Скверна

Он живёт обещанием отомстить тем, кто проклял его и его маму. Воистину, когда добро голодно, оно ищет пищу даже в тёмных пещерах, и когда оно жаждет, оно пьёт даже мёртвые воды. И корабль без рулевого колеса способен бесцельно блуждать среди опасных скал и диких островов, но не тонуть. Джунпей чувствует себя именно таковым. — Хватит играть со мной! — рычит он в темноту канализационных туннелей. — Дерись серьёзно! На стене кабинета истории в его школе висит маска злого демона, украшенная золотым лаком. Он каждый раз сочувственно наблюдал эти вздутые вены на лбу, указывающие на то, какое это напряжение — быть злым. Но лицо Махито не такое: оно молодо, весело, красиво, несмотря на то, что он зло во плоти. — Если я буду драться не играючи, Джунпей, ты умрёшь через секунду. Его кровь теперь всегда кипит. Слишком трудно объяснить. Он ходил по глубинам ада, где каждый выдох состоит из пара, как будто его только что сожгли изнутри. Он взирает на этих изуродованных людей, эту изуродованную плоть, и думает, что такого нет даже в аду, потому что даже дьявол не настолько бессердечен, чтобы кромсать души таким образом. Мягкая желеобразная поверхность парящей рядом медузы мерцает на проникающем сквозь решётку солнце. — Используешь против меня силу, которую я же в тебе и открыл? Ай-ай-ай, неблагодарный! Стены возвращают смех эхом, этот сладкий смех, который Джунпей успел полюбить. Поглощённый каждым его движением, он терпеливо ждёт, чтобы попытаться задеть его. Джунпей реалист, он знает, что не убьёт его. Он пришёл сюда вопреки словам Юджи о том, что он не должен сражаться с ним в одиночку, но это что-то личное. Обида. Под толстым слоем горькой ненависти, такой удушающе ядовитой, бедные души никогда не сопротивляются ей, они впитывают её. — Ну, давай, Джунпей, нападай! Выпусти пар! Он ненавидит его. Он, тот, кто содрал его плоть. Он тот, кто убил так много в нём. Он тот, кто пировал на нём, на том, чем он является, чтобы прокормить эту глубокую дыру в собственном нутре. Джунпей знает, что любое прикосновение убьёт его, но он концентрирует в ладонях проклятую энергию, пока его шикигами наливается ядом, как спеющий плод наливается соком. Махито ждёт его с видом человека из очереди к аттракциону. Он так дерзко игнорирует жалящие щупальца призрачной медузы, что у Джунпея перехватывает дыхание. — Я сказал «Нападай», а не «Пошли свою зверушку драться вместо тебя»! — восклицает Махито. Джунпей тотально не успевает за его движениями. Искра сомнения мелькнула в его разуме ещё в первые секунды после того, как он нашёл его в этом сыром и мерзком месте, но им двигала пресловутая жажда мести. Теперь же, за миг до того, как получить удар, Джунпей думает, что если он умрёт здесь и сейчас, то смерть его будет напрасной и глупой. То, о чём говорил Юджи. Он больно ударяется затылком, воздух выбивает из лёгких, когда он падает, а перед глазами рябит. То, что их силы несоизмеримы, слишком очевидный факт, и Махито знает это лучше него, но Джунпея всё равно трясёт от ярости от того, как он насмехается над ним. — Итадори Юджи и Сукуна мои естественные враги, — говорит Махито, склоняясь над ним. — Но не ты. Кончики его серебристых волос щекочут лицо Джунпея; он лежит со стиснутыми зубами, напряжённая линия его нижней челюсти делает его вид более острым и озлобленным. Проклятия — это ненависть. Ненависть прольётся отравленной водой на грешную землю, вернётся зарёй алою. Он будет ненавидеть их, таких как Махито. Особенно Махито. Особенно после того, что он сделал. Он хочет убить его. Танцевать с его черепом в руках, смеясь над его недочеловеческим наследием. Убить то, что от него осталось. Он — волк, что маскируется обрывком шкуры бедного ребёнка, который плачет, вопит, умоляет о помощи. — Зато ты мне враг, — цедит Джунпей сквозь сжатые зубы, сжатые до боли и стёртой эмали. — Ты убил мою маму. Я говорил тебе, что возненавижу тебя, если ты её убьёшь. Я говорил тебе. Я говорил. А ты именно это и сделал. — Но не я убил твою маму, — искренне удивляется Махито, и его подлинность и детская честность гневит Джунпея гораздо, гораздо больше, чем ежели это была бы насмешка над его горем. Он действительно верит в свои слова. Он действительно верит, что косвенная вина — не вина вовсе. Джунпей не может этого вынести, это просто неимоверно. Его глаза черны от ярости, и эта чернота тонет в слезах, которые скатываются из уголков глаз и затекают в уши. — Ты ещё хуже тех, кто издевался надо мной в школе. Джунпей думает, что вот-вот умрёт. Нет, он уверен, что умрёт: Махито нужно лишь протянуть руку, а у него уже не осталось физических сил для борьбы. — О, ты и впрямь злишься, — вскидывает брови Махито. Джунпей сжимает кулаки, его разум стонет, злость дрожью вибрирует по всему телу, гнев готов разбить его на куски. Он не сделал ничего, чтобы заслужить всё это. Если бы он никогда не встретил Махито, он бы не чувствовал этой боли. Не чувствовал себя сумасшедшим. Он ненавидит его, ненавидит его улыбку, какой бы прекрасной она ни была. — Я тебя ненавижу, — выплёвывает Джунпей. — Я хочу быть твоим врагом. Потому что это лучше, чем быть твоей игрушкой. То, что он сделал с ним. Забрал то, что делало его свободным. Он был для него пленником, закованным в цепи, он играл с ним, как с головоломкой. Его уродливая душа навлекла на него беду. Это не даёт Джунпею спать по ночам, поскольку в глубине души он задаётся вопросом: почему? Его нервы измотаны как рваные рукава, он лелеет каждое своё маленькое горе. Махито нависает над ним с этим дурацким выражением, которое Джунпей ненавидит. Набросок углём старого мастера: гармония лица, глаз, голоса, виноградные лозы распространяются через его имя. — Грустно, когда твои чувства невзаимны? — ласково улыбается Махито. Он выпрямляется, уперев руки в бока, пока Джунпей глядит на него озадаченно, сквозь слёзы, про которые забыл. Он с усмешкой разворачивается и уходит, демонстрируя спину в знак неуважения к нему как к сопернику. — Стой! — рычит Джунпей, приподнимаясь на локте, чувствуя дрожь в мышцах, которым слишком тяжело держать его тело. Вид удаляющейся спины Махито обжигает сознание. Джунпей кое-как встаёт; он не помнит, когда в последний раз его колени были такими ватными. Он делает шаг вперёд, ещё один, третий, его подошвы шаркают по бетону. Он пытается снова вызвать шикигами. — Не балуйся, Джунпей, — звучит мягкая усмешка возле левого уха, прежде чем от внезапного удара начинают трещать кости и мерцать кровавые круги перед глазами. Джунпей помнит, как его безвольное тело отшвыривает к стене невиданной мощной силой, а дальше сгущается тьма, меркнут звуки, и только этот нежный озорной смех остаётся в его разуме до последней секунды. Ему кажется, что он заснул. После смерти не пробуждаются, но именно это с ним и происходит. В горле у него пересохло, а рот наполнился медью. Джунпей лежит неподвижно, ожидая, когда его чувства перестроятся в подобие сознания. Его кожу облизывает ветер. Ему требуется много времени, чтобы понять, что он чувствует, но в итоге он различает щекочущее ощущение и запоздало осознаёт, что это трава. Он лежит в траве. Не в канализации. Глаза слепит даже сквозь закрытые веки, но Джунпей через силу открывает их, чтобы увидеть пасмурное небо.