Она - не тот, кем кажется

— Кто он такой? Откуда взялся? Он сказал тебе, Гольшевин? Здесь, в кабинете майора Ворсова, Галя впервые услышала имя мужчины, которому была обязана жизнью. Его звали Юрий Гольшевин, по званию он был лейтенант. Нахмуренный, сонный, Ворсов, которому, по установленному режиму, давно пора было отправляться на боковую, недоуменно посматривал то на Галю, то на ее спасителя, возвышающегося рядом. — На все вопросы молчит, — ответил Гольшевин. — Мы добирались до базы три дня, за это время он выдал не больше двух слов. Может, вам удастся разговорить его. Ворсов подошел к Гале, которая сидела, сгорбившись, лицом в пол. — Ты где живешь? Она вспоминала, как еще совсем недавно летела на частном самолете, приближающемся к Рядьино, в кресле пилота сидел папа Ваня, а они с папой Германом жались на заднем сиденье и смотрели вниз. Отчетливо всплыла картинка: огромная воронка от взрыва, прервавшая железнодорожные пути, рельсы, уходящие в никуда, с брошенными на полпути вагонами. Галя не догадывалась тогда, что точно так же окажется прерванным и ее жизненный путь. Будет разделен на до приезда в Рядьино и после. В жизни «До» ее родители были живы, и она еще не убивала человека. В жизни «После» она не знала, как жить дальше с этим грузом на сердце и хотела бы быть кем-то другим, спрятаться от кошмарной реальности. — Пацан, ты слышишь меня? Откуда ты? Где твой дом? — Возле железной дороги, — соврала она первое, что пришло на ум. Ворсов невесело присвистнул и снова повернулся к Гольшевину. Сказал, ясно теперь, почему паренек играл в молчанку. Недавние взрывы на железнодорожной станции смели дом, где жил смотритель с семьей. Тела хозяина и его жены с трудом, но удалось найти и собрать по кусочкам, тело их сына не обнаружено. Не было никаких сомнений, что Галя — это тот самый мальчик, плюс заработавший психотравму из-за смерти родителей. Ворсов активировал сенсорный экран над своим столом и вошел в систему, чтобы отыскать нужную информацию. Потом зачитал вслух свидетельство о рождении, из которого Гале стало ясно, что с этой минуты ее имя — Ринат и ей четырнадцать лет. Опровергать это у нее не было никакого желания. «Установив личность» Гали, Ворсов определил ее на ночевку во времянке Гольшевина, а утром собирался связаться с социальными службами и отправить Галю в какое-нибудь, соответствующее ее сиротскому статусу, заведение. Ночью Гале не спалось, ее одолевали тяжелые думы о своем прошлом и будущем. Ручейки слез, против воли, стекали на подушку, когда она вспоминала ушедших родителей. «Я отомщу, обязательно отомщу», — принималась она горячо шептать, забывая, что находится в комнате не одна — на соседней откидной кровати-трансформере спал Гольшевин. — Ну, и как ты собираешься отомстить, если не секрет? — прорезал тишину вопрос Галиного соседа, у которого, наверное, лопнуло терпение. Все-таки не спал. Галя села на кровати, вглядываясь в темноту. Она сообщила о своем желании окончить военное училище, вступить в ряды армии и посвятить жизнь борьбе с терроризмом. Ее собеседник покрутил пальцем у виска. — Такого дохляка, как ты, даже близко к военному заведению не подпустят. Ты совсем не готов к учебе в подобном месте. — Так подготовь меня. Пожалуйста, очень тебя прошу, подготовь. Галя помнила, какие чудеса самообороны продемонстрировал Гольшевин в день их встречи, когда в одиночку справился с двумя противниками. Если она и хотела у кого учиться, то только у него. — Подготовить тебя? Думаю, это практически нереально. Вдобавок, ты же из этих… — Из кого? — Ну, из этих… Из жителей столицы, из элиты, я прав? Галя пораженно молчала. — Во-первых, на тебе дорогая одежда, — начал деловито объяснять свое предположение Гольшевин. — Во-вторых, в нашей среде ты совершенно беспомощен, взять хоть тот костер, который я разжег на привале — ты подобное явление словно впервые в жизни увидел. А о твоей физической подготовке я вообще молчу. — Он привстал, протянул руку и обхватил ее слаборазвитый бицепс, усмехаясь тому, насколько у нее тонкая рука. — Но ты не волнуйся, старик, я не стукану. Хочешь быть "Ринатом" — пожалуйста. Раз выдаешь себя за другого, наверняка, у тебя есть на то свои причины, и о них я тебя трепаться не заставлю.

***

Иннокентий Бородкин попал на базу неделю назад, в числе остальных ста восьмидесяти семи новобранцев. Не попади он в армию, запросто мог умереть от голода в ближайшем будущем. Его счастье, что родился крепким, с хорошим здоровьем и спортивным телосложением. Слабаков не брали служить, а тем более не принимали в военные учебные учреждения, куда в скором времени метил Кешка. У простых людей осталось мало способов выбраться из нищеты и содержать семью, а конкретно в случае Кешки это в принципе был единственный способ. В лагере ему не понравилось все, начиная с условий проживания, кончая распорядком дня и офицерским составом — начальники показались ему редкостными сволочами. Единственным приятным исключением стал лейтенант Юрий Гольшевин. Кешка встречался с ним всего один раз, еще в день приезда, но даже одного раза оказалось достаточно, чтобы понять, что это за человек. При проверке чемоданов в Кешкином багаже нашли запрещенные предметы, так что пришлось задержаться на КПП, и он отстал от группы остальных новоприбывших. Соответственно, искать свой корпус ему пришлось без чьей либо помощи, и он порядком измотался, пока вышел на нужное ему направление. Он шел, прижимая к груди чемодан и только что выданное обмундирование, которое почти загораживало ему обзор. За плечом болтался туго набитый рюкзак. От неосторожного движения стоящий наверху железный стакан вывалился и покатился по асфальту. Кешка высунул голову из-за своей ноши и проследил траекторию его движения. Стакан замер в полуметре от ног какого-то человека. Тот остановился. Растерянно помолчав, Кешка пробормотал запоздалое «Здравствуйте» незнакомому на тот момент офицеру, чем вызвал усмешку. Кратко, но с достоинством отдав честь, офицер представился, потом наклонился и поднял стакан. Поправил вещи в руках Кешки, показал дорогу к учебному общежитию новобранцев, и даже проводил до него, помогая дотащить часть груза — в общем, вел себя совсем не так, как положено старшему на несколько званий. Главное, что приятно задело Кешку, — в поступке Гольшевина не было никакой корысти, поскольку он не относился к непосредственному Кешкиному начальству, и вообще мог с ним больше никогда больше не пересечься. А на следующий день он отправился на выполнение очередного задания вместе со своим взводом, о чем Кешка очень сожалел, так как знал, что он может не вернуться назад. И он не вернулся. Точнее, не вернулся его взвод — сам Гольшевин прибыл на базу через семь дней, своим ходом, вдобавок, приволок с собой истощенного бродягу-подростка, Рината. Его хотели определить в детский дом, но ни в одном из двух сохранившихся в их регионе не было свободных мест, да и с питанием детдомовцев были большие перебои. Майор Ворсов, который лично занимался этим делом, получил разрешение временно оставить мальчика на базе, где хоть спать будет не на голом полу, и тарелку каши регулярно получать. В утро, когда «приемыш Гольшевина», как Рината прозвали военные, должен был появиться на спортивной площадке, желающих на него посмотреть набралось немало. Всем было любопытно, что он из себя представляет, и Кешке, конечно, тоже. Глядя на мальчика, стало понятно, почему ему хотели запретить посещать тренировки. Кешке даже смотреть на него было больно. Обритая наголо голова, казалось, покачивается на тонкой шейке. От одной мысли, что Ринат попробует отжаться от пола, на своих тонких руках, становилось жутко. Кешка с удовлетворением подумал, что в свои четырнадцать, четыре года назад, он, однозначно, превосходил Рината в развитии мышечной массы, ширине плеч и росте. Несколько минут Ринат пытался повторять упражнения, которые выполняли солдаты, но скоро совсем обессилел. Жалкое это было зрелище. Он сидел на земле, глубоко дыша и обливаясь потом. Руки, ослабевшие от непривычного напряжения, он положил на колени, глаза прикрыл веками. Казалось, после такого позора и таких мучений, мальчишку на тренировку не заманишь и калачом, однако на следующее утро он снова пришел, а занимался еще усерднее. Он совсем не щадил себя.