Боевой абибас

      Как описать одним емким словом то, что произошло с Рудиком за последние двое суток, да еще желательно окультуренно, чтобы Коля не смотрел в его сторону уничтожающе? Хотя иногда Рудику кажется, что стоит матюкнуться, как Колян прожигает взглядом дыру у него в груди, будто мысленно одновременно нагибая. Ведь кроме как «охуенными» эти выхи по-другому и обозвать нельзя. Ну кайф, да, возможно. Вот только кайф — это холодного пивка в жару попить или после смены на диване растянуться, а то, что Рудика щемит всего, это уже не кайф, это что-то другое. И, чтобы не палиться перед остальными, Рудик подальше задвигает все еще слишком яркие впечатления от переодевалок, Колиного танца, утреннего секса, валяний на полянке и покатушек на досках по реке и даже реагирует на чьи-то вопросы и смеется над мопсярскими недовольными интонациями, когда Жан, театрально вздыхая, жалуется, что им еще пару часов по трассе ебошить до города. Воскресенье плавно закругляется, и, наверное, впервые за долгое время Рудику будет настолько влом наутро вставать на работу. Поэтому, вывалившись из китайской четырехколесной блохи, он чешет не к себе на шестой и не к пацанам на лавочки под сиренью, а прямиком в семьдесят четвертую, начав лапать Коляна еще в лифте, увязавшись вслед за красными сапогами, перекинутыми через его плечо. И дело здесь уже даже не в том, что охота урвать как можно больше, пока дают, а просто невозможно держать руки по швам смирно, когда всю дорогу только и делал, что ощущал на ладонях фантомные отголоски прикосновений к Коле — абсолютно во всех местах, каких хотелось.       Но в прихожке Коля, бросив все свои вещи на пол, резко хватает Рудика за яйца и прижимает предплечьем другой руки к стене, рыча ему в рот:       — Не борзей, мы больше не одни, как на речке.       — А ты меня заставь, — пыхтит Рудик, пытаясь поймать поцелуем Колины губы. — Сейчас мы, тащемта, совершенно одни. Ты и я. Может, уже перестанем быть одни?       — С тобой?! — Голубые глаза напротив округляются удивленно, как будто, блин, только сейчас до него доперло.       — А хули нет-то? — Рудик вздергивает подбородок. Отводить смущенно взгляд поздно, теперь-то уж точно.       — А как же твои братки «с раёна»?       — А че они, они в курсах насчет меня. Ну а ты как был человек-загадка, так и будешь, им-то какой резон? А если забудут, я напомню.       — Не сомневаюсь, — усмехается Коля, и Рудик расслабляется. Улыбка — это хорошо. Не то чтобы ему прям позарез сейчас надо знать ответ, но очень желательно понять, в каком направлении, кроме кроватно-прикладного, им теперь можно двигаться. — А как же тётя Эля?..       Упоминание мамки вдруг бьёт под дых, на секунду отрезвляя мысли, но Рудик тут же берет себя в руки. Не маленький уже давно, да и мамка скоро совьет семейное гнездо побольше.       — Она не в курсе, но с этим я тоже как-нибудь разберусь.       — Когда? — Коля сглатывает и немного ослабляет хват, вместо того, чтобы делать из Рудика яичницу всмятку, ритмичными поглаживаниями в паху как бы намекает на омлеты иного рода.       — Да хоть завтра, Колясик. А сегодня я хочу тебя, так что давай быстрее решай, оставаться мне или домой пиздовать. Технически наш «Лакшери Уикенд» еще не кончился.       Вместо ответа Коля присасывается к нему губами, одновременно снимая обувь, и Рудик делает то же самое, наступая мысками на пятки своих кроссов, потому что руки заняты стаскиванием футболок друг с друга.       В спальне его швыряют прямо в плюшевого товарища по кровати, и пока Рудик барахтается, отпихивая Михалыча на пол, Коля лезет за резинками и смазкой и затем на коленях заползает на кровать сверху. От выражения Колиного лица штаны с Рудика слетают как будто сами — с ним Рудику почему-то все время хочется, а уж когда в мозгу перещелкнуло последние предохранители от осознания, что это все, лелеявшееся в воспаленном разуме так долго, теперь еще и можно, здравые смыслы покидают голову, и ни руки, ни ноги больше не слушаются своего хозяина, действуя самостоятельно. Оставшись в одних носках, Рудик притирается, тоже на коленях, ближе к Коле и двигает бедрами, шлепая членом по его бедру.       — Это что еще за танцы? — Коля саркастично приподнимает бровь.       — Брачные, как у попугаев.       — А я думал, как у оленей. — Колина рука ложится на его задницу, проскальзывая пальцами на внутреннюю часть бедра, туда, где проходит грань между «кайфово» и «охуенно». Не в силах сдерживать нецензурные восторги, Рудик затыкает себя вылизыванием Колиной шеи, для надежности, чтоб тот не убежал, покрепче схватив его за давненько уже готовый хер. Когда Колины пальцы внутри уже не просто скромно двигаются, типа здрасьте, мы ваши гости, а натурально трахают, Рудик отстраняется, разворачивается к Коле спиной и призывно поддевает задницей танцорский член, встав на четвереньки:       — Входите, тут открыто.       Сзади раздается негромкое и нетипичное для Коляна ругательство, а потом шуршание упаковки и резинки. Но вместо ожидаемого траха Рудик получает смачный и довольно болючий шлепок по заду.       — Сука, как же бесит этот твой партак! Хоть пластырь на него лепи.       — Не нравится — не смотри, — пыхтит Рудик, едва держась, чтобы не взять все в свои руки. Вечно от Коляна ничего не дождешься.       — Смотреть мне нравится. — Теперь уже заднице достается не менее чувствительный щипок. От неожиданности Рудик дергается, заваливаясь вперед, и, перевернувшись на спину, тянет Колю на себя:       — Тогда в глаза мне смотри.       Коля нависает сверху, опершись на локти по бокам от головы Рудика, и облизывает пересохшие губы. И дальше все было бы как в тумане, если б не неотрывный взгляд друг в друга до самого момента, пока в анусе не простреливает от такого острого удовольствия, что приходится зажмуриться, о чем Рудик успевает, несмотря на временную прострацию, пожалеть, ведь это одно из двух подтверждений, что все здесь и сейчас Коля делает с ним на самом деле. А второе — это звуки, с которыми он это делает и как в финале мычит Рудику в губы, кончая в более медленном темпе.       — Вы, может, член из меня уже вытащите, ваше высочество? — бубнит Рудик спустя, по ощущениям, не меньше, чем вечность, но Коля даже не шевелится, а его успокоившееся дыхание теперь подозрительно ровное. — Бля, Колян, ты что, уснул там, что ли?!       — А? Нет, я просто лежу. Очень уютно, — говорит он сонно и сгребает Рудика, подминая под себя еще сильнее, вместо того, чтобы заняться более важными вещами, например, изъятием использованного гондона из заднего прохода. Но Рудик все равно терпит это, как и то, что помимо глаз и задницы слипаться начали и животы, — от его бурной реакции на вечерний трах — а теперь еще и губы. Целоваться, никуда не торопясь и не подскакивая от посторонних звуков, Рудику нравится больше всего. Целоваться с Колей, нежно гладящим его по скуле, Рудику до сих пор странно, как будто это какая-то персональная версия пацанского рая, куда попадают если и не все псы, то определенно не те церберы, в числе которых он числился совсем недавно.       — Это значит «да»?       — Возможно, — улыбается Коля и наконец шевелится, избавляясь от резинки, но не в силах даже встать, швыряет ее на пол и падает обратно на Рудика. Рудик смыкает руки у него на спине и тоже закрывает глаза. Похер на все, все завтра. А сейчас так хорошо, что можно и смерти не бояться, потому что, кажется, он уже и так умер от усталости и передоза эмоций.       Когда Рудик снова открывает глаза, за окном глубокое утро понедельника, а где-то в прихожке веселенько дребезжит будильник посеянного на полу телефона. Коля еще дрыхнет, поэтому, чтобы не проспать, Рудик в кровать не возвращается и чешет в душ, рассчитывая еще и успеть сварганить что-то приличное им на завтрак, а может, даже парочку омлетов для бодрого начала недели. В душе кайфово, на душе кайфово, в руки бы сейчас шестиструнку и лабать «Чижа» до вечера, а не вот это вот все. Но работа есть работа, а Коля есть Коля — это вчера он был во всех смыслах заебанный и добрый, а сегодня они проснулись в реальной жизни и определенно будут что-то решать. И если эта прэнцесска опять начнет ломать комедию, то придется скупить весь склад этих сраных медведей и завалить ими хату Коляна так, чтобы он даже выйти из дома не смог. Ну это уже крайние меры, конечно. Для начала Рудик его накормит, надрочит и покажет, что такое состоять в серьезных отношениях с нормальным серьезным мужиком.       — Вставай, Колян, харе дрыхнуть, — шепчет Рудик в сонного человека, старательно покусывая ему ухо. — Я тут насчет яиц хотел поинтересоваться. Ты в курсе, что у тебя их только два?       — А что, должно быть три? — отвечает Коля, приоткрыв глаза с таким лицом, как будто их там на самом деле все пять.       — Жрать че будем?       — Там вроде есть мюсли. Мате заварим…       — Хуйню несешь какую-то, ладно, придумаю. Просыпайся давай.       Коля сначала не шевелится, хотя мозг у него уже явно включился, как и член, который невозможно обойти вниманием, но другие части тела чего-то запаздывают, и Рудик позволяет себе полапать его еще чуть-чуть, а потом тянется к губам, и тут Коля выворачивается и стекает с кровати:       — Ты чего лезешь, я же зубы еще не чистил!       — И тебе боброутро, — бубнит в ответ Рудик, тоже отползая.       И только спустя минуту, когда Коля, всунув ему запасную щетку, скрывается в ванной, наконец допирает, что это не агрессия, а просто кое-кто, видать, сильно засмущался и пулей юркнул в кусты, пока не спалили. Довольно усмехнувшись, Рудик пихает за ухо сигарету и выходит на лестничную площадку, прислушиваясь, как в доме оживают соседи, звоня домофонами и хлопая всеми дверьми, какими возможно: входными, подъездными, лифтовыми. От курева натощак подкруживается голова и сжимается желудок, но голодный мозг подкидывает неплохую мысль — сырники. По мамкиному рецепту будет самое то, чтобы проложить путь к Колиному сердцу через рот. Домой решает не спускаться, а то мамка запалит, куда это он с утра пораньше прет продукты из холодоса — у Коли вроде бы был какой-то маленький мешочек рисовой муки и других продуктов, смутно напоминающих мамкин детокс, — разберется.       Но когда Рудик возвращается обратно в хату, сначала даже думает, что дверь попутал. Закрывает, смотрит еще раз на номер — семьдесят четыре, как и было — и затем снова открывает и смотрит на каких-то людей внутри, наводящих суету и почему-то как будто тявкающих, в которых сонный мозг не сразу узнает Любовь Алексеевну с группой поддержки в виде Колиного бати и двух собакообразных. И Коля там же, застывший перед дверью ванной в одном полотенце, как это он всегда любит, но вместо офигевшего — с хмурым и недовольным ебальником. Рудик сам-то только что вкурил, а вот остальные члены мизансцены пока нет, почему это он приперся, да еще без стука и без здрасьте, благо футболку додумался натянуть перед перекуром, хоть она и провалялась всю ночь на полу.       — Здрасьте, тётя Люба! — говорит Рудик прежде, чем Колина мама успеет отреагировать. — Дядя Лёва, — кивнув, жмет руку бате.       — Здравствуйте… — бормочут те растерянно, и Рудик успевает кинуть Коле вопросительный взгляд, но тот так же растерянно жмет плечами.       — Тапок нету, но полы уже теплые. Я сейчас, оденусь только. Проходите пока, — говорит Коля и скрывается в ванной.       В воздухе искрит напряжение, и лучшее, что Рудик мог бы — технично свалить к себе, но вместо этого он непринужденно гладит похорошевшего Бомжика и чешет на кухню, чтобы занять себя кулинарией. Маман с батей проходят тоже, неодобрительно косясь то на него, то на брошенные в прихожке вырвизглазные красные сапожищи, и садятся за столик.       — Ща завтрак намучу, — Рудик зачем-то озвучивает свои действия, чтобы не терпеть эту лютую тишину, от которой в ушах свербит. Видит краем глаза, как Колина мама придирчиво осматривает хату — не родительские хоромы, само собой, но Рудик видал и похуже. Тут теперь, слава двум яйцам, розетки не искрят и кабеля не провисают. Родительские же кобеля все равно находят, чем порезвиться: Бомжик нюхает углы, а Кексик, радостно виляя задом, летает по длинному коридору от кухни до прихожей, едва эти углы не снося. Не зная, о чем вообще говорить, пока Колян щемится в ванной, Рудик спрашивает: — Вы сырники едите?       — Мы ненадолго, — тётя Люба машет рукой куда-то в сторону входной двери.       — Если б мы знали, что вы приедете… — начинает Рудик и тут же осекается: взгляд у маман а-ля Николя такой, что лучше не продолжать. Поэтому, молча достав чашки из сушилки, Рудик ставит чайник, возвращаясь следом к замешиванию творога с мукой и двумя многострадальными яйцами. Ситуёвину вроде бы спасает Колин батя:       — Да Коля нам обещал Кексика взять, а то у нас санаторий, поезд сегодня…       — Обещал он! — ядерная реакция не заставляет себя ждать, обжигая Рудику спину. — Так обещал, что даже телефон отключил! Ждать его весь день, что ли?       — Так время только девятый час, — бубнит Рудик.       — Не только, а уже! Нечего в понедельник до обеда спать! Нет, ну это же бардак!       — Мы за собаками приехали бы вот хоть прямо сейчас, я ж на колесах, — успокаивает Рудик, чувствуя, что пригорают у него не только сырники на сковороде, но и очко, и старательно делает вид, что очень занят готовкой, пока спина, по ощущениям, уже так неплохо обуглилась под взглядом Колиной мамки.       — Ну вот, я же говорил, не переживай, — поддакивает батя.       — Приехали б они! А кто за этим чудовищем уследит? Твоя псина мне вчера чуть фаленопсис не сломала! Уронила со столика! Я его только пересадила! И вообще, что-то Коля нам не говорил, что с другом живет! Денег, что ли, нет на нормальную квартиру?!       — Мам…       Наконец-то на кухне материализуется виновник торжества, очень вовремя, потому что Рудик едва не хрястнул лопаточкой по столешнице.       — Мам, не начинай, давайте чай попьем. У меня вчера телефон сел, мы поздно с турбазы вернулись и спать легли. А с собаками мы с Рудиком разберемся. В прошлый раз же разобрались.       — Разобрались они, ишь чего! Как складно спелись-то, я смотрю! Что, и ты туда же? — тётя Люба переключается теперь на мужа, потому что Коля, видать, подуспокоился — стоит с таким виноватым фейсом, словно это он собак, найденных на стройке, родителям присунуть пытается, а не наоборот. — Еще и питается поди не пойми чем! — продолжает она ровно в тот момент, когда Рудик ставит перед носом тарелку с ароматным завтраком.       Маман утыкается в тарелку неверящим взглядом, батя сокрушенно-виновато качает головой.       — Иди завари свое мате, я не знаю, чего там куда, — говорит Рудик притихшему Коляну.       Тяжелую тишину на кухне не разбавляет даже аппетитный аромат, но зато привлекает двух четвероногих попрошаек. Дядя Лёва, отщипнув кусочек, протягивает угощение Бомжику, поглаживая собакена по голове, как большой антистресс, но это вызывает очередной поток возмущений:       — Сколько раз тебе говорила, со стола им ничего не давать! Псину свою корми сколько хочешь! Вон Кексик опять что-то жует! А ну дай сюда!       Тётя Люба наклоняется, чтобы вытащить из пасти мелкого недожеванную еду, и застывает в охуевозе. В руках у нее вдруг оказывается совершенно странный предмет из другой вселенной, настолько чужеродный в этой семейной идиллии, что тут же отшвыривается на пол, в угол подальше, и все шестеро впериваются туда непонимающим взглядом.       — Блядь, — вырывается почему-то у Коли.       — Коля, это что?! — потрясенно спрашивает маман.       — Это моё, — отвечают они с Рудиком хором и тут же затыкаются. Сорвавшись с места, Коля подхватывает использованный гондон и выкидывает его в мусорку.       — Педик все-таки… — бормочет батя беззлобно, но обреченно, как будто получив уведомление по почте с сайта «Госуслуги». Непонятная ебола в груди разрастается до черной дыры, и Рудик лихорадочно прикидывает, как бы им теперь выкрутиться. Наврать про девчонок? Проституток? Дашку с пятого приплести — не по-мужски это будет, конечно. Да и не поверят, наверное. С Тохой когда трахался, тот ему поведал, что родаков обмануть очень сложно, особенно застуканным с поличным. Это Рудику всю жизнь везло от мамки перекрываться, в антураже дворовой шпаны сделать это было несложно: затесался среди пацанов с девчонками, и всего делов. Пусть лучше за сиги ругает, зато нервы спокойнее будут.       — Лёва, ты чего, кто педик? Кексик?       — Сын твой педик, Люба, вот кто! Довоспитывалась!       Маман переводит взгляд с Коли на Рудика и обратно, медленно вникая, и глаза у нее становятся как те блюдца с сырниками, с голубой каемочкой. Рудик виновато отводит взгляд, почему-то расстроившись, что разочаровал Колиного батю.       — Коленька, да как же так-то? Это правда?       Коля, мрачнее тучи, вздыхает, вместо ответа молча кивая.       — Но это же ненормально! Тебя ж посодют!       — Никто его не посадит, — машет рукой батя. — В Европах вон даже женят их уже давно.       — Так то в Европах! Там рассадник! Наркоманы одни! Еще и наколки себе понабьют, ну разве это правильно?       — Я не наркоман, — подает голос Рудик, вовремя не заметив Колиных знаков не вмешиваться.       Тётя Люба переключается теперь на него:       — А ты молчи вообще! Испортил мне сына! Говорила ему, не связывайся, так он меня никогда не слушает!       — Ну и что такого плохого я вашему сыну сделал? — Рудика начинает колотить мелкая дрожь. Ничего он такого не делал, да и вообще бы и дальше ходил и слюни пускал молча, если б знал, какие тут тараканищи живут, да если б Колян к нему сам подкатывать не начал. Ну, может, неосознанно, но оно же и отсталому попугаю ясно — какая между ними химия. А, похер, решает Рудик. Если уж тонуть, так с песней: — Чайник у него сгорел, я с электрикой помог. Во дворе с пацанами все порешал. На турбазе вместе поработал, бабла хорошего срубили, и ниче. Как видите, жив-здоров ваш Коля. Еще и улыбается и смеется. И танцует как бог! — Рудика уже несет, но остановиться он не в состоянии. — А знаете, что еще? Минет я ему сделал, отсосал так, что в ушах звенело! Может, любовь у нас, как у Кекса с Бомжом, и что, это тоже неправильно?!       Наконец Коля отмирает и реагирует, хватая Рудика за плечо и оттаскивая в прихожую.             — Ты бы лучше на свою мать так орал…       — Я на свою мать не орал ни разу! У нас, блядь, взаимопонимание такое, что ором ничего решать не нужно. Она меня любит, в отличие от некоторых!       — Да? — Коля фыркает и, прищурившись, говорит ледяным тоном, от которого у Рудика сжимаются яйца: — Ну тогда иди и расскажи ей, как ты замечательно сегодня у своего кореша ночевал и чем вы все выходные занимались.       Рудик, схватив за ворот футболки, притягивает Колю к себе, лбом ко лбу, и долго смотрит в глаза, пытаясь увидеть там что-то, сам не зная что, подтверждение какое-то, может, или знак. Но Коля, само собой, не совсем еще тряпка, чтобы сразу идти на попятную и забирать свои слова назад. За базар отвечать нужно, и он отвечает — хладнокровным молчанием. Отпустив его, с таким же ледяным «до свидания» предкам, застывшим на кухне, Рудик подхватывает свои вещи и закрывает за собой дверь семьдесят четвертой, даже не думая, фортанет ли ему открыть ее снова. Не до того сейчас — обида в нем свербит шмелем в грудине, и хрен его знает, что бесит больше — обида на Коляна или на его слепошарных родителей.       Он даже домой не заходит, а сразу впихивается в семеру и чешет на объект, где можно снять стресс единственным доступным сейчас способом — штроборезом по бетону, как ножом по сердцу. И это отлично помогает, потому что всю злость можно выплеснуть в эту ебучую работу, но все равно в башке шароебится мысль — ну вот щас он выплеснет все, выгорит, а что останется? Обида и самокопание — или самозакапывание? Так это хуже, хотя, в сравнении с атомной и водородной бомбой тоже, например, меньшее зло не выбрать. Потому Рудик торчит допоздна на объекте и домой едет, только когда уже все расходятся, даже опоздуны. Тоже, видать, особо не торопятся.       Дома у Рудика мамка. Сидит на кухне с игольницей и лепит какие-то мелкие бусики на пояс для платья, такая вся благостная, счастливая, что на нее без солнцезащитных очков смотреть больно. Рудик, отдраив себя в душе, плюхается на стул, смотрит на тарелку с длинными макаронами, которые мамка называет «спагетями», на свитое тефтелями гнездо в середине и неохотно скребет их вилкой. Жрать, так уж по честному, хочется пиздец как, но кусок в горло не лезет. Мамка, конечно, его раздрай заметила давно, как только он разулся в прихожке — у них, у мамок, на неприятности детектор встроен где-то в мозгах, где-то между калькулятором цен и списком домашних телефонных номеров дальних родственников.       — Рудичка, ты мне так и не рассказал, как вы съездили, — начинает она как бы между прочим, продолжая хреначить свои бусики. — Хорошо отдохнули?       — Нормально, мам, и жратва норм была, и танцули всякие, и развлекалово, и поплавали, и трусы никто не спер, — Рудик, разоряя гнездо тефтелей, наматывает на вилку длинные макароны. — Хорошо съездили.       — Чего-то Коленька не зашел сегодня. Я думала, вы вместе приехали.       — Вместе, ага. Только у него там проблемы какие-то свои, занят он пока.       Рудик знает — чем больше подробностей, тем больше вопросов, которые ему обязательно захочет задать мамка. Это как со школой — сказать, что троек сегодня нет, но не сказать, что вместо них двойки. Продолжая борьбу с тефтелями, он смотрит на мамку, невольно сравнивая ее с Колиными родителями, и только сейчас до него доходит, какая она не «тугая» во многих вопросах, что с ней всегда было просто поговорить на любую тему и у нее на все имелось свое мнение, только она не совала его всем и каждому. Только если спросят, например, на кого б она пошла в театр — на Нуреева или на Цискаридзе. Правда, это не касалось бытовых лайфхаков вроде сворачивания носков трубочкой и убеждением, что все должны хранить их именно так, потому что это красиво и экономит пространство. Ну вот, трусы еще Рудику навязывала с собой как на целый пионер-лагерь. И внезапно Рудик, неожиданно для себя самого, спрашивает:       — Мам, а что бы ты сделала, если б узнала, что мой друг, типа, Колян… ну или я… — хочется сказать «педик», но он, прокашлявшись, говорит: — …нетрадиционной ориентации? *       Мамка продолжает пырять свои бусики иголкой и присобачивать их к ткани, то ли делая вид, что ее не удивил этот вопрос, то ли он ее действительно не удивил.       — А обязательно надо что-то делать? — она поднимает голову и смотрит на него так, как если бы Рудик был мальчишкой, случайно укравшим чужой пенал с красивыми ручками и теперь не знающий, как поступить.       — Ну… Ты же мама. Ну так, ну просто представь, вот чисто теоретически…       — Рудичка, все мы взрослые люди. Вот ты, когда познакомился с Игорем, первым делом что подумал?       — Что у него морщина на лбу, как у бабулиной собаки, которая сдохла от старости лет пять назад, помнишь, седая такая была, кашляла постоянно, как алкаш и…       — Рудя.       Рудик вздыхает, откладывая вилку:       — Не знаю, мам. Что он, вроде, нормальный мужик. Что ты с ним точно страдать не будешь.       — А что ты подумал первее?       — Раз ты его выбрала, значит он нормальный. Ты говно не выберешь, у тебя вкус есть.       Мамка, улыбаясь, опускает руки с шитьем на колени:       — Вот именно! У меня есть вкус, а еще у меня есть сын, у которого он тоже есть, потому что… Потому что я его воспитала. Я хотела вырастить такого мужчину, чтобы он был лучше своего отца и даже лучше меня. Понимаешь? У тебя есть вкус, и, как ты выражаешься, говно ты не выберешь. Я готова к любому твоему выбору, потому что, раз тебе кто-то приглянулся, значит, в нем что-то есть. Конечно, все мы мечтаем о внуках, но… Но я еще не так стара, чтобы свалить на тебя это. Если мне захочется понянчиться с малышом — я справлюсь с этим сама.       — А Игорь, конечно, с радостью поможет, — хмыкает Рудик, снова пялясь в тарелку, однако спустя миг все равно поднимая взгляд и натыкаясь на изучающий и лукавый мамкин. Такой махровый родительский взгляд, от которого все печенки слипаются, как те тефтели, что он съел, и становится ясно, как ебучий белый день — да все она давно знает. Только, как обычно, держит свое мнение при себе, пока не спросят. И Рудик вскакивает, целует ее в щеку: — Спасибо, мам, я в магаз за сижками, надо че?       Потому что сидеть с ней на одной кухне, с такой всезнающей и понимающей, выше его сил.       — Купи батон. И молока! Гренок с утра нажарю, Игорь зайти хотел завтра.       А может, Игорь и не на гренки хотел зайти — хочется сказать, но Рудик знает, что мамка ничего такого до свадьбы не позволит, она ж интеллигентная женщина, да и дядь Игорь тоже не местный бухарик, который ходит к женщинам в гости исключительно ради близких контактов с набором джентльмена — бутылкой водяры и корнишонами в пиздюшной баночке. Остальное, типа, с леди.       А потом, выскочив из подъезда, Рудик думает — ну, а хули. Даже если не в гренках дело, что теперь? Мамка взрослая уже, самостоятельная, пасти ее не надо по театрам и филармониям, имеет право на личную жизнь, прямо как он сам. Хотя в его случае лучше б, нахуй, ее не было, этой личной жизни. Так и ходил бы, смотрел бы на курточку «Стоун Айленд» и мозги б себе не еб. Просто — почему так? Почему, в рот ебать это все, всегда, как только случается что-то, чего давно желал, что по степени охрененности превосходило все, что было в твоей конченой жизни, сразу наступает вслед за этим глобальный пиздец? Жопа таких масштабов, рядом с которой бампер Ким Кардашьян показался бы попкой муравья. Кислой попкой.       Рудик чешет через двор, огибая в темноте кусты, отбивает Шмелю «Че как? Есть варик завтра посидеть с пивасом? Пацанов тоже позову». Шмель, хоть явно кислячит на него, отвечает привычное «без базара», от которого сразу на душе легчает. Все-таки четкие они ребята — всегда поддержат, когда надо, как бы Рудик ни косячил и как бы они ни косячили. Конечно, придется выдержать тонну подколов в духе «братву на телок не меняют» и «лучше иметь друга, чем друг друга», но это малая плата за долгое по меркам местной стаи отсутствие Рудика, который выпал в другую реальность, где мечты сбываются и ты спишь в покоях принцессы на розовых перинах, но только пока не являются два заколдованных дракона и не сообщают, что ты малость того — попутал. Принцесса давно обручена с принцем из соседнего королевства, а тебе пора домой, в свое болото к мухоморам и жабам. Пряча мобилу в карман, Рудик думает, что иногда с жабами и мухоморами куда приятнее.       — Э, слышь, музыкант! Алё! Куда несешься? — вдруг свистят ему в спину, и он, оборачиваясь, видит лучезарную физиономию Калмыка.       — Задумался чет, — Рудик жмет протянутую ладонь. — А ты куда на ночь глядя?       — Дошик хочу — помираю. Поставил чайник, смотрю — сыра-то нету. Как без сыра? — они входят в магазин, и Калмык, улыбаясь продавщице, сообщает радостно: — Без сыра-то никак! Дайте мне два «Ташлянских».       Пока продавщица роется в холодильнике, в магаз влетает запыханная Надька — девчонка, которая ходила с Рудиком в одну школу, но на несколько лет младше, распиздяйка не хуже него самого: тоже тусовалась раньше с поцами во дворе, Рудик научил ее на гитаре Цоя бряцать и плевать сквозь зубы, а свистела она и так лучше всех, уж точно. Сейчас мамка устроила ее куда-то в госконтору, и она чуть поосела, волосы отрастила русые до жопы, но на местном матерном наречии могла изъясняться и поныне как боженька.       — Вечер в хату! — она, так же широко улыбаясь, как Калмык, тянет Рудику руку для пожатия.       — И тебе, Надюха, не хворать, — откликается он, сжимая в ладони ее худые пальцы. — Как дела?       Надюха, высыпая на прилавок мелочь из кармана, отсчитывает их и параллельно трещит о том, как и что с ней произошло за те пару месяцев, что она не появлялась во дворе, как она помогала тетке в Воронеже с ремонтом и куда ее еще носило. Рудик, чувствуя затылком казахские флюиды, кивает и собирается повернуться, чтоб спросить, чего Калмык завис, как Надюха лезет с задумчивым видом в другой карман олимпийки:       — Блин, да где же…       — Тебе как всегда, «Нексты»? Потом, потом занесешь! — говорит продавщица, и Калмык вклинивается со своим:       — Посчитайте мне, чего там не хватает? Пять рублей? Не, полностью считайте!       — Да ты че, чувак, нахера, ну? — лыбится Надюха, и Рудик тоже хмыкает под нос, наблюдая за этим.       Когда наконец с сырами и сигаретами разобрались и он выходит вместе с Калмыком и Надюхой из магазина, объединяющим, судя по всему, одиночества, Калмык не сдает позиций:       — А как вас зовут, дэушка?       — Надежда.       — А меня…       Калмык произносит вслух свое имя, Надюха матерно восхищается, как будто это его личная заслуга, а не его родителей, и он предлагает проводить ее до дома, раз им все равно по пути. Вообще-то нихуя не по пути, но Калмык прощается с Рудиком и несется вслед за новой знакомой. Спустя несколько минут, когда Рудик уже подходит к дому, с другой стороны двора слышится заливистый долгий свист — если уж Надюха решила блеснуть перед Калмыком своим умением, то у него точно есть шансы. Хоть у кого-то в этом гребаном дворе они есть.       Рудик опускает пакет, где булькает пакет молока и лежит батон, на лавку у подъезда, прикуривает и смотрит на дверь — вдруг она откроется и мимо пронесется сосед с этажа выше. Тот самый, патлатый, после которого лифт превращается в портал на Кипр, потому что он пахнет как лето на побережье. Который ему, на минуточку, тоже отсосал и не только, только это «не только», походу, никакой роли не играет, раз Рудику даже смс-ки не перепало за весь день.       — И пошел ты нахуй, — говорит Рудик, вдавливая окурок в асфальт под ногами, а потом отправляя его в урну.       Следующим вечером дислокацией единогласно выбирается проплешина за гаражами в квартале от дома Рудика, рядом с местом обитания Кривого — тут и спокойно, и дети не крутятся, которые могут случайно пополнить свой лексикон нецензурщиной, и бабки не ворчат, что дым от мангала идет прямо на балконы с постиранным бельем на веревках. Лично Рудик думал всегда, что дело не в белье, а в том, что бабки тоже хотят шашлыка, потому и нудят, только вот угощать их на халяву никто не планировал. Скинутся — пожалуйста.       В этот раз решили просто пиво и закусь — Кривой припер сосисок, получив стандартный набор шуток про свою кликуху, Шмель затарился пивасом, Никитос принес зеленого лука и огурцов, а Рудик заранее замариновал куриные ляхи. Окорочка, если на общедоступном. И сидит теперь, угрюмо раскладывая их на сетке. Вдалеке слышатся гулкие удары — кто-то из мелких выперся с мячом на площадку, по кустам шлындают кошаки, в одной из первых в ряду коробке гаража мужики чинят мопед и звякают железками. Пахнет почти так же, как прошлым летом — этими ссаными кошками, отожравшимися на харчах у подъездов, дымком и уютом беззаботных посиделок с темным нефильтрованным. Расслабиться, однако, полностью не получается, так и свербит где-то на задворках мозга воспоминание о Колиных губах на самом чувствительном — и это даже не хуй, — а потом вспоминается в довесок, как эти же губы произносили совсем не «Рудик, давай попозже поговорим, как мои уедут, ок? Я тебе позвоню». Например.       — Сосися-я-яндры, — с предвкушением произносит Кривой, принюхиваясь к дымку, и Рудик возвращается в реал, становясь привычной версией себя — обычным дворовым пацаном с танцевальным прошлым будто из другой жизни. Впереди, если придерживаться именно этой версии себя, ждут сотни таких вечеров за гаражами с пожирневшим женатым Шмелем, лысеющим Кривым, у которого к моменту явления лысины будет уже минимум два внука, и Никитосом — разведенкой, выплачивающим алименты и ноющим, какие бабы суки. Судьба самого Рудика при этом куда более незавидна.       — Ебать ты грузанулся, — замечает Шмель, который протягивает ему пластиковый стакан с обильной пенкой. — Че с тобой? Душевные страдания, как у всех великих?       — Че великих-то? — хмыкает Рудик, отпивая сразу до половины.       — Ну а куда нам, простым людям, до вас, творческих. Я так-то глаза имею на морде, вижу, как на тебя сосед твой влияет, который из этой… — Шмель выразительно мотает башкой вверх. — Из высшей сферы.       — Да ниче он не влияет. Второй день уже как не влияет.       — Че так? — заинтересовывается Шмель. — Куда пропал твой Колясик?       В его голосе явная издевка, но Рудика это почему-то не цепляет, наоборот, становится смешно:       — Покрали Колясика.       — Да ну нахуй! — Шмель цокает. — Ну фотки хоть покажи, ты ж ездил на какой-то тусняк?       — Нету фоток.       — И фотки покрали?       — И фотки покрали.       Шмель булькает пивом, а Рудик начинает ржать, как Калмык в своем лучшем настроении, и его даже отпускает нервяк, который все это время сковывал.       — С родаками он, проблемы свои решает, короче, — поясняет он спустя минуту. — А я, типа, пока не при делах.       — И поэтому бесишься. Давай, рассказывай, пока пацаны сосиски вытряхивают.       Рука сама тянется долить в стакан из трехлитрушки, и хотя Рудик пока не совсем в той кондиции, когда начинаешь излагать все свои горести, начиная с того, как тебя побили лопаткой в песочнице, когда ты еще носил колготки, он рассказывает сокращенную версию своих проблем с Колей. Без подробностей, конечно, только по сути, но Шмелю хватает и этого, чтоб сказать:       — Короче, ты думаешь, что он повел себя как телка — заменжевался и кислячит. Еще и ты виноватым получился.       — Ну… — Рудик подкуривает и задумчиво смотрит на то, как у Кривого выпадает сосиска из рук. — Наверно, так и есть. Со стороны.       — Слушай, братан. Если твой Колясик ведет себя, как телка, это же не значит, что ты не мужик? Ты-то че сопли развесил, ебаный в рот? Ты, хоть и пидарас…       — Ты охуел?       — Ты, говорю, хоть и пидарас, но боевой! Меня, помнишь, как уработал? Думал, зуб придется новый вставлять. И глаз уже месяц как болит.       Рудик пожимает плечами, но уже не так обреченно, как до этого — Шмель-то, выходит, дело базарит.       — Короче, кислячить вместе с бабой — самому быть бабой, — подытоживает Шмель, и Рудик возражает:       — Не, ну Колян не баба. Просто… ну, не знаю, гордый слишком.       Шмель, хлебая из стакана, смотрит почти так же сейчас, как мамка — всепонимающе и проникновенно:       — Да у вас там все серьезно. Вписываешься за него уже, ля! Ладно, проехали, пошли огурцы грызть с окороками. А ты подумай потом о том, за что мы тут базарили.       Рудик кивает, берется за протянутую куриную ляху и вертит ее в руках:       — А это че? Жопа на ноге?       — Там не только ноги были, еще вот эти части которые, — Никитос шлепает себя по филею в трениках, Рудик морщится и кусает мясо — и вот тут ему легчает окончательно.       Правда, утром, уже не так хорошо с похмелья, но он все равно едет на работу, и весь день думает о том, что сказал Шмель — зрит в корень, как всегда. А может, чтобы увидеть себя со стороны, Рудику нужно было выговориться, и теперь проще думать о том, что делать дальше. По красоте, конечно, дождаться, пока гордая прэнцэсска сам даст знать, что оттаял, типа, покажет, кто в доме хозяин, но этого можно ждать вечность или две, если оно вообще случится. Никто ж не знает, что у него, у этого патлатого, в башке. Да и Рудик не овощ-кабачок, чтоб вот так лежать на грядке и ждать, пока его пустят на икру — в конце концов, он тоже свое право имеет на Коляна. Это поначалу Колян его милостью одарил, как какую-то челядь, а теперь Рудик больше, чем просто чувак, с которым перепихнулись. Просто чуваку поляны с цветами не показывают, если так уж прямо говорить. Да, есть у Рудика такое подозрение, что Коля трусло в этом плане — ну не может человек признавать свои слабости, привык везде быть первым и лучшим, вспомнить хоть, как он поначалу тушевался, когда Рудик пер напролом. И по лестнице тогда убежал, в редакции своей. По сути, ситуация похожая была, и если б Рудик тогда не догнал его, то общались бы они вообще сейчас?       Всю неделю Рудик думает, до скрипа в извилинах, замечая параллельно, что Коля во дворе не мелькает, — там только Калмык на ежевечернем променаде с Надюхой — в лифте им тоже и не пахнет, в окнах свет не горит. Рудик, решившись, поднимается на его этаж, звонит в дверь, но она так и остается закрытой. И на следующий день тоже.       И Рудик сваливает с работы пораньше и берет пару дней отгула, потому что с этим надо разобраться. Потому что висеть оголенным проводом в воздухе он больше не может. Приведя себя в божеский вид после пусть и короткой, но все равно тяжкой смены, Рудик решает нарушить радиомолчание и пишет Коле:       «Я так понимаю, говорить ты со мной не собираешься. Дай хоть знать, че ты там, живой вообще».       Хочется написать другое — как тошно и пусто, как не хватает этих вечных подъебов, после которых на сердце распускается душистой сиренью тепло, как хочется разъебать дверь его хаты с ноги и заткнуть поцелуем, потому что если не говорить — значит, сосаться. Если его нет рядом — значит, он на работе, на съемке, на турбазе, в студии, но не хер пойми где, перекрывающийся от всей этой ситуации. И Рудик ждет любого ответа, вот прям любого, хоть банального «все норм», хотя на самом деле он ждет «приезжай» и «скучаю», но Колян не из тех, кто такое напишет на полном серьезе. Да пускай хоть отшутится, только подаст признаки жизни. Сбривая щетину перед зеркалом в ванной, Рудик цепляет кожу лезвием, но замечает это только когда лосьон, по ощущениям, разъедает ему лицо. Держится, чтобы не морщить нос, прогоняет накатившее что-то — это все от лука, мам, ты бы его в морозилку сначала кинула, чтобы глаза не щипал — и лепит оставшийся в коробке последний желтый пластырь на челюсть у подбородка.       «Ты сказал тёте Эле?» — сообщение приходит как раз когда Рудик чуть было не решает снова тащиться за пивасом и к Шмелю или, на худой конец, к Калмыку.       «Да, сказал. Че не звонишь?»       Рудик видит, как Коля набирает сообщение — так долго, что собственный палец уже тянется к значку с трубой — но в итоге так ничего и не отвечает.       «Где ты был всю неделю?» — решает все же докопаться Рудик.       «У родителей. За собаками следил. И что она сказала?»       «Если кратко, что ты не говно». Хотя я в этом сомневаюсь — хочется добавить. Особенно после того, как в ответ на это от Коли приходит смайлик. Ебаная желтая гепатитная рожа, насмехающаяся над Рудиком и его типа чувствами. Типа мы вас услышали. Челюсти сводит, по ощущениям, до хруста в зубах, и Рудик все же срывается — но не в сообщениях, а из квартиры, даже дверь за собой на замок не закрыв, сбегает, минуя лифт, по ступенькам, вываливается из подъезда под неодобрительные взгляды бабкоконтроля и запихивается в тачку.       «Ты где сейчас? Я приеду»       Конечно, этот мудила ебаный не отвечает — ни на сообщения, ни на звонки. После пятого так вообще абонент не абонент, и Рудик едет к нему в редакцию — должен же быть еще на службе, для танцулек еще время детское. В редакции его, как обычно, встречают хлебом-солью, теперь еще и нахваливая фотосет из нового номера, который пришел из типографии буквально вчера, но ни Коли, ни даже Жана в офисе не обнаруживается. Рудик стреляет у Альбинки мопсярский телефончик — как знал, надо было на турбазе все ж обменяться — и сразу, едва выйдя на улицу и пихнув в рот сигарету, набирает ему.       — Да? — раздается в динамике томное.       — Здарова. Ты, случаем, не в курсах, где Колян?       — А вы кто? — с сомнением произносит трубка.       — Кто-кто! Сосед его.       — Ой, Рудик, это ты, что ли?       — Ну, — говорит Рудик со спокойствием удава, а у самого внутри землетрясение девять баллов. Ну давай же, скажи хоть что-то.       — Вообще не знаю, Рудик, где же Коля может быть. Вот вообще ни одной идеи!       Уж как-то слишком театрально он отвечает, спецом, что ли, тоном повышенным — так обычно говорят когда врут. Как бы сказал мамкин Станиславский — «не верю».       — Слышь, ты мне давай не заливай. Все ты знаешь.       — Да правда, Рудик, я только знаю, что он у родителей за собаками должен был присмотреть, и все. Больше ничего! А что случилось?       — Проехали, — говорит Рудик, нажимая «отбой», выкидывает недокуренную сижку и садится в тачку. Значит, будет скрести по всем сусекам, пока не доскребется окончательно или пока его прямым текстом не пошлют. Пока не найдет это чертово Божоле Нуво с легкими нотками обидок и тяжелым характером, домой не приедет.       К Колиным родителям, собрав по пути все пробки, Рудик заруливает примерно через час. Паркуется у ворот и звонит в калитку. С той стороны слышится оживление, лай и суета — все по классике, как будто и не уходил от Коли в тот день. И на душе сразу тяжело и пасмурно, типа не к родакам в гости пришел, а к директору на ковер.       — Здрасьте! — говорит он открывшей с сомнением на лице Колиной маме. Хочется добавить: «а Коля выйдет погулять? Я мяч принес», но Рудик молчит, пока маман оглядывает его вполне себе презентабельный сегодня вид и наконец снисходит до ответного:       — Здравствуй, Рудик. Чего явился? Нету его здесь.       — А я к вам, Любовь Алексеевна, — находится тут же Рудик. — Разрешите?       Она чуть отступает, пропуская Рудика во двор. Тут же рядом материализуется собакен, тычется Рудику теплым носярой в ладонь.       — И тебе привет, Бомжара, — улыбается ему Рудик.       — Он Коржик, сколько раз вам всем повторять. Ну что за Бомж, перед соседями стыдно! — качает головой тетя Люба. — И о чем нам с тобой говорить?       — Так я, это самое, извиниться хотел, в общем.       — За сына? Не надо нам твоих извинений.       — Не за Колю.       Рудик весь напрягается, тщательно подбирая слова. Только б не налажать — тем более он не готовился, думал, приедет, набросится на Колю, а там уже видно будет, че куда. К родакам он как-то не готов был. Колина маман испытующе и хмуро смотрит прямо в душу, но Рудик все равно находит в себе силы продолжить, как раз когда на голоса во двор выходит Колин батя:       — Перед вами, короче, за то, что распсиховался. За Коляна обидно стало. Он у вас офигенный, а вы его так… Но я, конечно, лишка дал. В общем, простите. Передайте ему привет от кореша.       Маман удивленно вскидывает брови и переглядывается с батей:       — А он разве не у тебя был?       — Всю неделю его не видел, — честно признается Рудик, стараясь не выглядеть жалко, но грустный вздох вырывается сам собой.       — Устроили тут бардак! — взрывается тетя Люба. — Сами разобраться не могут, кто там у них где! Иди ищи его теперь, и чтоб матери позвонил, а то как вернулись с санатория, ни сэмэски, ни звонка!       Ворча, она уходит в дом, оставляя растерянного Рудика наедине с дядей Лёвой.       — Все она понимает, — кивает тот в сторону дома, — беспокоится просто. Коля у нас с детства такой — то напялит не пойми что, то вместо футбола на танцы запишется. Говорю ей, Любочка, ну ты нас молодых вспомни, тоже ведь глупые были. Но ты вроде парень толковый. Ты уж его там сбереги. Сильно нигде не бликуйте.       — Бля буду сберегу, — кивает Рудик, пожимая его руку.       Оказавшись снова в салоне своей боевой ласточки, Рудик наконец-то чувствует, как вселенский масштаб пиздеца постепенно скукоживается до трепетного беспокойства, а потом и совсем исчезает, стоит увидеть на телефоне два сообщения, которые он успевает навсегда записать на подкорке мозга, прежде чем батарея окончательно разрядится. Первое — от Жана, с адресом, отправленная где-то час назад. И вторая — от Коли, полученная вот буквально только что: «А сырники были очень вкусными. Сделаешь еще?»