Скверна

Самым сложным в готовке оказалось объяснить, зачем людям постоянно комбинировать и обрабатывать разные продукты вместо того, чтобы забить чем-то желудок без этих манипуляций, ведь, по факту, главная цель здесь — не умереть от голода. Когда Джунпей ответил: "Иногда нам хочется получить удовольствие от удовлетворения биологической потребности", Махито спросил: "А разве спасение от смерти это не удовольствие?" Потом Джунпей заявил, что некоторые продукты невозможно употреблять в сыром виде, и Махито сказал: "Тогда не ешьте их. В чём проблема?" Джунпей вздыхает, пока промывает сырой рис. Действительно. Он оборачивается и обнаруживает Махито сидящим на холодильнике и пытающимся прожевать нори. — А что ты делаешь? — спрашивает Джунпей, пытаясь не звучать строго или раздражённо. Он ведь даже не дотянется до него, чтобы вытащить водоросли у него изо рта, но в конечном счёте Махито выплёвывает их сам и заявляет: — Вот, например, это. Оно безвкусное. Зачем добавлять безвкусное в пищу? — Оно полезное. И вовсе не безвкусное, — мягко возражает Джунпей, ставит кастрюлю на сильный огонь и поворачивается, скрещивая руки на груди. Он думает о том, что уже две недели не ходит в школу, и осознаёт, что не захочет вернуться туда снова никогда. Не в такой ситуации. Не когда может сидеть дома и проводить время с появившимся в его жизни дорогим человеком, который, признаться, не совсем человек, но какая уже разница.  Махито спрыгивает с холодильника. Он такой ребёнок, но душа его сделана из гранита, терновника, смерти. Сцепив руки за спиной, он встаёт перед Джунпеем, чтобы наклониться и заглянуть ему в лицо.  — Тебя опять кто-то обидел? — спрашивает Махито. Джунпей не двигается, но когда он поднимает голову, его глаза наполняются таким яростным отчаянием.  — Нет, я просто вспоминал...  — Оу, зачем ты мучаешь себя воспоминаниями? Не легче ли забыть?  Он делает шаг вперед и обнимает Джунпея, притягивая его ближе. Тот чувствует себя маленьким и хрупким в руках Махито, как будто может разбиться, как стекло. "Не легче ли забыть?" вопрос из разряда "Зачем людям есть?", пускай это два разных явления. Голова Джунпея лежит на его груди, щека раскраснелась и разгорячилась, и Махито чувствует, как его ресницы трепещут на коже его обнажённой ключицы, словно пойманная бабочка. Он опускает голову и утыкается носом в волосы Джунпея, вдыхая его знакомый запах: мыло и жар, всегда этот невероятный жар человеческого тела.  Махито быстро учится. Он за считанные дни их знакомства узнаёт, как заставить Джунпея забыться и растаять.  — Ты только не злись, но ты не похож на страх и ненависть, — бормочет Джунпей в ложбинку над ключицей Махито и тут же жалеет о своих словах. Ему боязно, ведь он столь же могущественен, сколь и добр к нему. Он может уничтожить его одним прикосновением, ежели разозлится. Когда вместо злобы, Махито проказливо смеётся, Джунпей чувствует освобождение.  — Однажды такое же проклятие, как я, сказало, что мы рождаемся не от мирских страхов, а от чего-то более возвышенного. Если бы я был порождён обычными страхом и ненавистью, я был бы тупым, немым созданием, единственным инстинктом которого является причинение вреда, — Махито хихикает и добавляет: — Но я, как видишь, разумный — даже думать могу.  — Ты замечательный.  Махито анализирует эти слова несколько секунд.  — Пожалуй.  Они стоят так долго, просто обнимаясь. Махито начинает напевать какую-то мелодию, которую подхватил, когда они гуляли по торговому центру. Джунпей размыкает объятия только тогда, когда краем глаза видит, что рис давно пора снимать с огня.  — А, ой, погоди, пожалуйста, — бормочет он, мягко выпутываясь из хватки, и выключает конфорку. — Ладно, сейчас он остынет и я покажу тебе, как лепить онигири.  — Зачем? Это как-то пригодится мне?  — Ну... Нет. Вряд ли. Я просто хочу, чтобы ты помог мне.  Махито смеётся. Он впитывает кучу информации из книг, фильмов, обрывков чужих разговоров, из газет — может впитать и бесполезную.  — О, я после этого разговора вспомнил фильм "Страх и ненависть в Лас-Вегасе", — внезапно усмехается Джунпей, неловко почесав кончик носа. Ему часто кажется, что он несёт чушь, но чувство стыда рассеивается, когда Махито абсолютно каждый раз либо поддерживает эту чушь смехом, либо серьёзно развивает тему.  — Лас-Вегас?  — А, это город в США.  — Я читал про американо-японские отношения в двадцатом веке.  Джунпей поворачивается, потому что не может определить, откуда доносится голос, и обнаруживает Махито развалившимся на диване и смотрящим в выключенный телевизор, как будто видит там что-то своё.  — Давай поедем в Лас-Вегас, Джунпей.  Тот не может идентифицировать, чем является это предложение. Он не всегда понимает, когда Махито шутит. Он знает, что это лишь вопрос времени — и он сумеет различать это без проблем.  — Ну... Понимаешь, есть определённые законы, по которым меня не выпустят заграницу одного. То есть без сопровождения мамы, например. Да и у нас нет денег.  Махито скучающе вздыхает. Джунпей вдруг обнаруживает, что то, к чему прикован разноцветный взгляд в глянцевой поверхности чёрного экрана — это отражение его, Джунпея, стоящего у плиты.