Боевой абибас

      Рудик сжимает в кармане олимпийки новый, непривычной формы брелок. Поддевает ногтем острое ухо какой-то желтой анимешной хуйни с радостным еблищем, почти как у него самого последние несколько дней. Даже бесконечность рабочей недели, ушатавшей его до мушек перед глазами и ноющих плеч, не идет ни в какое сравнение с бесконечностью, творящейся теперь внутри — Колясик ему ключ дал. Просто взял и молча пихнул в карман, не отрывая взгляда, как он это всегда любит делать, пояснив потом за брелок, что это детский, от прошлых съемщиков, хозяйка вручила второй набор ключей как запасной.       — Расписание еще, может, напишешь? — нахмурился тогда Рудик, зная, что Коля хоть и пуганый заяц, но лишний раз его нервировать теперь рисково, можно получить психотравму и неделю целибата, а то и больше.       Коля улыбнулся фирменно, как продуман-манипулятор, и, притянув Рудика к себе, шепнул на ухо:       — Для тебя тут будет открыто двадцать четыре часа в сутки. Могу табличку повесить.       Нет, ну продуман же! Как знал, что мамка теперь по вечерам с Игорем — то киношку смотрят, то какого-нибудь Тото Кутуньо слушают и переглядываются, пока Рудик не найдет техничный предлог куда-нибудь свалить. Конечно, у Игоря тоже хата есть на втором, но там студия, переделанная из двушки — Рудик бывал пару раз, круто, но пусто и не слишком уютно, как у холостяка с тридцатилетним стажем, по-спартански, короче. Не то, что у них с мамкой. У Коляна съемная, правда, вообще даже в первую двадцатку рейтинга не попадет, но там уже не до экскурсий. Стол на кухне крепкий — отлично, табуреты двоих выдерживают — прекрасно. Кровать есть — есть. Медведя в кресло, и погнали. Все, что торчало и плохо висело, Рудик сразу же починил, используя как предлог, чтобы использовать ключ с пикачухой. Так что больше у Коляна ничего не висит, а вот Рудик, возвращаясь сегодня с работы пораньше, потому что мужики отпустили по уважительному поводу, подвисает перед кнопками в лифте, не зная, какой этаж тыкать. И в последний момент сквозь закрывающиеся двери в кабинку запрыгивает Калмык и спасает ситуацию. Ну, как спасает. Тупо нажимает пятый и протягивает руку Рудику:       — Привет, музыкант! С работы чешешь? Я вот сегодня госник сдавал, умаялся капец.       — Сдал? — уточняет Рудик, все еще раздумывая над цифрами на панели.       — Ага, вроде сдал. С комиссией, блин! Валёк немного помог. Оценки потом дадут.       Лифт издает усталый звук в тему, сообщая, что прибыл на пятый.       — Понятно… Слышь, Калмык, ты в субботу чего делаешь?       Калмык, застряв в дверях на выходе, оборачивается и расплывается в улыбке:       — Да пока ничего, а что? Повод есть?       — Есть, конечно. Вступаю в «клуб двадцать семь». Подкатывай на шашлыки, там же, за площадкой. Девчонок тащи тоже.       — Че, днюха, что ли? У тебя?       — Нет, бля, у тебя.       — Ладно-ладно! — Калмык поднимает ладони в защитном жесте. — Придем, куда ж мы с Надюхой денемся. С тебя гитара тогда, с нас беляши.       — Ага. Квас только сам себе подгонишь. У меня поляна по классике, без наворотов.       — Самогон притащу дедовский, — кивает Калмык. — А за ухи тебя дергать будем?       — Я те подергаю! — усмехается Рудик и жмет цифру семь. — Ладно, бывай давай!       В семьдесят четвертой еще тихо — не вернулся Коля с танцев. Рудик бы забрал его, да мотаться было лень по пробкам, и не просили его вроде, не договаривались, так-то. А то прилетит вольной ласточкой — а ему там скажут, мол, инициатива наказуема, так что танцуй обратно, не пали контору. Рудику до сих пор те девчонки с Колиного выступления в эротических кошмарах снятся. Да и вообще, в днюху такие вещи не особо охота решать. Родственники с утра уже обзвонились: тёть-Лариса, мамкина троюродная тетка, первым делом, в девять ноль-ноль, Рудик только за руль как раз садился. Потом, вперемешку с эсемесками от банка, жидкие поздравления от знакомых с шараги и работы, пацанов со двора — Никитос даже позвонил, а Шмель с Кривым прислали голосовухи. И одна смс от Антохи — вспомнил-таки. В прошлом году как раз вдвоем отмечали, хоть и без особого энтузиазма, по-скромному. Это уже не детство, когда с самого утра мамка будила чуть позже обычного, втискивалась в комнату вся в воздушных шариках, а потом кормила праздничными сырниками и кексами, а после школы они шли в кино. И не шарага, где все ждали днюхи Рудика, чтобы набухаться, потому что она как раз совпадает с сессией, а что может быть лучше, когда можно отметить это два в одном? Раздеваясь, Рудик усмехается себе под нос: два в одном у него точно не было и, видимо, уже не будет, хотя его это не особо расстраивает. Шмель как-то хвалился, как с двумя сразу замутил, но Рудику это все прохладно. Главное — ласка одной львицы, ну или секс по дружбе, на крайний случай. Только праздника все-таки хочется, где-то там, ностальгией под ребрами. Мамке он сказал, что сводит их с Игорем в ресторан — пора бы уже посидеть по-семейному, нормально похавать так, чтобы потом никто посуду не мыл. А сегодня, может, закажет роллы и под кинцо позажимает Колю на кровати, а большего ему и не надо.       Стоя под теплыми струями душа, Рудик все же раздумывает: а не подрочить ли заранее, чтобы не кончать впереди планеты всей и не скулить опять позорно, как усталая собака. Но Колян, скорее всего, придет тоже упахавшийся, а тут Рудик наскочит со своими хотелками — некрасиво. Уважать друг друга все-таки надо. Поэтому Рудик, смыв пот и строительную пыль, набирает горячую ванну и плюхается в нее, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Он недавно просек, что за божественные ароматы использует Колян — это все его бальзам для волос, заныканный в углу ванной среди других бутылочек. Рудик даже втихую сфоткал его, чтобы знать что покупать, если по неосторожности похерит всю тару. Он отщелкивает колпачок и тянет носом запах, слегка надавливая на бутыль — главное, не перестараться, а то в прошлый раз дал лишка, и бальзам, булькнув, набрызгал ему практически в рот — на нос точно попало. Зато нанюхался по самые гланды, хотя зарываться мордой в Коляна все же приятнее, чем получать влажный «пардоньте» от его флакончика.       — Рудь, ты тут, что ли? — неожиданно раздается под дверью. А Рудик и не услышал, как щелкнул дверной замок. — Ты там в туалете или что?       — Или что, а что? — отвечает Рудик как раз в тот момент, когда рука дергается, и бутылёк извергает из себя немного продукта, благо, в этот раз на коленку. Рудик собирает бальзам пальцами и второпях втирает себе в волосы.       — Ты долго? Я зайду? — шебаршит Коля под дверью. — Мне отлить надо.       — Ну заходи, раз надо.       — Привет…       Коля, наклонившись, торопливо чмокает Рудика куда-то в уголок губ, моет руки и разворачивается к унитазу, а Рудик сидит, застыв с этим ебучим бальзамом на голове, и пялится на Колину задницу под мелодичное журчание.       — Как же я устал. Хорошая группа, но как же иногда хочется их прибить! Дома ни хрена ничего не учат, одну связку уже второй месяц мусолим.       Коля, продолжая пояснять унитазу всю эту тему с пасодоблями, нажимает на кнопку смыва и разворачивается к Рудику. Моет руки снова, а вслух отчитывает своих покемонов уже за то, что ходят нерегулярно, что летом всем срочно надо в отпуск, что ноют, почему у Жана такие цены на видео-клипы — ну не за бесплатно же ему работать! А Рудик слушает молча, боясь перебить, но тихонько шевелит ногой — может, Коля заметит его наконец. Плеск воды все же помогает — Коля застывает на полуслове, уставившись на Рудика и вытирая руки.       — А ты чего тут удумал?       — Да ниче, тоже вот расслабляюсь. День-пиздень не только у Ваших Высочеств бывает, но и у рабоче-крестьянских холопов.       — Да что ты, — улыбается Коля. — Не знаю ни одного холопа, который будет мазаться шампунями моего Высочества в моей же ванной. За такое наказывают.       — А я рисковый, — хмыкает Рудик, откидываясь на пологий край ванны и заводя руки за голову, локтями в стороны.       — Олень ты. Сейчас приду. Никуда не уходи.       — Я подумаю, — говорит Рудик в дверь.       Через пару секунд Коля снова возвращается и, присев на корточки возле Рудика, подманивает его к себе:       — С днем рождения.       Рудик хочет что-то сказать, но у него перехватывает дыхание, потому что Коля, чуть перегнувшись через край, прижимается к Рудику ртом и прихватывает губами его губы. В носу уже свербит от его запаха, по коже мурашки, хотя вода еще горячая, но Колины пальцы на коже, кажется, еще горячее, и из тела будто дух вышибает, будто в ванну сейчас случайно упал фен, и Рудика нехило так коротнуло на двести двадцать ударов.       — Полегче, русалочка, — говорит Коля, вытирая мокрые щеки — мокрые, потому что Рудик не сдержался и обхватил его лицо ладонями, наплевав на то, что Коля будет ворчать. Коля не ворчит и вообще ведет себя странно: протягивает руку и кладет на воду резиновую игрушку, но не из магазина для взрослых, а из «детского мира».       — Эт че?       — Это тебе, — улыбается Коля. — Не было дельфинов. Были только ёбла утиные.       Игрушка, плавая аккурат над радостным членом, который приподнялся поплавком уже не только от воды, дакфейсом смотрит на них обоих с укором. А Коля — с какой-то совсем непривычной нежностью и лаской, то ли от духоты в крошечной ванной, то ли от усталости: глаза немного в расфокусе и щеки красные, как будто вот-вот затемпературит и поплывет по голубым волнам вместе с Рудиком.       — Иди уже сюда, — просит Рудик, снова водя мокрыми пальцами по щекам Коли.       — Что, прям так?       — Ну можешь шмотки снять хотя бы.       Улыбаясь, Коля встает, стаскивает футболку через голову и бросает ее на пол. Расстегивает ремень, медленно, как в качественной порнухе, чуть склонив голову набок, а волосы падают ему на лицо, и он отводит их, пятерней зачесывая назад, облизывает губы и потом уже снимает белье с носками. Конечно, Рудик уже не раз видел голого Колю, но это не значит, что его больше не хочется жрать глазами. С каждым разом — наоборот, все больше. Но у Рудика мало того, что нет кнопки «пауза», у него вообще отвалилась панель управления, и его лифт сейчас подбросило до небес. Он хватается за бортик, не зная, тонуть ему или выпрыгивать, и тупо ждет, пока Коля, нарочно медленно, сам не залезет в воду и не сядет напротив, между коленей Рудика, аккуратно вытянув свои длиннющие ноги по бокам от него.       — Забавно, — говорит Коля, проводя руками по коленям Рудика, до щиколоток под водой и обратно, — задницу ты бреешь, а тут весь волосатый как чудовище.       Весело ему, еще и обзывается. Но Рудик не обидчивый, он же знает, что в комплект к чудовищу всегда обязательно прилагается красавище. Коля тем временем увлеченно рисует пальцами мокрые дорожки из волосков на его ногах, медленно придвигаясь ближе, пока они с Рудиком не оказываются носом к носу.       — Я не знал, что тебе подарить.       — Ты уже подарил, — почему-то шепчет Рудик, и ему кажется, что сердце сейчас стучит на всю ванную. Колян про днюху как-то просек! Рудик уже светил своим паспортом пару раз, конечно, но и в мыслях не было, что Коля туда так внимательно смотрел. Может, у мамки спросил — хер проссышь, все ж молчали, как крысы! Значит, несколько дней назад, с желтым брелоком, — вот его подарок.       — Ну а вдруг ты хотел торт со свечками.       — Если бы я хотел торт, я б купил торт! — бубнит Рудик. — И пиздариков на воздушных шариках, и хлопушки, и сосалки какие-нибудь.       — «Рачки», — подмигивает Коля. — Я понял. И чего тогда ты хочешь, сладенький?       — Фу, Колясик, ты это прекращай. Вот видишь, хуй стоит, — говорит Рудик кивком указывая вниз, между ног. — Он куда показывает? На тебя. Выводы сам сделаешь.       Нет, ну он же пацан, зачем ему это все, в конце-то концов. И вместо ответа Рудик получает еще один поцелуй, а следом еще один, и еще, и так пока губы, по ощущениям, не распухают так же, как подушечки пальцев от воды — на правой руке, а на левой они не скукоживаются уже очень давно, потому что от игры на гитаре стали такие плотные, что даже самые твердые металлические струны можно зажимать без особого напряга. Рудик все смотрит на свои пальцы, потерявшись в ощущениях мокрости: Коля от его губ медленно перешел на скулы, оттуда — к уху, лизнул чувствительный кусочек шеи под ним и присосался к мочке. Рудик смотрит вниз, надеясь, что сердце у него тарабанит только внутри, смотрит, как в воде бултыхаются рядом их члены, чуть задевая друг друга, Рудик закрывает глаза и вздыхает, не сразу допирая, что нетерпеливый стон эхом на всю ванную — это его стон.       — Блядь, Коля, нахуй…       — Мне продолжать лизать тут или, может, ты хочешь где-то еще?       — В смысле? — выдыхает Рудик, чувствуя, что истратил весь воздух.       — Ну, чуть пониже, скажем, в районе Феди.       Юморит теперь про бедного Федю каждый раз. Жаль, Коля его не видел, а то бы все юморески улетучились, наверное, — думает Рудик. И что, Колян ему типа минет наоборот предлагает? Очко полизать? Он там у себя на занятии головой в паркет сегодня падал, что ли?       — Да мне и так заебись, че ты будешь напрягаться, — хмурится Рудик. — Вон Антоха тоже в прошлом году предлагал… — начинает и осекается, поцарапавшись о Колин взгляд.       — Какой еще Антоха.       Вода в ванной резко холодеет, как будто Коля набросал в нее льдинок, по голосу точно похоже.       — Антоха тупо пацан один… — мямлит Рудик.       — Логично.       — Ничего такого, Колян, я тупанул, ну был у меня дружбан, ну че теперь, мне его из карты памяти потереть?       Коля молча отодвигается и вылезает из ванны. Рудик, затаившись, ждет: может, не испоганил он еще этот день, это ж надо было так проебаться… Не иначе мозг снова в рот лишка подкинул так, что вывалилось необдуманно. Хотел вежливо отказать, чтобы Колю не напрягать чисто из-за днюхи, как у семейных пар с тридцатилетним стажем — минет раз в год на день рождения, а почему вы так радуетесь? Потому что это сегодня. Вот уж точно не надо таких одолжений. И Рудик и злится, и стыдится, что опять сейчас терки с Коляном начнутся.       — Встань, — говорит Коля таким властным тоном, что Рудик вдруг мгновенно подрывается, вскакивая по стойке смирно и расплескивая воду вокруг себя.       Коля смотрит долго, очень долго, ведет взгляд от его глаз к шее, по плечам и ключицам, оттуда, по ощущениям, — до сосков. Задерживается на ребрах, доходит до пупка и возвращается обратно, глаза в глаза. Пипец, маньяк какой-то.       — Повернись, — снова командует Коля.       Рудик исполняет и ждет, что сейчас Коля скажет «наклонись» и начнет лизать ему в принудительном порядке, в качестве воспитательного наказания. Это, конечно, было бы просто охуенно, если бы не так позорно.       — Ну и где он?       — Кто?       — Антоха где, че непонятного.       — В смысле, я откуда знаю! Я с ним почти год уже не общался. Дома, наверное, на Садовой, может, в клубешник поехал, — Рудик разворачивается к Коле, вылезает на коврик, встав почти пупком к пупку, и, видя отсутствие эмоций на Колином лице, осторожно уточняет: — Ты че докопался, Колясик? Тройник захотел?       — У тебя и тройник, значит, был, да?       — Ох, блядь, — вздыхает Рудик, подавляя внезапное желание рассмеяться или покурить. — У тебя был. Ты его чайником спалил. Теперь тройники иметь запрещается, а то сгорим все тут к хуям.       И ответного Колиного взгляда достаточно, чтобы перестать уже загоняться по фигне и обнаружить, что они оба все еще стоят на коврике у ванны, мокрые и абсолютно голые.       До комнаты добираются, спотыкаясь друг о друга, путаясь в руках и ногах, а затем Рудик спиной натыкается на что-то шевелящееся.       — Ну Колян, ну нахуя? — пыхтит он, отпихивая от себя бесконечные, по ощущениям, гелиевые шары, облепившие со всех сторон. Само собой, чисто пацанские: розовые, голубые, желтые, прозрачные с маленькими блестками внутри и черные с надписями — одну Коля торжественно зачитывает вслух:       — Разрешите вас отхэппибездить.       Вот, казалось бы, обычная резина, растянутая до размера башки, а чувство у Рудика такое, будто ему подарили, как минимум, целого медведя. Дар речи у Рудика отваливается за ненадобностью, и он, опрокинув Колю на кровать, заползает сверху, благодарно целуя по пути все, на что упадет взгляд. Лижет его пупок, прикусывает соски, и Коля выгибается под ним так сладко, что в паху все сводит томительным предвкушением.       — Рудь, я это… торт еще купил.       — Ты охуел, — захлебывается Рудик, размазывая по Коле свои слюни. Опять мокро даже без воды, мокро везде: на голове, со слипшимся патлами от несмытого бальзама, на головке члена от возбуждения и в уголках глаз — от радости, по ходу, от чего же еще. — Я тебя щас сам отхеппипез… сука! Трахну тебя, блядь, двадцать семь раз, нахрен, Коля ты ебанный в рот.       От возмущенного полушепота, превратившегося в хрип, Коля издает только низкий стон и прижимает Рудика к себе за бедра, нетерпеливо елозя под ним, но вдруг ловит зубами его язык, прикусывая. Не сильно, но ощутимо.       — Ты что-то распизделся, — улыбается Коля. — Языком работаешь не там, где нужно.       — А где нужно? — подхватывает Рудик.       — На мне.       — Помню, кто-то спрашивал про команду «лизать». Хочешь? — говорит Рудик, а сам уже мнет Коле яйца в надежде, что тот их сейчас мять не будет и согласится на все что угодно. Сам же предложил: спрашивал, что ему, Рудику, хочется. Коля нервно облизывает губы в нерешительности, уставившись на Рудика, и вместо членораздельного ответа издает какое-то мычание, из чего Рудик тоже делает вывод: — Хочешь.       Лезет под Колины яйца рукой — правой, которая с мягкими подушечками — и осторожно касается нежной кожи возле входа. «Дыркой» его задницу язык не поворачивается назвать. Охуеть, да… Коля даже там чумовой на ощупь — тугой, горячий и трепетный, и от этого Рудику едва не сносит крышу. Облизнув пальцы, он мягко массирует там снова, продолжая неотрывно следить за Колиной реакцией, боясь поймать на его лице тень сомнения или отвращения. Но его абсолютно красное смущенное лицо и влажный взгляд, стыдливо отведенный вбок, говорят, что можно продолжать хэппибездить по полной.       — Повернись на живот, Коль, — просит Рудик, целуя его в висок, но Коля медлит, и тогда он добавляет: — Я так еще не делал. Будем первыми друг у друга, короче, как пиздюки. Коль, ты только мне говори, если че не так.       — Угу, — отзывается тот, переворачиваясь и утыкаясь лицом в подушки.       Одну подушку Рудик подпихивает ему под живот и затем надолго стопорится: сколько раз он смотрел на эту задницу в джинсах, в трениках, в купальных шортах, в брюках… Но не было еще так, чтобы Коля перед ним сам прогибался, чуть провоцируя, хотя на самом деле ничего специально не делает — у Коли спина с идеальной гибкостью, струны мышц на пояснице и ямочки чуть ниже, тут же получающие по поцелую. Рудику сейчас кажется, что он как минимум уснул в ванной — ну не может Коля быть таким покладистым и покорным, он же гордый мустанг, а позволяет седлать себя ему, Рудику, «оленю красноносому»! Он же сдержанный и вечно с этим своим хитровыебанным выражением на лице, а сейчас протяжно стонет, стоит раздвинуть его крепкие ягодицы и лизнуть от основания члена до копчика. От своего почти щенячьего восторга Рудик даже не сразу вспоминает, что свободную руку можно занять тоже — вытащить Колин член из-под живота и медленно водить по нему пальцами, тереть головку по уздечке и слушать, как Коля на каждое такое движение все меньше сдерживает себя. Рудик заставляет Колю самому оттянуть булки, потому что вторая рука ему теперь тоже нужна — у самого стоит так, хоть орехи хуем разбивай.       — Почему это так мокро, — бормочет Коля, оборачиваясь к Рудику.       — Потому что я жопу тебе лижу!       На это Коля фыркает, снова падая в подушку, еле слышно назвав Рудика нехорошим словом. Ну а что ему еще ответить? Потому что повысилось слюноотделение, когда он разлизал там все так, что пора бы уже и пальцы вставить? Но Рудик не торопится. Колю хочется иметь медленно, как «баунти райское наслаждение» — пока морда от сладкого не слипнется. То, что Коле это все нравится, Рудик понимает по едва уловимым движениям бедрами — они поднимаются все выше, а стоны становятся все громче.       — Коль, я щас спущу только от твоих песнопений. Устроил, блядь, филармонию.       — Ну тогда не тормози уже, — бубнит Коля, швыряя в Рудика упаковкой презика, нашаренного под подушкой, а затем, чуть сдвинувшись, переворачивается на спину и улыбается: — Как ты хочешь?       Коля разводит ноги почти до шпагата и поддрачивает член, как бы намекая, что Рудика ждут и там, и там.       — Если вдруг ты хочешь по-обычному… Я только за, — продолжает Коля. — Но и наоборот можно. Тебе все можно.       — А можно мне обратно Его вредное Высочество? — улыбаясь, Рудик отрывает краешек фольги, но медлит, решая, кого из них двоих все же натягивать и на кого.       — Все можно, блядь, говорю, не тяни уже резину, вставляй давай!       — «Сильвупле» забыл, епта, — хмыкает Рудик, быстро раскатывает гондон и придвигается к Коле максимально близко, утыкаясь членом ему под яйца. — Расслабься, — шепчет в поцелуй и медленно надавливает головкой на вход.       У Коли глаза вдруг становятся похожи на те орехи, которые Рудик себе представлял пару мгновений назад — голубой радужки не видно, одни черные зрачки. Коля издает удивленный вздох и откидывается головой на подушки. Рудик входит очень медленно, гладит его по животу, прижимая член всей ладонью, несет какую-то лабуду, потому что не может не нести — это зрелище раскрытого перед ним Коли достойно лучшего эротического сна в жизни. Рудик прижимается животом, войдя на всю длину, а затем — двигает только бедрами, медленно-тягуче и не отрывая взгляда от Колиных волос, рассыпавшихся по подушкам, от Колиных губ, закусанных до красноты, и потемневших глаз, в которых читается доверие и наслаждение, дикий микс из доступности и желания. Этот Коля только его, его личный. Нигде это не написано, на нем нет ни одной татухи, но Рудику ничего из этой мишуры и не надо. Ему делается очень хорошо только оттого, как Коля сжимает его внутри, когда кончает под ним с таким же растерянным лицом, какое у него было в тот раз, в коридоре, и плюшевый Михалыч снова стал свидетелем этого маленького Рудикового триумфа.       — Ну че, — Рудик шмыгает носом, пытаясь отдышаться, завязывает резинку и привычно кидает на пол. — Нормально покатался? Я тут подумал, Колян, че я хочу. Щас пожрем, и второй раз так же, только ты с ногами в красных сапогах на моих плечах, идет?       — Вообще-то, ты свое желание уже потратил.       — Хуя се, а оно только одно, что ли, было? А че ты не сказал? О таком предупреждать надо! Развод какой-то.       — Ладно, — говорит Коля. — Чтоб никаких разводов, будем монетку бросать.       — В натуре, что ли?       — А что? — Колино лицо по борзости сейчас может дать фору типичному ебальнику Рудика.       — И че, если монетка ляжет орлом, то Колясик снова раком?       Коля издает глупый смешок и тут же прикрывает рот рукой, типа не он это. И снова возвращает свое привычное принцесское выражение.       — Не совсем. Если монетка орлом, то ты тоже в сапогах.       — А если без монетки?       — А без монетки сегодня только минетки.       — Базар, — соглашается Рудик. — Я в деле. Тащи свои сапоги.       Зря Рудик согласился. Кто ж знал, что у Коли там в шкафу целый склад этих гребаных сапог.