг отчетливо ощущает себя старше него лет на пять, хотя на самом деле взрослее должен быть Элеонорыч. И конечно же тот, с этим веслом промеж булок, летит башкой в воду, пуская волны.       — Упс, не устоял, — фыркает Рудик, выныривая и отплевываясь от воды.       — Пузом заползай.       — Мне плавник мешает!       — Значит, поплывешь так.       — Да я уже давно поплыл, так-то.       Коля ничего не отвечает, разворачивается к Рудику кормой и гребет вперед, подставляя лицо теплым лучам утреннего солнца. Рудик барахтается где-то позади, но через несколько минут нагоняет его, пыхтя и булькая веслом. Наблюдать за ним весело, но Коля почему-то этого смущается, ведь признать, от чего конкретно он чувствует, как горят щеки, невозможно, и совершенно точно не стоит это показывать Рудику. Где-то на задворках сознания Коля понимал, что рано или поздно начнет терять контроль, не устоит и шмякнется на глубину. Как в детстве, когда боишься монстра в темном углу, но все равно заглядываешь под кровать со смутной надеждой, что он там правда есть. Монстр тем временем оказывается совсем не страшным, страшно теперь другое. Что Коля будет делать, если, заглянув в свое подкроватное пространство, он вдруг обнаружит, что монстр исчез? Ведь теперь так не хочется, чтобы это произошло. И вообще, на монстров удобно закидывать ноги во сне и терпеть, как они кусаются — даже не больно.       — Я б навеки пошел за тобой, хоть в свои, хоть в чужие дали…       — Что ты там бубнишь? — Коля все же решает обернуться полностью, а не коситься украдкой, проверяя, как там дела у его протеже последние минут пятнадцать, пока они наконец не свернули в узкую протоку, поросшую по бокам камышами и рогозом.       — Виды тут красивые, говорю, — отзывается Рудик. — А потрогать можно будет?       — Смотря что ты собрался трогать.       — Все собрался.       Коля молча усмехается себе под нос, догребает до пологого берега и рукой показывает Рудику остановиться, там, где, по его прикидкам, воды должно быть чуть выше, чем по пояс — чтобы не повредить плавник у сапа. Затем, спрыгнув, выносит свой на сушу и возвращается, чтобы помочь Рудику — новичку сделать это аккуратно, не перевернув сап, будет непросто. Рудик послушно ждет, усевшись верхом и свесив ноги, и Коля, подойдя к нему вплотную, вместо того, чтобы придержать доску, кладет ладони на его колени.       — Здесь хорошее дно, без ила и водорослей, — говорит Коля, задрав уже успевшую высохнуть футболку и прилипая губами к разрисованному татухами животу, прямо туда, где набито дразнящее «шестьдесят девять». Целует медленно, обводя языком пупок, а затем, подняв голову, заглядывает Рудику в глаза. — Я сейчас отстегну лиш, держись за меня и слезай аккуратно.       — Пиздец у вас тут сервис, — выдыхает Рудик, но не шевелится даже когда Коля уже снял страховку и ощупал его ноги от икр до самого паха, по-издевательски игнорируя все, что должно скукоживаться от воды, а сейчас очевидно напряглось. Коля, закрыв глаза и прислушиваясь к идеальной тишине вокруг, чувствует, как Рудик кладет ладонь на его лоб и проводит до затылка, чтобы убрать волосы с лица.       В ответ Коля проводит руками по его спине, подхватывает под бедра и аккуратно стаскивает с доски — на себя, прижимая пахом к своему животу и щупая пальцами округлые булки, натянувшие ткань шорт. Вода делает тело Рудика легче настолько, что можно держать его вот так, почти не напрягаясь, так что Коля даже позволяет Рудику облепить себя — ногами вокруг бедер и руками вокруг шеи, и хочется зависнуть так подольше, но гребаная холодная вода не дает простоять так слишком долго.       — Слезай давай уже, приплыли, — говорит Коля наконец, вытащив Рудика на мель.       — Ну мам, ну еще пять минуточек!       Рудик кривляется, не желая отцепляться, но все же слезает, и Коля успевает подцепить сап и вытянуть следом, пока его не унесло течением в кусты.       — Осторожно, тут могут быть… — открывает было рот, но Рудик притягивает его за затылок к себе и целует, видимо, вместо «спасибо», так, что Коля даже забывает, о чем начинал говорить, и только отдышавшись, чувствуя, как к мокрой ткани купальных шорт недвусмысленно притерлись другие влажные места, договаривает: — …змеи. Тапки надень.       Наклоняется, чтобы вытащить из-под сетки на носу сапборда свою обувь, и тут же получает смачный шлепок, такой, который не совсем шлепок, а почти что наглое вторжение пальцами в труднодоступные для обычных шлепков места.       — Так! Ну-ка! Что это за самоуправство.       — Что-что… Маячишь тут передо мной своей задницей… всю дорогу, блядь… уже полгода…       — Уже полгода?       — А то ты не в курсе, — бубнит Рудик, отвернувшись, чтобы напялить кроссовки.       Коля, конечно, мог бы, как обычно, отшутиться, тем более что их игривое общение, задавшее тон всему дню прямо спросонья, не настраивает ни на какие бы то ни было серьезные разговоры. Мог бы в ответ на эту странную сценку ревностно припомнить Федю у Рудика на булках. Но Коле почему-то хочется сейчас быть таким же серьезным и открытым, как Рудик, хоть тот и ведет себя как малолетка, но ему сейчас можно. Заслужил честного и открытого Колю без маски и без стен, которыми Коля привычно отгораживается от сомнительных личностей и подобных вторжений в свое пространство. Поэтому, быстро натянув кроссы, он подходит к Рудику и прижимается со спины, — похер на то, что оба мокрые — обхватив руками и уткнувшись подбородком в плечо.       — Я над тобой не издевался, если ты об этом, просто… Короче, у меня с серьезными отношениями все сложно. Но это не значит, что у тебя нет шансов. Это у меня их не было, понимаешь?       Рудик, замерший, как пойманный зверек, на которого накинули сеть, шумно дышит, но не делает попыток высвободиться, только тихо говорит:       — Поясните, пажалста…       — Сложно было удержаться, — произносит Коля спустя мгновение уютного молчания. — В общем, если вкратце, то у меня, кажется, талант находить цветочки в неожиданных местах. Идем. — И, взяв его за руку, тащит вглубь рощицы.       Тропинки тут никакой конечно же нет, но трава низкая, мягко стелется от берега среди редких кустиков, сменяющихся лиственным подлеском. Визуально Коля узнает только березы, которые тут в избытке — высокие, ровные, пестрящие стволами и пробивающимся сквозь кроны солнцем, отчего поляна внизу идет яркими пятнами. Но не это самое прикольное, а то, что все вокруг покрывает нежнейший ковер из голубеньких незабудок с пышными папоротниками под деревьями. Местами голубизну разбавляют желтые крапинки одуванчиков и каких-то крупных розовых цветов, над которыми жужжат жуки.       — Незабудка — твой любимый цветок?       Рудик, оглядывая живописную поляну, щурится уже не от солнца на речке, и выражение лица у него такое наивное-наивное, что Коле даже на мгновение досадно, что под рукой нет смартфона, чтобы сфотографировать на память. И Жан, поди, обзавидовался бы такому мягкому свету и виду двух голых тел в окружении девственной природы, на ковре из маленьких кудрявых голубых соцветий.       — Смотря что с ним делать, — хмыкает Коля, стаскивая с Рудика футболку. Роняет задницей на нее же, забираясь сверху, усаживается у него на коленях, елозя пятой точкой по члену — непривычно и странно, но очень круто, потому что, с одной стороны, Рудик позволяет сразу вмять себя спиной в щекочущую бока траву, а с другой — набрасывается в ответ с поцелуями, не дав даже объяснить, какие у Коли теперь на самом деле любимые цветы. Те, что медленно распускались узорами хохломы по внутренностям, вытатуировались под кожей и каждый раз, при виде серых глаз напротив, зудят желанием чего-то большего.       — Мы, блядь, так все цветы тут помнем… — пыхтит Рудик, захлебываясь поцелуями.       — Поверь, это лучшее… что с ними случится в жизни.       — Точно?       Коля приподнимается на локтях и замирает, нависнув над ним, чтобы опять заглянуть в глаза и поймать там отголоски собственных ощущений, резонирующих гулким ударам в груди. И, наклонившись, зачем-то целует Рудика в нос.       — Э, ты че? — удивленно моргает Рудик.       — Ниче. Уже зажило. А казалось, все было совсем недавно.       — Кому как. Я вот пиздец намучился, пока заживало.       Рудик, сжимая пальцами его зад, подлезает под шорты и гладит там, где Коля даже сам себя особо никогда не трогал. Тело прошибает странной волной, сдавливая легкие с диафрагмой, словно в полете на аттракционе, делающем кульбиты в воздухе — наверное, это и чувствуют пилоты, выполняя «мертвую петлю»? Рудик не дает передышек, перекатываясь на Колю сверху, тоже избавляет его от футболки и, сладко присасываясь к соскам, стягивает следом и шорты.       — Хочешь?       — Не знаю. — Коля сглатывает непривычную неуверенность. — Наверное. Но не здесь. А то потом еще муравьев из штанов выковыривать.       — Или незабудки из очка, — хмыкает Рудик.       Порядком испоганив результатами своих действий бедные незабудки, они еще долго лежат, впитывая запахи травы и друг друга, прислушиваясь к дыханию, собственному и леса вокруг — после ставшей уже почти традиционной взаимной дрочки, когда не хочется ничего, так приятно никуда не торопиться, но шум катера где-то вдалеке возвращает в реальность вместе с голодным бурчанием в животе.       — Пора обратно, а то нас потеряют, — говорит наконец Коля, потягиваясь под Рудиком — тот почти захрапел и, похоже, напускал ему слюней на то же место, куда около часа назад обильно спускал кое-что другое.       — Но мы же еще причешем сюда как-нибудь, да, Колян?       — В эти выходные уже вряд ли успеем. Надо пообедать, потом нас по-любому позовут на какой-нибудь волейбол, а потом надо собираться обратно в город. У нас там Жан за рулем.       — Ну он вроде не кудесник, нормально водит.       — Это пока светло, — усмехается Коля.       Помогает Рудику вытащить сап на воду и, подождав, пока отплывет, забирается на свой.       — А. Ну, значит, потом как-нибудь еще. Может, в июле или в следующем году.       — В следующем году? — переспрашивает Коля, чувствуя, как бровь сама приподнялась от удивления.       — А че нет, — Рудик невозмутимо пожимает плечами. — Мне все понравилось, — и с ухмылкой добавляет: — Расскажешь, че там у тебя, как успехи с серьезными отношениями.       Вместо ответа Коля делает вид, что собирается кинуть в него веслом, но внутри что-то все равно приятно екает.       — И все-таки, как ты вообще это место обнаружил? Гугол-картами, что ли? Слышь, гугол, «поебстись в незабудках».       — Просто плавал тут в прошлом году.       — Один?       — Нет, блин, с Федей.       — Бля, я вот сейчас серьезно уточняю.       — Да один, один!       Рудик зыркает на него теперь недоверчиво — от былого ласкового оленя ни следа, только складка меж бровей залегла глубже, нахмуривая лицо. Привычным жестом он проводит за ухом пальцами, и Коля понимает, что все это время не чувствовал от Рудика ни капли никотина. Нервничает, наверное, — у Коли отец ого-го как психовал, бросая.       — Плавал я, в общем, и приспичило. Вот так и нашел.       — Че? Да конечно, — фыркает Рудик. — Ты в реку отлить не мог? Дохуя кубометров воды вокруг.       Обводит взглядом водную гладь и даже поддевает ее веслом, чтобы издать характерный плеск. Вместо ответа Коля, уставившись на него в немом моргании, молча ждет, пока до Рудика само дойдет.       — Так, подожди… Ты че, — хмыкает Рудик, а потом его прорывает на такой смех, что Коле действительно хочется хлопнуть веслом ему по башке. — Ты че, пха-хах… А-а-а! Не могу… А чем… а как… Ох, бля, — Рудик, согнувшись пополам, утирает рукой глаза и всю обратную дорогу под напряженное Колино молчание отпускает ехидные шуточки про то, как портить незабудки у них теперь точно войдет в традицию. — Они, короче, аха-ха, видели некоторое дерьмо!       — Рудик, иди нахуй! — не выдерживает Коля.       — Да легко! — улыбается тот. — Не парься, я теперь точно уверовал!       — Во что?!       — Что ты человек, Колясик, а то были, знаете ли, некоторые сомнения.       На пляже возле понтонов уже маячит знакомая кудрявая голова.       — Я тебе обзвонился, вы где были? — начинает Жан вместо «привет», не дав даже слова сказать. — Коль, у нас чэ-пэ!       — Здарова, че за кипиш-то? — встревает Рудик.       — Вот ты как раз нам и нужен! Ты последним его видел! Ребят, Ромочка пропал!       На лице у Жана грусть вселенских масштабов. Рудик моргает так серьезно, хмуря свою морщинку между бровей, что Коле становится снова смешно, но он только фыркает и спрашивает у Жана:       — Попугай?       — Ну да! Никто его не видел с утра. Кто-то вчера дал ему поиграть китайскую палочку для еды, а он ей крючок подцепил и открыл дверь.       — А так можно было? — удивляется Рудик.       — У нас собаки в космос летают и электрики в фотосетах снимаются, почему попугай не может открыть дверку палочкой для еды? — Коля хлопает Рудика по спине, направляя его дальше и бросая Жану: — Мы вон там, за кухней поищем. Может, он на запах еды полетел.       Жан, мельком глянув на кусты за строениями, жует губами, словно собираясь прокомментировать выбор для поиска, но говорит только, что сам тогда поищет на парковке.       — Сдается мне, Колясик, что попуга сперли и его можно не искать даже, — делится соображениями Рудик.       — Ага, ты его попробуй сопри. — Коля вертит так же, как он, головой, высматривая на ветках деревьев красно-синее пятно. — Я слышал, как он орал в фотозоне. Как только увидит кого, так сразу голосит, как мамин Кексик, если ему хвост прищемить. Папа один раз наступил, так там слез было! Не ты, кстати, ему палку дал?       — Ты что, Колясик, все мои палки — только твои палки. На веки вечные.       Рудик подмигивает, притираясь плечом, а потом оступается, и из его рта сыпется отборный тихий мат — тихий, потому что на базе дети, как-никак. Попугая они ищут со всей возможной ответственностью, осматривая каждое дерево и заглядывая под каждый куст, кажется, обходя всю территорию по периметру, пока Рудик не начинает вздыхать в духе: «сперли, сперли, точно сперли». Чешет покусанную мошкарой шею, еще раз крутит головой, оглядываясь, и вдруг прижимает Колю к дереву, примеряясь к губам. Коля тянет свои в ухмылке:       — Ебарь-террорист, потерпи до домика, что ли.       — Это ты меня своими незабудками раздразнил.       Вместе со звуком поцелуя, который Бузовой может только сниться, раздается ворчливое и осуждающее:       — Шлюпка.       Рудик тут же отлипает и задирает голову, пока Коля ржет.       — Чего ты там вякнул, слышь ты?       — Тишина на палубе!       — Вот, блядь, морда охуевшая! Иди сюда, поговорим, как пацан с пацаном.       — Есть только один флаг и он такой же черный, как черно дно Мар-р-рианской впадины.       — Да уж, диалог у вас, — Коля наконец тоже находит среди листвы жирное цветное пятно. — Ты правда его уговорить пытаешься? Надо приманить чем-то, чтобы слез. Посмотри, может в карманах что есть.       — Откуда? — Рудик роется в одном кармане шорт, затем в другом, и почему-то Коля совсем не удивляется, когда оттуда вытаскивается горсть разбухших от воды семечек. — О, бля, как они тут оказались?       — Это что-то на гопническом, я не понимаю. Давай, покажи ему, руку выше подними. Эй, Ромка, иди к нам, смотри, что у нас есть!       — Кальмар-р-рьи кишки! — негодует попугай, переступая на ветке и косясь на рассыпанные на ладони семечки, одну из которых Рудик отправляет в рот и тоже зовет:       — Спускайся, мудила.       — Шлюпка!       — Это он тебя так называет? — спрашивает Коля.       — Да не, рандомно выдает, откуда у него соображалка? Иди сюда, говорю, ты, петушок!       — Шлюпка! Распутная баба!       Коля снова неприлично громко ржет, а Рудик, сплевывая кожуру в сторону и не отрывая взгляда от попугая, говорит:       — Слышь, матрос, на борт пора, слезай уже, мы тоже жрать хотим.       — Жрать! Жр-рать! — попугай раскачивается на ветке и хлопает крыльями. — Свистать всех наверх!       — Давай, пошли, жрать пора, — повторяет Рудик, пятясь, и тот перелетает на ветку следом.       Таким образом его и выводят обратно до базы — попугай ориентируется исключительно на «жрать», не поддаваясь на иные уговоры, — где его принимают работники и, заманив в клетку яблоком, запирают ее. Рудик, величественно сплевывая кожуру от семечек через плечо, принимает благодарности, а после этого они с Колей отправляются переодеваться — им тоже пора «жр-рать».       — Ну че ты делаешь, Колясик! — Рудик с возмущением смотрит на вытряхнутые Колей из ладони семечки.       — Не тащи в рот все подряд, они разбухшие и хрен пойми в какой воде были, — говорит Коля, и Рудик ухмыляется, явно собираясь пошутить про разбухшее, которое тащат в рот, но навстречу уже бежит Жан, сообщая, что попугая нашли, накормили и им самим теперь можно идти питаться со спокойной душой.