Боевой абибас

      — Вообще не знаю, Рудик, где же Коля может быть. Вот вообще ни одной идеи! — Там, в трубке у Жана, что-то бубнит знакомыми интонациями, и в ответ он, виновато косясь на Колю, делает самое честное лицо в своей жизни. — Да правда, Рудик, я только знаю, что он у родителей за собаками должен был присмотреть, и все. Больше ничего! А что случилось? — Открывает рот, чтобы сказать еще что-то, а потом удивленно хлопает глазами: — Трубку бросил.       И даже мопсы на его пижаме глядят на Колю осуждающе. Мол, и не стыдно же тебе перекрываться от одного педика в квартире другого педика. Хотя Рудика педиком называть вообще и мысли нет, в отличие от Жана. А себя, похоже, теперь только пидорасом и можно. А иначе кто Коля теперь? «Пи-да-рас! Пи-да-ра-си-на!» — звучит в голове уже ставший мемом голос Гузеевой.       Мама тоже так считает, хотя вслух, конечно, ничего в тот день не сказала. Вообще молчала, уехала с отцом собираться, повесив Коле на шею двух собак. Нет, вообще-то она заикнулась было о ВИЧ-инфекциях, но потом осеклась, покосившись на мусорное ведро. Коля ждал еще тирады о детях, но тут ему повезло, что родился с членом и его часики тикали не так громко, как у знакомых девчонок, которые периодически жаловались, подшучивая друг над другом. Маме крыть было нечем: Коля и раньше не проявлял интереса к институту брака, а с нечастыми девушками маму знакомить просто боялся. Бывало, фотку покажет, а ему в ответ — «лицо как у лошади», «что-то слишком бледненькая», «короткие волосы — это не женственно». Вот, собственно, и все.       Отец подошел к Коле, когда мама уже, громко хлопнув даже дверьми лифта, спустилась во двор, и молча положил руку ему на плечо.       — Пап… я…       — Бомжика сильно не перекармливай, а то он как пылесос все сосет.       — Хы, — хмыкнул Коля, пытаясь справиться с нервным коллапсом. — Сосет. Смешно.       Сердце у него колотилось так, что еще хоть слово от родителей, и цепная реакция была бы неизбежна. А потом, хохотнув снова, он вдруг всхлипнул, и глаза защипало.       — Пап…       — Ничего-ничего, — выдохнул отец, притянув его за затылок к себе. — Ты же не виноват ни в чем, ну чего ты, Коленька.       Коля тогда, склонившись и уткнувшись в отцово плечо, рвано вздыхал, стараясь успокоиться — накатило все резко и какой-то волной, разрушив его железную выдержку как по щелчку — и вспомнил вдруг, как лет десять назад отец купил ему зеленые кеды — ни с чем они не сочетались, на вид были просто ужас, но Коля их слёзно выпросил, и им обоим с отцом тогда влетело от мамы. С тех пор отец ничего больше Коле не покупал, а только давал денег, но нередко Колин выбор критиковался. Мама же, переобувшись в «хорошего копа», пыталась Колю с отцом помирить, хотя сама от многого была не в восторге. А теперь кто же будет их всех мирить? Не Кексик же.       — Прости, — спустя минуту вечности сказал Коля, но в глаза отцу смотреть было стыдно. — Он правда хороший парень. Электрик. На гитаре играет. Раньше тоже танцами занимался, давно. И мама у него очень хорошая.       — И у тебя мама хорошая. Впечатлительная только.       — Ага, — хмыкнул Коля. — Впечатлений ей теперь хватит лет на десять вперед.       — Ну она ж не думала, что ты в дом первым делом другого мужика притащишь! — хохотнул отец, поглаживая Бомжика за ухом. — Ты мне скажи, Коль, чей гондон-то хоть был? Твой или его?       Коля сглотнул испуганно, снова мысленно вернувшись в настоящее, но все же нашел в себе силы ответить честно:       — Мой. А если бы нет? Это важно?       — Мама вся извелась бы. Ну ничего, оттает, поругаю тебя немного, она защищать будет, как обычно. Может, и парню твоему перепадет.       Парню. Вот так, значит, да? Рудик спрашивал его тогда, вечером, после турбазы, но Коля не знал, что ему сказать, и до сих пор не знает. Как бы ему сейчас пригодилось то пособие «Как приручить гопника», а заодно можно парочку справочников «Как вести себя не по-мудацки» и «Как правильно извиняться, если накосячил». Хотя Рудик, бесспорно, тоже хорош. Вот зачем было на маму орать? На свою бы так орал. И Коле обидно, что Рудик так резко высказался. И еще обидно, что целую неделю ни сном, ни духом — как будто и нет между ними ничего, кроме сладких отсосов, которые Рудик так разрекламил родителям. Как сейчас хочется, чтобы за собственные прососы впрягся кто-то другой, приехал вот так же и порешал бы все проблемы. И Рудик вроде бы даже написал, что приедет куда скажут, но как теперь ему в глаза посмотреть? Никогда Коля перед пацанами ни за что не извинялся, это ниже достоинства — признать свои косяки, которых обычно не бывает. Признать, что ты в чем-то не такой идеальный, как все вокруг думают. Например, как круто стонать от наслаждения, трахая в зад другого парня, которого хочется до липкого страха перед самим собой, а потом залипать на нем, разглядывая татухи и его смешное смущенное лицо, которое он показывает только одному лишь Коле, и больше никому. Никогда. Коля тоже своего рода слабость для Рудика, ведь как он тёте Эле в глаза посмотрит? Просто придет и скажет «мам, мы тут с Коляном дружили и немного увлеклись». Но очевидно, что Рудик слово сдержал, и посмотреть в глаза тете Эле осталось только Коле, чего он осознанно и так всю неделю избегал — столкнуться с кем-то из соседей в их подъезде было выше его сил. Жил дома у родителей, теребил Бомжика, играл с Кексиком в мяч во дворе и работал, выгоняя из головы свои загоны, а потом они находили его в поисковой строке браузера стыдными запросами «гей порно парень с тату» и дрочкой перед сном. И, что уж греха таить, залипанием на нескольких фотках с Рудиком — на одной их сэлфи с фотосессии, на другой Рудик с утками, на третьей — Рудик и Коля в костюмах с турбазы. Коля все пытался прикинуть, как они смотрятся вместе и вообще нормально ли это, если вот так, по-серьезному, без подколов. Не для иллюстрации в пособии для чайников, а для жизни.       И вот родители вернулись с отдыха, а Коля второй день щемится у Жана, терпит его ворчание и молчаливое осуждение, пока Жана, наконец, не прорывает после этого звонка:       — Ну ты и дурак. Просто слов нет у меня! Да если б за мной так бегали, я б с руками и ногами отдался! Коль, это же Рудик! Он меня убьет теперь, когда узнает, что ты тут.       — Ну так не говори ему. Ты же не сказал.       — Ну… я… Он трубку бросил, и я…       — И что?       — Коль, ты только не кипишуй.       Жан роется в сумке из-под ноута и достает свежеотпечатанный выпуск журнала, который он днем привёз из редакции. Последние статьи Коля строчил в начале недели, как не в себя, но на удаленке, чтоб проще было следить за собаками.       — Я фотку заменил.       — Какую еще фотку?!       Вместо ответа Жан молча открывает разворот с фотосетом и протягивает Коле.       — Ты охуел?! Я же сам макет в печать подписывал!       Злость накатывает такая, что кулаки сами сжимаются. Та фотка, которую Жан так нахваливал, просто идеальная. И они там с Рудиком идеальные, и Коля это знает. Знал сразу, как тогда увидел. Нет, они не сладкие педики и не реклама гей-курорта. Там две личности, и несведущему человеку сложно будет заметить что-то еще, а вот Коле все видно. Оно оттуда выпирает как долбаная трехмерная голограмма. И почему все вокруг делают то, о чем их не просили! Коля срывается с барного стула к Жану, но тот отскакивает, кинув в него журналом, и начинает нарезать круги по комнате, как писклявая мышь. Хотя Коле достаточно пары минут, чтобы загнать его в угол, а оттуда повалить на кровать и придавить шею ладонью.       — Ты откуда ее взял вообще, я же просил тебя удалить.       — Технически эти фото принадлежат журналу! Я пошел к Лерычу и уговорил ее заменить! Альбинка в последний момент поставила.       — Убью вас всех нахрен! — рычит Коля.       — Начни тогда с себя! — кричит в ответ Жан, пытаясь отпихнуть Колю. — Ведешь себя как истеричка. И не надо на меня орать, я, вообще-то, ваш друг и переживаю! Шел бы уже к Рудику и поговорил бы с ним нормально через рот, а не вымещал тут на мне свои комплексы!       Коля моргает, удивленно уставившись на Жана, словно видит его в первый раз. Видимо, и у мопсов есть яйца и зубы, а у Коли они, похоже, отвалились за ненадобностью.       — Бля… Жан, прости. Это… я немного не в себе.       — Это еще мягко сказано, — ворчит Жан, потирая шею. — А еще я ему свой адрес написал. Так что жди гостей.       Сначала легкая паника, потом уже спокойнее — осознание: вот Рудик звонит в квартиру Жана, чтобы клясться Коле в любви до гроба, а они сидят тут в пижамках на незаправленной кровати. Картина маслом, как говорится. Рудик, конечно, понятливый и отходчивый, но и у него есть свои границы. Поэтому Коля пулей срывается в ванную: быстрый душ, фен, устранение рыжеватой отросшей щетины, чистое белье, джинсы и даже носки. Он здесь не ночевал! Даже медведя не увозил со съемной квартиры! При мыслях о медведе в груди разливается непривычное тепло, а при воспоминании о том, как он был подарен, на руках аж волоски приподнимаются. Рудик всегда пер как танк и не думал, как это выглядит со стороны. Он Коле свои чувства показывал и не боялся.       — Ну что, он ответил что-нибудь? — выйдя из ванной, осторожно интересуется Коля, заметив, что Жан тоже переоделся.       — Не-а.       Жан листает журнал, напустив безразличный вид и лениво потягивая сок из стакана с трубочкой.       — Блин. Он же должен уже приехать, наверное.       — Наверное, — пожимает плечами Жан.       Закатив глаза, Коля берется за телефон.       — Какой же ты все-таки мопсяра!       — А ты лошара, — прилетает ему ехидное.       Коля, игнорируя армянские нотки сарказма, все-таки пишет Рудику: «А сырники были очень вкусными. Сделаешь еще?» Но на сообщение так никто и не отвечает, а дозвониться не получается.       — Не приедет он, — вздыхает Коля. — Добегался.       — Ну я тогда уже не знаю, что и делать, Коль! Вот вообще ни одной мысли!       — Иди ты, — фыркает Коля и направляется в прихожую, чтобы обуться. Делать нечего — в этот раз гора возьмет такси и прикатит сама.       Во дворе все по-старому, — да и что бы тут изменилось за неделю, правда, показавшуюся Коле не меньше, чем месяцем, проведенным будто в пузыре, — только тюльпаны и ирисы на клумбах уже расхерачило так, что красные лепестки еле держатся на стебле. Мигает фонарь, окрашивая сумерки в желтый. Местные быдланы все так же сидят на лавочке, заменяя дневной караул из бабулек, но Рудика среди них нет.       — Привет, парни, — здоровается Коля, получая в ответ презрительное и подозрительно холодное молчание: Шмель едва удостаивает его взглядом исподлобья, даже руку не протягивает, и только мелкий, который Кривой вроде, тихо пускает в спину:       — Ага, здарова. Кидала ебаный.       Коля, игнорируя провокацию, поднимается на тот самый этаж, где однажды у интеллигентной тети Эли родилась хохлома-убийца, — хотя, конечно, не в этой же квартире, Рудик-то переезжий — пялится на идеально чистый коврик под дверью, набираясь смелости, потом касается кнопки звонка. По ощущениям — будто из нее вот-вот, как из той штуки, которой берут кровь, сейчас выскочит маленькое лезвие и воткнется прямо в палец. Открывает тетя Эля, и происходит то, чего Коля так опасался: при виде ее приветливого и улыбающегося лица все слова, которые он собирался произнести, всасываются внутренним Бомжиком, оставляя лишь позорные «ну», «э» и прочие сомнительные звуки.       — И тебе здравствуй, Коленька, — говорит тетя Эля, облегчая ему задачу. — Ты к Рудику? А его нет, и дозвониться не могу. Может, задерживается по своим делам.       — Понятно, спасибо, теть Эль, — кивает Коля. Открывает рот, чтобы сказать еще что-то, но натыкается на ее взгляд и отводит свой, цепляясь за яркое пятно в ее волосах — серьги с красной эмалью, как зерна граната.       Теть Эля зовет на чай-кофе, но Коля мотает головой: сначала с Рудиком бы разобраться, а потом уже с ней и с тем, как смотреть в ее большие, немного Рудиковские по выражению глаза. Он поднимается к себе: вдруг хохлома каким-то чудом окажется у его двери, однако и там его нет, и Коля, не зная куда идти, сначала идет к магазину за пивом, бездумно набирая в корзину все, на что упадет взгляд, бесконечно долго стоит в очереди из местных, всех тех, кому тоже надо успеть затариться, а потом — к местной Стене Плача, притягивающей всех ущемленных и мечущихся, — к Калмыку.       — О, сосед, заходи-заходи, у нас тут пати у казаха на хате! — Калмык, хватая пакет с катализатором разговоров по душам и затаскивая его в нору, причитает радостно и громко. — Сегодня все дороги ведут ко мне!       — Ты о чем это? — хмыкает Коля, замечая на полке с обувью знакомые кроссы — у Рудика похожие.       — Проходи-проходи, не стой в проходе, что ты как неродной, ну! Я как раз пельмеши затеял, лепим вот, я, Даринка, Надюха и гитарист.       И почему-то Коля, видя за столом Рудика, удивляется и не удивляется этому одновременно, как будто так и должно было случиться. Рудик, застыв с кругляшом теста, смотрит на него примерно с таким же ахуем, пока Калмык звякает крышкой чайника, набирая воду, а Даринка щебечет что-то приветственное. В середине стола, на доске, лежат уже сделанные пельмени: маленькие, очень деликатно защипленные — явно Даринкины или Калмыка, чуть покрупнее, но более распиздяйские — Рудика, как раз с его стороны, и огромные, кособокие, некрасивые, но с почти выпрыгивающей из них начинкой — той девчонки в спортивном костюме, которую Калмык назвал Надюхой. Именно она и нарушает молчание, шлепнув ложку фарша обратно в миску:       — Ебать-копать, это что за эльфийский принц! Слышь, зай, ты че, форточку не закрыл, его каким ветром занесло в наши трущобы?       Калмык, реагируя на «заю» широченной улыбкой, сообщает, что Колю не надуло, что Коля тоже живет в этом доме и что Даринка ссалась по нему кипятком, когда только увидела. Бросив и свою ложку в миску, Даринка прорывается тирадой, из которой не понятно ни слова, кроме как им с братом, а Рудик, вытащив из-за уха сижку, кивает на дверь:       — Мы пока покурим.       Коля тащится на лестничную площадку за Рудиком, который устраивается на подоконнике жопой в трениках — судя по тому, что они с него спадают и все в муке, штаны, как и футболка, были выданы Калмыком, чтоб не пачкать чистые вещи. И шея Рудика, которую он рассеянно чешет, — тоже в муке.       — Ты же курить собирался? — замечает Коля, когда он убирает сигарету обратно за ухо.       — Ты же не любишь, когда курят. Как я с тобой тогда целоваться буду?       Этого вполне достаточно, чтобы, крепко стиснув расставленные коленки, вдавить его в мутное оконное стекло, за которым грязно-желтым расползается свет от фонаря. Слышно, как Рудик прикладывается о стекло затылком, но звезды перед глазами все равно у Коли. На подоконник падает не пригодившаяся сигарета, Рудик сопит, как мамин Кексик, когда много пробежит за мячиком, почти так же лезет своим языком в самые труднодоступные места и такой разнузданный, голодный и соскучившийся, что вот хоть сейчас бери да еби. Прошедшая неделя теперь кажется вечностью из другой реальности, «эффектом бабочки», где Коля принял неправильное решение и все закончилось совсем иначе. Рудик отлипает, услышав, как гудит лифт, сползает с подоконника и встает, наклонившись и опираясь на него кулаками. Специально спиной встал к лестнице, чтоб красной морды не было видно.       — Я к Жану поехал, а тебя там нет, — говорит, обернувшись и глядя исподлобья.       — Я не дозвонился и к тебе поехал.       — Труба села. Вон, на зарядке лежит. Я к тебе сунулся, а там тоже никого. Это че, мы с тобой, как те два ебанько из мылодрам, где люди годами не могут доехать друг до друга?       — Так мы не годами… Рудь… — Коля осекается, произнеся эту форму его имени, а у Рудика, если бы была еще одна сигарета за ухом, то точно бы вывалилась. — Давай, может, нормально поговорим? А то как-то все получается странно.       — О чем говорить-то? Ты мне список написал, что можно делать, чего нельзя? Типа, если все выполняешь — секс есть, косячишь — сидишь на сухпайке.       — Некоторых вещей правда лучше не делать. Например, нервировать мою маму. Но я еще кое-что хотел сказать.       — Ну, говори.       — Дело не в сексе.       Рудик иронично поднимает бровь — вылитая тетя Эля. Коля начинает злиться оттого, что приходится говорить вслух о том, о чем он боится даже думать:       — Ты совсем глупый, не понимаешь, что ли?       — Да че такое-то, Колян? — Рудик, вспылив, выпрямляется. — Я тебе что, баба Ванга, Нострадамус сраный или кто? Как я догадаюсь, что у тебя в башке твоей?       — Сука, да что ж ты тупой такой!       Глянув быстро вниз, потом вверх, — точно никого — Коля снова целует его, жестко и напористо, вкладывая все, что сейчас чувствует, а потом спрашивает:       — Понял?       — Кажется да, — лыбится Рудик.       — И что ты понял?       — Что кое-кто на меня запал и очкует сказать об этом. Я тебе тогда отвечу. — Рудик, сграбастав его за волосы, прилепляется к губам до боли, как весенний дерзкий клещ, и потом, прижавшись лбом ко лбу, спрашивает: — Понял?              На лепку пельменей ни сил, ни времени не остается, и Рудик, сообщив, что им с Колей срочно нужно отлучиться, покидает квартиру Калмыка под его расстроенное, но вместе с тем ни хуя не расстроенное цоканье. Все он понял, конь казахский, «зая», блин. Его треники и футболка, заляпанная мукой, слетают в прихожей Коли, правда, треники только до щиколоток, потому что Коле вот сразу, сейчас, очень надо услышать, насколько сильно Рудик хочет того же, что и он. И Рудик, смешно и трогательно пискнув, как школьница, всем своим телом выражает полную готовность к большему, когда Коля широко лижет головку его члена, вцепившись пальцами в его напряженное бедро.       — Колян, ебать тебя, нахуй, в рот, — охает Рудик, вряд ли осознавая, насколько точно описывает происходящее.       А у Коли уже то самое ощущение горячей влажности в трусах, когда возбужден настолько, что начинает подтекать с конца, и терпеть дальше он попросту не может — срывается в комнату, шарит по ящикам в поисках смазки и резинок, а Рудик за это время выпутывается из штанов с кроссовками.       — А ты кровать типа выкинул? — замечает Рудик, но затыкается, когда Колины мокрые пальцы шлепают по ягодице, а потом нащупывают дырку. — Ох, блядь… Вставляй уже!       Коля вставляет — сначала пальцы, потом член, удобно уложив Рудика грудью на комод, на котором обычно тусуются его ключи и прочая мелочевка, высыпанная из карманов. Рудик ниже ростом, ему вполне комфортно, Коле — не очень, но на это так пофиг, что даже не замечается, пока он двигается. Пока впитывает в себя этот внутренний жар, негромкие стоны, похожие на хрипы, пока смотрит на налитые напряжением мышцы, отчего татухи на коже кажутся живыми. Рудика хочется со всех сил куснуть куда-нибудь в плечо или шею — настолько хочется проглотить его, как что-то вкусное. Однако это не весь кайф — самый кайф случается, когда Рудик начинает дрочить себе Колиной рукой, толкаясь в кулак, и трахать своей задницей, надеваясь на член. И вот тогда Коле становится так кайфово, что он оседает на пол, понимая, что ноги слабеют, и Рудик еще выжимает из него все соки — в буквальном смысле, досуха, прыгая сверху, пока сам не кончает, постанывая от того, как Коля водит губами по его шее.       — Ебаный же ты нахуй, Коля, — произносит он, и это приравнивается к признанию в самых взаимных чувствах.       В эту ночь, как и в последующие, Рудик остается у него, но только после того, как получает четкий и однозначный ответ на свое, заданное с невинными серыми глазами «ты же не против?». Все-таки дает Коле пространство и не напирает, мгновенно материализовав в квартире все свои вещи, как обычно пугают рассказами об отношениях знакомые. И чуть позже, смотавшись к Калмыку, чтобы отдать ему постиранные в машинке шмотки, прямо как есть, мокрыми — не принцесса, на своем балконе пусть посушит, как решает Рудик — возвращается к Коле с какой-то бабушкиной круглой миской в цветочек, куда заботливо были уложены налепленные и уже сваренные ароматные пельмехи, еще и с доброй порцией сметаны и зелени сверху. Самые страшные Рудик поглощает сам, а красивые оставляет Коле, и это с одной стороны мило, а с другой смешно, потому что в страшных-то начинки как раз больше. Нехитрый ужин отлично заходит под ленивый просмотр кино прямо в постели, с приглушенным светом и медведем под боком, что окончательно расплющивает Колю на много маленьких натраханных и наетых атомов.       — Мама бы меня за такое убила — в кровати жрать, — говорит Коля, отставляя на тумбочку пустую миску и сыто потягиваясь.       — Ага, и меня. Обе причем — и моя, и твоя. Вкуснющая тема эта домашняя лепнина! Кстати, — причмокивая, Рудик облизывает вилку, кидает ее в миску и разворачивается к Коле. — Я ж у твоих был.       — Когда?!       Коля чувствует, что от легкой паники пельмени вот-вот могут полезть обратно.       — Сегодня. Думал, ты там обитаешь. А ты, оказывается, у баклажана в ебенях заныкался. И че, хорошо вам там спалось вдвоем? Кровать-то у него одна, я смотрю.       — Если я скажу, что правда жил у родителей, а у Жана спал всего ночь, это не считается?       — Со мной все считается, Колясик. Ну и где мягче спится?       — Дома, — улыбается Коля. — С медведями. Иди сюда, у тебя губы в сметане. Я к ней тоже ревную.       — А я ревную тебя ко всяким собакам, и че теперь? — хмыкает Рудик, придвигаясь ближе.       Запах пельменей, конечно, тот еще романтик, но Коле все равно. Он прижимается к Рудику губами, не открывая рта, просто дышит с ним рядом, носом к носу, забравшись пальцами в его растрепанные волосы на затылке, подушечкой большого пальца другой руки собирает сметану из уголка его губ и говорит, наслаждаясь снова присмиревшим и притихшим Рудиком, которого явно ведет от Колиных действий:       — Ты же знаешь, что я бы ни себе, ни Жану не позволил ничего такого. Тем более у него тоже есть достоинство.       — Знаю. Он не крыса, — хмыкает Рудик. — Он моп…       — Тихо. — Коля снова припечатывает Рудика поцелуем. — А то сейчас с другого конца города прибежит требовать, чтоб его так больше не называли.       — Ага. У нас тут как бы есть дела поважнее, согласен.       Коля уже не следит за сюжетом фильма, брошенного на полпути, а неотрывно смотрит в серые глаза напротив, слишком близкие и до обжигающего искренние, и хочется взять и высказать Рудику все свои загоны и страхи и то, как злился, как парился и накручивал себя, а потом честно признавал, что дурак и что скучал. Но Коля не единственный, кому пришлось открыться перед родными, и сожаление за всю эту ситуацию его никак не отпускает.       — И что они тебе сказали?       — Предки, что ли? — улыбается Рудик. — Ну, как видишь, я живой.       — Они сильно ругались? А тётя Эля?       Рудик, улыбаясь теперь еще шире, так, что глаза превратились почти что в калмыцкие, откидывается на подушки, прислоненные к стене, и выдает:       — Мамка не истерила вообще. Я ж тебе писал, ты у нее в почете типа. Знаешь, она ж мне еще когда ты только въехал, расписывала, мол, какой же Коленька хороший мальчик!       — И как, хороший? — фыркает Коля.       — Ну, не идеальный, конечно. У всех есть свои недостатки, Колясик!       Рудик, добившись от Коли того самого офигевания на лице, которое видимо и ожидал, ухохатывается, сползая по стеночке на простынь и пытаясь отпихнуть от себя Колины руки, потому что Коле сейчас очень нужно влепить ему в лоб щелбан.       — Да стопэ-стопэ, шучу я, Ваше Высочество! — И, убедившись, что Коля подуспокоился, добавляет: — А твоим пообещал, что сильно тебя затрахивать не буду. Буду беречь тебя как яичко Фаберже. Как два яичка и член Фаберже, короче.       — Что вы клали в эти пельмени? — смеется Коля.       — Как что — мопсов, конечно.       — Фу, Рудь, это уже перебор.       — Думаешь? А было вкусно. Прям пальчики оближешь.       Коля теперь пихает ему пальцы в рот со словами «ну так оближи», нисколько не боясь, потому что взгляд Рудика сейчас по агрессивности может потягаться разве что с котом из «Шрека». Потом пытается присунуть ему эти же пальцы в треники между булок, но от пыток щекоткой все как-то незаметно переходит в ленивые объятия.       — Слышь, че, Колян, — говорит Рудик, зевая у Коли под ухом. — Ты в следующий раз если надумаешь хуйней страдать, дай мне знать, окей? Даже если решишь типа все, развод и девичья фамилия, давай вату не будем катать. Мне лучше четко: нет-нет, да-да. А если сам решить не можешь, я буду на подхвате.       — Угу, — выдыхает Коля, прикрывая глаза и стараясь не уснуть, чтобы насладиться этим ощущением как можно дольше: теплое тело на нем сверху, горячее дыхание на шее и бесконечная благодарность их с Рудиком мамам и папам, этому дню, Кексикам и Бомжикам, коллегам и друзьям, самому Рудику и, главное, себе — за то, что он больше не один.