Зазеркалье

      Что-то точно изменилось к утру. Все стали подозрительно вежливы. Мне позволили выспаться! Принесли завтрак, даже уточнили, что я хочу на обед. Дали несколько книг на выбор. К паре солдат с ружьями добавился смазливый улыбчивый мужчина. Кажется, он пытался меня развлекать. Я бы сочла всё это подозрительным, но ломка медленно смыкала свои объятия, так что я просто радовалась, что никто не портит мне жизнь. После обеда мне разрешили поговорить с отцом. Разрешили — неправильное слово. Мне было стыдно, страшно и очень, очень плохо. Нет, разговаривать с отцом в таком состоянии решительно не хотелось. Только выбора у меня не было.       Отец… Последний раз я видела его во вторник утром. Сегодня суббота. Недели не прошло, а постарел он лет на десять. Волос стало меньше. Морщины глубже. Глаза тусклее. Это моя вина. Внутри что-то болезненно сжалось, мучительно сильно хотелось сбежать, но сейчас зеркала почти неподвластны мне. Меня не хватило даже на банальное "привет". Я даже взгляд поднять не могла — было стыдно до слёз. Отец молча подошёл и стиснул меня в объятьях.       — Рёбра! — полузадушено пискнула я. В глазах потемнело от боли, вдохнуть не получалось. Врач суетился вокруг меня, что-то тихо выговаривая отцу. Несмотря на боль, я улыбалась. Папа всё ещё любит меня. Даже ругаться не стал. Какую бы боль ни причинили моему телу эти объятья, но душу они точно согрели.       — Кажется, с обезболивающими мы всё же переборщили, — покачал головой врач, глядя на мою счастливую улыбку.       — Я просто рада видеть папу! — протестующе прохрипела я, но быстро стушевалась под насмешливым взглядом и всё же признала:       — Да, есть немного. Зато я дышать могу без слёз.       — Как себя чувствуешь, совёнок? — всё же решился спросить папа.       — У меня сломаны рёбра, температура под сорок, ломка, обморожение, а ещё нога гниёт. Но в целом, я в порядке. Тут хорошие врачи.       — Были бы мы хорошими, ты бы сейчас не была накачана обезболивающим по самые брови. Как вообще получилось, что она получила три ДНЕВНЫХ нормы ещё ДО обеда?       — Она плакала… — смущённо ответила одна из медсестёр.       — Ох, давайте вы потом всё обсудите, я хочу поговорить с отцом!       — Тейлор, врач уже ушёл. Тут никого нет. — папа осторожно сжал моё запястье, с тревогой вглядываясь в лицо. Палата действительно была пустой. Только я и папа. Галлюцинации. Или это называется как-то по-другому? Словно смутный предутренний сон, когда не столько видишь его, сколько просто осознаёшь происходящее. Я даже неуверена, что действительно видела или слышала врачей, но ни на секунду не усомнилась в их реальности. Словно спала наяву.       — Прости. Просто они действительно переборщили с обезболивающим. Хотя это скорее моя вина. Я… ну… выпросила у них больше чем следует. Сомневаюсь, что их учили работать с… такими как… Я — наркоманка, пап.       Всё же сказала. О да, Тейлор, ведь это так вовремя! Дура! Он и так уже лучше тебя знает, что ты употребляла. Так что я… ага, опять разревелась. Папа осторожно обнял меня и ласково погладил по голове. Всё-таки он у меня хороший. Невнимательный, иногда слишком равнодушный, но хороший.       Разговор вышел долгим и очень неловким. Не знаю, хватило бы мне смелости, будь во мне чуть меньше обезболивающих. Я рассказала всё. От самого начала травли и до событий сегодняшнего утра. Было тяжело и больно. Я то плакала, то срывалась в истерический смех, а отец меня успокаивал. Больше всего боялась, что он будет презирать и ненавидеть меня. Этот страх растаял, как роса под солнцем. Стало уютно и спокойно. У меня всё ещё куча проблем, но все они решаемы. Ну не посадят же меня в Клетку? Отцу тоже пошло на пользу… наверно. В его взгляде больше не было беспомощной тоски, но он очень неохотно пообещал, что не будет никого убивать. И я даже не уверена, что он собирается сдержать своё обещание.       А потом отец жёстко и беспринципно меня предал. Поговорил с врачами об обезболивающих. Ему клятвенно обещали пристально следить за дозировкой и держать меня как можно дальше от любых наркотических веществ. Что самое страшное, он попросил устроить обыск в моей палате. Хотелось гордо заявить: "Я не такая!", но ведь нашли же! Всё, теперь от меня точно всё попрячут. Папа (в отличие от врачей) злиться не стал. По голове погладил, сказал, что всё понимает и очень любит. Кажется, доверять мне больше не будут. Как же стыдно!              Утро добрым не бывает. Обезболивающего мне дали сущие крохи, так что организм упорно пытался убедить меня, что мы вот-вот умрём. Особенно активно этим занимались рёбра — я едва ли могла вдохнуть. Своё обещание здешние костоправы выполнили — как бы я ни умоляла, никого разжалобить не получилось. Подкупить просто нечем. Не телом же их соблазнять — они мои болячки знают и даже не притрагиваются без перчаток. Запугивать страшно. Два здоровяка с оружием больше не стояли возле меня — теперь они караулили под дверью. Вместо боевых винтовок у них были распылители сдерживающей пены, но пистолеты всё те же.       СКП вновь проявила всю гнилую паскудность своей сути. Ну кто обсуждает дела в воскресенье? Даже всемогущий бог отдыхает в воскресенье! Более того, меня вытащили из палаты, приволокли в их переговорную и усадили в кресло. Наивные. Я уползла под стол. Сидеть было не просто больно — это было невыносимо тяжело. Даже такая ничтожная нагрузка казалась запредельной, а любое положение, отличное от горизонтального, кратно усиливало головокружение. Достать меня из-под стола не смог даже отец. Я хныкала и кусалась, но вылезать отказывалась. Папа накрыл меня своей курткой и просто позволил дальше валяться под столом. От озноба это не спасло, но хоть от света укрылась. Боже, солнце всегда было такой невыносимой гадостью?       Зачем меня сюда притащили я так и не поняла. Да, на этих переговорах решалась моя судьба, но я-то тут при чём? Вон отец — он взрослый, опытный мужчина, неплохо подкован в юридических вопросах, пускай решает. Я сейчас "2+2" правильно не сложу. Однако нет, вот я здесь, лежу под столом и слушаю, как тот улыбчивый служака разливается соловьём. Если убрать всё лишнее словоблудие, то выходило, что у меня есть ровно два варианта. Первый: я начинаю брыкаться, наезжать на СКП, сбегать или любым другим способом порчу настроение доблестным борцам с параугрозами. Тогда настроение портят уже мне, вываливая весь груз обвинений. Наркотики, побег, "членство" в Барыгах, нападение на мирных граждан (да, всем плевать, что конкретно я никого не трогала), на полицейских, на сотрудников СКП, повреждение дорог, домов, машин (даже не знала, что мои зеркала успели так много попортить). Ну и вишенка на торте — я почти отправила Оружейника на тот свет. Опоздай Панацея хоть на минуту… И ах да, броня и алебарда героя очень дорогие. Трудно оценить их цену — всё-таки штучное изделие ручной работы, но одни только материалы стоили почти как наш дом. Плюс труд местных врачей моя страховка вообще не покрывала. В совокупности, на меня могли повесить больше полутора миллионов.       Был и второй вариант, намного более благоприятный. Если я буду хорошей девочкой и вступлю в Стражи, мне всё простят, оплатят лечение (в том числе и от наркомании) и помогут с переводом в Аркадию. Ограничений, конечно, поставят море. Испытательный срок, запрет на выезд из города, неснимаемый (ха-ха) отслеживающий браслет и многое другое. Зато я буду на свободе, а моя семья не обанкротится. Меня всё это впечатлило. Отца — нет. Он насмешливо посмотрел на СКПшника. Совсем как в старые времена, когда мама ещё была жива.       Я знала, что мой отец хороший переговорщик, но до этого дня знание оставалось теоретическим. СКПшника он просто разнёс. Употреблять наркотики, оказывается, не преступление. Полиция ко мне претензий не имеет (то ли они как-то налажали при моём аресте, то ли просто не хотели лезть в кейповские дела, этого я так и не поняла), да и по закону, триггер оправдывает и более серьёзные преступления. Ну а Барыги вообще силой заставили меня присоединиться (вон какие раны оставили), да ещё и накачали! Ну а Оружейник… ну так он грубейшим образом нарушил технику безопасности! И вообще — это всё Барыги виноваты! А как отец костерил СКП! Рёбра они мне сломали, помощь вовремя не оказали, голодом морили, накачали наркотой, ещё и требуют что-то! Нет, он и сам хочет, чтобы я присоединилась к Стражам… но на совсем других условиях. СКПшник тоже оказался не промах и нашёл что ответить на каждое из обвинений отца. Короче, начался торг.       Спорили они долго и жарко. Я путалась в терминах и заумных словах. Временами отключалась, терялась в лихорадке и сумбурных снах. Иногда становилось настолько паршиво, что я просто не могла слушать. Как только мои стенания не отвлекали этих двух? Решилось всё благоприятно. Я пойду в Стражи, но без испытательного срока и других ограничений. СКП оплатит не только текущее лечение, но и полный курс реабилитации. А вот с Панацеей ничего не получилось — СКПшник упёрся, что они просто не могут ей приказывать. Отец был уверен, что СКП хочет испортить мне жизнь ради своих корыстных целей. С переводом в Аркадию не просто "помогут". Его гарантируют. Я бы точно таких тонкостей не заметила! Ну и ещё какие-то мелочи, запоминать которые мне было недосуг. Отец выбил едва ли половину от своих изначальных требований, но кто начинает переговоры с желаемой позиции? Одного я не могла понять. Почему они согласились? Нам бы просто не хватило ни денег, ни влияния, чтобы успешно судиться с СКП. Уже позже, когда мы вернулись в палату, я спросила отца об этом.       — У тебя очень высокие рейтинги. — устало улыбнулся он. — А кто тебе рассказал про результаты?       Так я узнала, что весь этот день пролежала в палате. СКП оказались не столь злобными, как мне казалось и не стали вытаскивать больную девочку из кровати. Сначала я пыталась спорить и доказывать, что всё-таки была на переговорах. Даже пересказывала услышанное! Это не могло быть галлюцинацией — мой рассказ был точен, словно я действительно была там. Что просто невозможно! Даже если брать только мои воспоминания… как я могла наблюдать за мимикой сразу двух человек, если всё время пролежала, с головой укрывшись курткой? Мы решили не говорить СКПшникам про этот… инцидент.       А потом ад пришёл за нашими головами. Бюрократия. Меня заставили подписывать целую кучу документов. Одни только "отказы от претензий" занимали полсотни листов. Отдельная бумажка едва ли не на каждого сотрудника СКП (а также Протектората и Стражей), с которым я сталкивалась.              ***       Страница сгорела.       Целых два дня Денни был хорошим отцом. Поговорил с дочерью. Это был воистину тяжёлый разговор, но он сдержал эмоции. Не дал волю ни ярости, ни ужасу, ни страху. Как же ему хотелось по-детски разреветься вместе с Тейлор! Хотелось крушить всё вокруг, наорать на глупую девчонку, а потом найти и убить тех, кто сделал это с его доченькой. Убить жестоко и кроваво. Но он сдержался. Подставил плечо, дал Тейлор вволю нареветься и выговориться. Не осуждал, не ругался, не лез с нравоучениями. Даже такой мелочи хватило, чтобы сделать девочку счастливой. Как же долго он не видел её улыбки? Не кривой усмешки, а настоящей, радостной улыбки? Слишком долго, чтобы считать себя хорошим отцом.       Ещё одна страница сгорела.       Сегодня он защитил свою дочь. СКП хотело закабалить её. Их условия больше напоминали рабство. Денни вынудил их отступить. Потребовалось много угроз и пустого блефа, но они слишком боялись упустить столь мощного кейпа и Денни умело надавил на эту слабость. Он видел, как горели глаза его дочери — впервые за долгое время она гордилась своим непутёвым отцом. И лишь один вопрос терзал Денни. Почему только сейчас? Все эти годы он мог быть таким — сильным, добрым, любящим. Как раньше, до того, как Аннет...       Ещё одна страница сгорела.       И в том тоже была его вина. Он подарил ей этот проклятый телефон. Он должен был забрать Тейлор, но решил, что работа важнее. Поэтому ехать пришлось Аннет. В этом его вина. Сколько бы ему ни говорили, что это лишь трагичная случайность, но Денни просто знал — эта случайность создана его руками. Это почти убило его. Тогда он с головой ушёл в работу, словно помощь всем этим людям могла искупить его вину. Паром стал идеей-фикс, его личным Magnum opus. Денни всеми силами вцепился в эту глупую цель. Он приходил первым и уходил последним, работал больше и усерднее других. Лишь сейчас пришло понимание — всё бесполезно, напрасно и тщетно. О да, он сделал многое и многим помог. Только какой в этом смысл, если единственный по-настоящему важный человек остался без помощи?       Ещё одна страница сгорела.       Теперь он понял — лишь одно важно в этом мире. Лишь за Тейлор он должен бороться. Она — единственное, что осталось от его любимой Аннет. Она — единственное, что останется от него самого. Она — их наследие. Она — лучшее, что было, есть и будет в его жизни. Потеря Аннет едва не убила его. Потеря Тейлор… нет, он не умрёт. Не умрёт, пока не сожжёт мир дотла. И сейчас он стоял лишь в шаге от этой бездны. Едва не потерял её. И в этом вновь его вина. Ведь всё случилось не внезапно. Где он был, когда его дочь подсаживали на наркотики? Чем занимался, когда её заставляли унижаться ради очередной дозы? Почему он ничего не замечал, когда какие-то ублюдки трахали его маленькую Совушку? Она страдала, но он не замечал. Боялся заметить. Она пыталась сказать ему, но он был слеп.       Ещё одна страница сгорела.       Тейлор оставляла листовки вроде "Как понять, что ваш ребёнок употребляет наркотики?" прямо на обеденном столе. Как же много из написанного ей подходило! Денни даже не допускал мысли, что такое может коснуться его дочери. Недели не прошло с последней попытки. Очередная, якобы выданная в школе, листовка. В этот раз про дезоморфиновых наркоманов. Пристальный, умоляющий взгляд, на который он даже не обратил внимания. И запах. Обычно Тейлор маскировала его дезодорантом или духами, заматывала гниющую ногу бинтами. Он не обращал внимания на её внезапное пристрастие к сильным запахам, пока сегодня она не рассказала ему, зачем всё это было. В тот день она ничего не использовала. Он чувствовал эту вонь — лекарства и мертвечина. Он смотрел на листовку, где писали про этот самый запах. И решил, что где-то в подвале сдохла мышь. Денни ненавидел себя за это. Как можно было быть таким идиотом?       Ещё одна страница сгорела.       И это даже не самые очевидные признаки. Тейлор худела — медленно, но неуклонно и так тощая девочка превращалась едва ли не в скелет. Он списывал всё на глупую подростковую моду, да стресс от школы и уговаривал Тейлор получше кушать. Красные глаза, частая усталость, перепады настроения, проблемы со сном и многое, многое другое. Он упустил всё. От правды его берегла абсолютная уверенность, что его дочь просто не может быть наркоманкой. Кто угодно, только не она. Такое не может случиться с его семьёй.       Ещё одна страница сгорела. Чертежи и расчёты. Записи от руки и распечатки. Собственные размышления и мнения экспертов. Проект восстановления парома. Его голубая мечта. Гори! А вот это ещё более фантастичное чтиво — тут восстановление целого порта! Тоже в огонь! Ну и самая фантастика — спасение доков. К остальному! Всё лишь несбыточные мечты. Слишком большие вложения, которые едва ли окупятся за десяток-другой лет. Сколько времени и сил он потратил на эти пустые фантазии? Времени и сил, которые он мог потратить на Тейлор. Пускай горит бумага, пускай тихо гудит компьютер, забивая нулями всё то, что казалось ценным. Ещё пару дней назад он считал эту кипу макулатуры делом всей жизни. Пускай горит оно огнём!                     Усталый мужчина брёл через доки. Ноги волочились по земле, немощно обвисли руки, сгорбилась спина, а лицо… имеющий хоть каплю сопереживания отшатнётся от той боли, что кривила лицо мужчины, от той бездны вины и горя, что была в его глазах.       В доках мало людей, способных на сострадание.       — Эй, мужик, а ну выворачивай карманы!       Денни поднял бессмысленный взгляд. С трудом сфокусировался на ноже. Его хотели ограбить. Три беспринципных ублюдка, готовых убить за пару зелёных бумажек.       — И колечко тоже снимай!              Пелена спала с глаз. Его руки были в крови. Всё вокруг было в крови. Пальцы сжимали рукоять ножа.       — Не убивай, мужик! Бля буду, ни в жисть больше грабить не пойду! — панически причитал один из бандитов. Денни растерянно оглянулся. Два изувеченных тела грудой фарша валялись в проулке.       — У меня семья! Детишки голодные! Пощади! — продолжал причитать неудачливый бандит.       — Семья, — тихо сказал Денни. — Семья — это важно.       Грабитель отчаянно закивал. Денни собирался позаботиться о своей семье. Тейлор нужен отец. Отец, который будет рядом, а не в тюрьме. Денни не мог рисковать. Его рука не дрогнула.       Денни ушёл, оставив позади три трупа. Одежду придётся сжечь. Никто не должен узнать о случившемся.