Прекрасное далеко

Под мерное урчание мотора и проносящиеся за окном ёлки, Птица наконец-то высвободился из излюбленной худи Разумовского. На заднем сидении джипа это было не так-то удобно, а ещё мешали таблетки и сам факт наличия этой кофты. Мерзкий запах дорогущего Серёжиного одеколона отвлекал его от действительно важных вещей. Он быстро огляделся. В машине кроме него были двое мужчин, оба угрюмого и сурового вида, сидевшие на передних сиденьях. Краем сознания Птица слышал что-то о наёмниках Олега, которые должны были отвезти Серёжу в безопасное место; похоже, эти ребята и должны были о них позаботиться? Птица не был хорошо знаком с Олегом — Серёжа старательно оберегал своего лучшего друга от встречи с ним — но всё-таки знал, что у Олега были свои стандарты. И наёмника с татуировками на костяшках пальцев он вряд ли пригласил бы. Похоже, что-то пошло не по грандиозному плану. А Птице теперь выпутываться — как обычно. Он попытался заговорить: — Куда мы… Губы не слушались. Он попытался снова: — Куда мы едем? Человек за рулём не произнёс ни слова. Его спутник бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида и тоже промолчал. Похоже, придётся использовать гениальные мозги Разумовского по назначению и заняться дедукцией. Что им известно? Он очнулся, когда Серёжа шагал через внутренний двор больницы. Сидя в его теле, он слышал что-то о том, как Олег болтал про новый дом и далёкие и крайне смутные перспективы. Серёжа — баран отбитый — этому идиотскому Олегу, похоже, доверял. Птица же знал наверняка: никому из тех людей, что ошивались вокруг них, доверять было нельзя. Особенно нельзя было доверять людям, которые пичкали их нейролептиками. И зачем только Серёжа их пил? Надеялся, что они помогут избавиться от него, Птицы? Да хрен там плавал. Краем глаза он видел тени, которые тянули к нему болотно-зелёные лягушачьи лапки из-под переднего сиденья. Из глубины леса, росшего на обочинах шоссе, на них таращились тысячи глаз. Птица предпочёл их игнорировать. За тонированным окном мчалось шоссе, которое Птица видел слишком много раз, и мог узнать его даже под лошадиной дозой таблеток. Шоссе Скандинавия. Они ехали в сторону Финляндии. Зачем им в Финляндию? Какую шутку придумал гениальный Волков? — Куда вы меня везёте? — требовательно повторил Птица. Ответа не последовало. Значит, придётся выяснять самому. Ехать куда-то с этими ребятками — будь они приспешниками Олега Волкова или любого другого человека — он не планировал. У него были свои идеи о том, как использовать новообретённую свободу. Наверное, почувствовав его намерение, Разумовский высказал слабый протест и попытался перехватить контроль. Птица затолкал его поглубже в сознание: сейчас их безопасность зависела только от него, и вмешательство соседей поневоле ему не было на руку. Скрутив худи, он накинул её на шею первому охраннику и потянул на себя, перекрывая ему дыхательные пути. Тупой Олег Волков. Ему следовало надеть на птицу наручники или отдать приказ приковать его к ручке двери — тогда, возможно, его плану удалось бы прийти в действие. Водитель резко затормозил — настолько, что Птица разбил себе лоб о сиденье перед собой. Разумовский не обрадуется новой шишке. Нахуй Разумовского. Щёлкнул затвор пистолета — и, о, вау, давненько Птице не приходилось смотреть прямо в дуло. Наверное, он был совершенно отбитым, потому что зрелище рассмешило его донельзя. Наверное, смех этот был отчасти истерическим. — Руки за голову, — рявкнул водитель. — Без фокусов. В ближайшие пятнадцать секунд нужно было притворяться послушным. Он отпустил худи — свою роль она уже отыграла. — Выйти из машины, — продолжил водитель. О, это становилось гораздо более интересным. — Тут только обочина и канава, — пробормотал Птица, притворяясь испуганным. Возможно, один из людей внутри него действительно боялся. Он никогда не мог понять, по какому принципу они делили осознанность. — Куда я тебе выйду? — Выходи из машины! — Ебанутый Волков, — прошипел напарник водителя, потирая горло — наверняка саднило нещадно. — Он реально подумал, что сможет этого чудика спасти? — Какая разница? — прорычал водитель, когда Птица потянул за ручку, чтобы покинуть салон. — Главное, что он обвинит во всём своих нерадивых наёмничков и будет страдать. Станет лёгкой мишенью, и с ним разделаются. Холодный ночной воздух не способствовал приятным беседам — о чём Птица хотел было уведомить господ наёмников. Затем справедливо рассудил, что получит по морде, а значит, может потерять важную информацию. — И всё-таки интересно, правда? — продолжал рассуждать напарник водителя, становясь перед Птицей. — Чё тебе интересно? — То, что нас обоих наняли разные люди, но наша задача — убить Волкова и Разумовского. — Ты поосторожней, не трепись при нём, — хмыкнул водитель. — Говорят, он псих, в котором сидят разные люди. И неизвестно, скольких он положил. Ситуация складывалась некрасивая: ночь, пустое шоссе, канава и лес за спиной, а ещё — два наёмника, которые значительно превосходили его по размерам и физической подготовке. Птица много раз видел, как Серёжа и Тряпка решали подобного рода проблемы. Похоже, пришло время воспользоваться их способом. Театрально заикаясь, он пробормотал: — Ч-что вам нужно? Кто вас нанял? Зачем? — Не твоё собачье дело, псих, — фыркнул водитель, снимая пистолет с предохранителя. — Убьём тебя — и будет дело в шляпе. — Мы можем договориться, — пробормотал Птица голосом Серёжи. — Что вы хотите? Денег? Славы? Защиты? Голос подал напарник: — Ты ёбнутый? У тебя ничего нет. Ты стоишь здесь в старой футболке, все твои счета арестованы, и ты почти мертвец. Что ты можешь нам предложить? О, Птицу всегда забавляла эта интересная деталь в человеческом мыслительном процессе. Они почему-то предполагали, что видят всю картину, и делали выводы на основании этого. Прогрохотал первый выстрел. Птица был благодарен молниеносной реакции, которая выработалась у него во время работы Чумным доктором — ведь он сумел дёрнуться достаточно быстро, чтобы пуля просвистела мимо. Похоже, ребята не хотели идти на контакт. «Не убивай их, — проговорил встревоженный голос внутри него. Кому он принадлежал? Самому Птице или кому-то из его соседей поневоле? — Не убивай их, нам нужна информация!» За поясом джинсов Птица успел спрятать нож Волкова, снятый с его бессознательного тела. Именно этот нож теперь пошёл в дело — замахнувшись, Птица вонзил его прямо в горло водителю сбоку. В лицо ему брызнула кровь. Водитель, зажимая рану, рухнул на землю. По расчётам Птицы, осталось ему всего несколько минут, и его внимания он больше не заслуживал. С его напарником, правда, придётся повозиться. Несмотря на то, что оба они были одеты в бронежилеты, шея водителя оказалась не защищена — к тому же, у Птицы был элемент неожиданности. Всё-таки хоть какая-то польза была от того, что Разумовский выглядел абсолютным додиком. «Обезвредь оружие, — произнёс голос в его голове. — Сначала — пушка. Потом — тело.» Птица сделал фальшивый выпад левой рукой, чтобы отвлечь внимание водителя. Это, правда, не сработало — взрыв всё равно прогремел. Их спасло лишь то, что Птица оступился на коряге и полетел на землю. Теперь, однако же, ситуация ухудшилась в разы. Переводя дыхание, Птица уставился с земли на нападавшего, который теперь целился прямо ему в голову. Из-за таблеток, которыми пичкали в больнице, малейшее физическое усилие давалось ему с огромным трудом. Нужно было заканчивать этот бой, и быстро. Заметив движение руки водителя, Птица стремительно рванулся в сторону. Пуля вонзилась в землю прямо у его плеча. «Сколько у него патронов? — отстранённо подумал он. — Что будет, когда они закончатся?» Узнать ему, однако же, не пришлось. Его ослепили фары машины, которая показалась из-за поворота. Так как шоссе было пустынное, водитель, разумеется, выдавливал из неё максимальную скорость. Фары приближались с каждым мгновением, а значит, терять нельзя было ни секунды. Извернувшись, Птица ударил водителя по лодыжке. Новая пуля оцарапала ему ухо и чуть было не сняла с него скальп, но он оказался быстрее. Но удар сделал своё дело — его хватило, чтобы водитель на мгновение потерял равновесие. И в этот момент Птица вытолкнул его под колёса. Раздался душераздирающий скрип шин, а затем — звук, который ни с чем нельзя было спутать. Пытаясь совладать с управлением, водитель врезался в пикап, в котором приехал Птица. Сам он едва успел увернуться — тяжёлые шины пронеслись прямо возле кончиков пальцев его правой руки. Обе машины улетели на обочину. Водитель, с которым сражался Птица, лежал чуть поодаль и не подавал признаков жизни. Несколько секунд Птица лишь таращился в небо — на котором, как ни странно, красовались звёзды. Разве прогноз не обещал проливной дождь? Или это был прогноз на прошлый май, и в его голове снова кто-то спутал все детали?.. Краем уха он слышал, как кто-то ругался — скорее всего, Серёжа. Серёжа требовал, чтобы он прямо сейчас поднялся с земли и оказал первую помощь пострадавшим. Кажется, Серёжа даже попытался столкнуть его с пятна и перенять контроль над телом. Стиснув зубы, Птица затолкал его поглубже в подсознание и напоследок как следует стукнул в челюсть, чтобы угомонился и не мешал. Затем, с трудом переводя дыхание, он сел и огляделся. Покорёженные машины так и лежали на обочине. Из них безмятежно капали бензин и масло — значит, одной маленькой искры хватит, чтобы они взорвались и от его преступления не осталось и следа. На мгновение Птица всерьёз рассматривал идею оставить всё как есть. В конце концов, если он начнёт пожар, никто никогда не узнает, что именно произошло на этой дороге — всё спишут на обычную страшную аварию. А он хотел, чтобы все знали: он вернулся. Но какой-то тихий и очень назойливый голос в голове, почти неотличимый от его собственных мыслей, говорил, что, когда весь мир узнает о его возвращении, его тут же упекут обратно в психушку. А из психушки особо не повеселишься (хотя, справедливости ради, Птица и там находил способы неплохо провести время). Поэтому он огляделся в поисках спички или зажигалок. «В кармане, » — подсказал робкий голос в голове. Зажигалка нашлась в кармане джинсов Разумовского. Несколько мгновений Птица смотрел на неё, как полный дурак. Получается, кто-то из них курил? Иногда, возвращаясь в тело, Птица действительно ощущал премерзкий запах сигаретного дыма — но курильщика ему пока что поймать не удалось. Впрочем, сейчас это было только на руку. Глядя, как занимается облитая бензином трава, Птица снова почувствовал себя живым. Но теперь у него были более важные дела, чем горящие машины. Он собирался претворять в жизнь свои великие планы. *** Игорю нравилось возвращаться домой поздно. Во-первых, потому что ночной Петербург превращался в настоящий город-призрак, в котором происходили удивительные вещи. Он одевался в огни, непрекращающиеся голоса барж из порта и отблески белой ночи, и представал в каком-то совершенно гоголевском обличии. Во-вторых, потому что его работа была невероятно стрессовой, и иногда для разрядки требовалось начистить морду паре-другой хулиганов. Конечно, ему не нравились причины, по которым он шагал через мост в первом часу ночи. Весь участок до самой ночи гудел, как потревоженный улей, из-за смерти Разумовского. Разумеется — центральное управление пострадало от его выходок сильнее всего! И когда встал вопрос о юрисдикции расследования его гибели, поднялись волны дерьма. Полиция Кронштадта мгновенно ухватилась за одеяло и потянула его на себя, утверждая, что убийство произошло на подведомственной им территории, а значит, и расследование должно принадлежать им. До определённой степени Игорь мог их понять: расследование убийства такой громкой личности, как Сергей Разумовский, определённо добавило бы кому-то звёздочек на погонах. Игорь не знал и не хотел знать, какими правдами и неправдами Фёдор Иванович вернул дело в центральное управление и вручил прямо в руки Грому. Со словами «доведи это до конца, Игорёк; он не заслужил такой смерти», он хотел было вернуться к себе в кабинет, но Игорь остановил его вопросом: — Фёдор Иванович! Почему вам на него не наплевать? Время близилось к восьми, и в отделе уже почти никого не осталось. Одинокая уборщица в бистро не могла услышать их разговора, а лейтенант через два стола от Игоря сидел в наушниках. Даже отсюда до Игоря долетали звуки какой-то популярной песни. Прокопенко удивлённо приподнял брови и спросил, что Игорь имеет в виду. Игорю вдруг показалось, что он собирается сказать что-то невероятно глупое и грубое, но он всё равно произнёс: — Он же был психом. Убийцей с поехавшей крышей. Почему вам на него не плевать? Меньше всего на свете Игорь ожидал, что Прокопенко грустно улыбнётся и с трудом — сказывался возраст и тяжёлый день — опустится на стул рядом с Игорем. — Это ведь болезнь, Игорёк, — после короткой паузы произнёс он. — Неправильно работает мозг. Ты же не будешь ненавидеть человека с диабетом за то, что у него диабет? Разумовский не виноват в том, что она, эта болезнь, его настигла. Такое с каждым может случиться. Никто не застрахован. — Но он людей убивал! — Да, — кивнул Прокопенко. — И за это он должен понести наказание. Но наказывать его за то, что он заболел — слишком жестоко. Ему помощь нужна, да только где ж он её получит? Ребят вроде него у нас только ненавидеть принято, а они вполне могут жить обычные жизни, если им помогать нормально. Эх, знал бы я раньше... В тот момент Фёдор Иванович выглядел особенно уставшим, вымотанным жизнью и постаревшим. Глядя на него, Игорь подумал, что в жизни его наставника наверняка произошло столько трагедий, о которых он и представить не мог, что крайне грубо с его стороны было бы вступать в спор. Хотя он со словами Прокопенко согласен не был, что-то в его груди всё равно отдавалось болезненным эхом каждый раз, когда он вспоминал, с каким лицом Фёдор Иванович произнёс «с каждым может случиться». Вздохнув, Игорь понял, что где-то над бровями у него начинается жестокая головная боль. В ушах гудело от шума и перенапряжения, которое ему пришлось пережить за день. Разговор с Олегом Волковым в дорогущей кафешке казался событием из другой жизни. Краем сознания Игорь вспомнил, что у него, кажется, осталось незакрытое дело, по которому он и приехал в Кронштадт изначально. Но теперь, когда требовалось посвятить всего себя убийству Разумовского, это дело скорее всего отдадут кому-то другому. И тут он похолодел и остановился прямо возле Благовещенского моста, который должен был привести его домой. Он, Игорь Гром, должен расследовать убийство Сергея Разумовского — который, как ему известно, на самом деле жив. Игорь мысленно простонал. Хуже и придумать нельзя. Разумовский, по мнению Игоря, должен был отправиться в тюрьму — или хотя бы быть запертым в больнице до конца его дней. И теперь, зная о том, что Разумовский жив, Игорь должен был вести дело о его гибели. Все его моральные устои возмущённо заскрежетали. Игорь определённо не был готов к таким жизненным передрягам. Сильнее всего на свете Игорю хотелось бы, чтобы прошедшие двадцать четыре часа оказались дурным сном. Чтобы он проснулся у себя в раздолбанной квартире на раздолбанном диване, огляделся, увидел пустой холодильник и занимающийся над городом рассвет. И чтобы всё было по-прежнему. Стоило ему ступить на мост, холодный ветер мгновенно растрепал его волосы, словно хотел прогнать все дурные мысли из его головы. У него почти получилось: до самого Васильевского острова Игорь шагал спокойно. Наверное, он почти задремал на ходу. Заприметив знакомый переход на шестнадцатую линию, Игорь бездумно направился туда, но дойти не успел. Его остановил пронзительный женский крик. Ноги понесли Игоря к его источнику быстрее, чем он успел сообразить, что происходит. В этот раз чуйка подвела его, но совсем немного — он проскочил место преступления всего несколькими метрами, прежде чем его привлекли тени, которые сцепились в маленьком скверике перед очередным старинным вычурным зданием. Игорь нырнул за клумбу и принялся наблюдать. Впоследствии он долгие и тяжёлые часы проведёт, ругая себя за эту секунду промедления, в которую он попытался оценить ситуацию. Потому что, скорее всего, его нерешительность стоила этой девчонке жизни. Он успел увидеть, как в желтоватом свете фонарей и неверном солнце с залива блеснуло что-то металлическое — а потом девушка завизжала так пронзительно, что у Игоря свело внутренности. — Стоять! — рявкнул он быстрее, чем его мозг успел полностью оценить ситуацию. — Полиция! Поднимаясь из-за клумбы, Игорь ударился коленом. Жизнь определённо не задалась. Человек, который стоял над девушкой, обернулся. Игорь почувствовал ледяную ярость, которая растеклась по всему его телу. На него смотрел Чумной Доктор. — Ну, Разумовский, — прошипел Игорь сквозь зубы. Все сомнения по поводу расследования, которые у него были раньше, испарились. — Тебе хана. Человек поднял руку — и Игорь понял, что это был за металлический блеск, который он заметил ранее. Топор. Ублюдок успел где-то разжиться топором. Игоря передёрнуло, когда он заметил, как с топора на траву падает кровь. Тело девушки затерялось где-то среди алых цветов на клумбе, и всё, что Игорь мог теперь сделать для неё — убедиться, что её убийца не окажется безнаказанным. — Руки за голову, мордой в землю! — рявкнул Игорь, направляя на Разумовского пистолет. — Без фокусов, ты знаешь, чем это заканчивается! Чумной Доктор несколько секунд словно бы изучал его — а затем пустился бежать в сторону. Игорь рванулся за ним и снова пнул коленом каменную клумбу. Теперь бежать было ещё сложнее — каждый шаг отдавался тупой болью в ноге. К тому же, он выпил слишком много кофе: сердце билось где-то в горле, а лёгкие словно стягивал стальной обруч. Он уже давно не был мальчишкой. Пора было это признать. Игра в догонялки с Чумным доктором вряд ли продлилась дольше пары минут, но к концу её Игорь чувствовал себя выжатым, как лимон. Чумной доктор остановился, прижимаясь спиной к бортику набережной. Он тоже тяжело дышал, но от топора своего не отказался — проклятое орудие убийство всё так же тускло блестело в его руке. — Ты чё, вообще страх потерял? — прорычал Игорь, подходя ближе. Ему никак не удавалось перевести дыхание. Человек напротив не двигался с места — и в порыве полного сумасшествия Игорь поймал себя на совершенно дикой мысли: «Это не Разумовский». Он прогнал эту мысль взашей. Ни у кого, кроме Разумовского, не было достаточно ресурсов, чтобы создать подобный костюм. Понятное дело, скорее всего, он не смог получить новые огнемёты — но и топора челу было вполне достаточно, чтобы убить кого-то снова. Игорь мысленно приготовился к схватке не на жизнь, а на смерть. Но, похоже, схватки не предвиделось — вдалеке зарычал мотор лодки. Прежде, чем Игорь успел среагировать, Разумовский перемахнул за ограду набережной и рухнул — казалось, в воду. Игорь рванул вперёд и врезался ногами в ограду. Прямо под набережной разворачивалась моторная лодка, в которой сидели Чумной доктор и второй человек — скорее всего, Волков, у которого восходящее солнце украло ширины в плечах — Стоять! Стрелять буду! Чтобы подтвердить свои слова, Игорь поднял пистолет и выстрелил в нос лодки, надеясь пустить её ко дну. Но водитель её был исключительно матером своего дела, потому что пуля врезалась в воду. Лодка, рыча мотором, уже уносилась в сторону Финского залива. Игорь мог бы нырнуть за ними, но знал, что утонет быстрее, чем переплывёт на другую сторону Невы. Всё, что он мог сделать — это вызвать береговую охрану. А затем направиться осматривать тело. В том, что девушка теперь была лишь телом, он не сомневался — он видел, как топор приземлился подозрительно близко к её голове. Он так же не сомневался, что его вырвет, как только он её увидит. Шагая обратно к скверу и прислушиваясь к вою сирен вдалеке, Игорь не мог не думать о том, что он не сдал адрес Разумовского, когда вызывал полицию. Почему? Неужели сам так хотел его притащить в участок за шкирку? За несколько шагов до тела он остановился, чтобы перевести дух. Впервые в жизни он подумал о том, что пора сменить профессию. Слишком много крови и бессмысленных смертей. *** Он снова проснулся в этом теле. В теле, которое ему не принадлежало; с мозгом, который работал слишком быстро и при этом слишком непривычно. Собственные руки и ноги казались желейными и непослушными. А кроме того, сердце билось настолько сильно, что он не мог вдохнуть полной грудью. Сбежать. Сбежать. Сбежать. Сбежать. Тряпка стоял на обочине, как вкопанный, и тупо смотрел на свои руки. На сколько он мог видеть в неровном оранжевом свете, он был покрыт кровью. И её было слишком много, чтобы она принадлежала ему. Так что же тогда… Оранжевый свет? Он поднял взгляд. В десяти метрах от него полыхала груда железа. Он не помнил, как оказался здесь и почему что-то снова горело. Должно быть, проделки Птицы. Последнее, что он помнил — то, как санитар в больнице предупреждал его не орать, иначе будет плохо. Но им и так было плохо: Птица довёл Сергея до того, что он начал серьёзно съезжать с катушек. Тряпке было наплевать, даже если они делили одно тело и у них было одинаковое имя. Он не хотел иметь ничего общего с их странными тёрками. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое. В кармане зазвонил телефон. Как телефон вообще выжил в той переделке, в которую умудрился влезть Птица? — Ты где? — прошипел в трубку чей-то знакомый голос. — Ты где, чёрт возьми? Серёжа? Тряпка прислушался и попытался порыться в памяти. Он где-то слышал этот голос. — Серёжа? — снова позвал голос. — Серёжа? — Я не Серёжа, — внезапно сорвалось с его губ. Ему показалось, что кто-то на том конце линии сматернулся, и внезапно голос, говоривший с ним, стал гораздо более мягким. — Где ты? Я приеду заберу тебя. — Тут что-то горит, — услужливо сообщил Тряпка. — Похоже на машины. Мне страшно. — Отойди оттуда! Слышишь? Отходи как можно дальше! Голос на том конце телефона дрогнул, даже несмотря на то, что он определённо принадлежал взрослому. Разве взрослые не могли решить всех проблем? Уж вопрос горящих взрослый наверняка мог бы разрешить… За мгновение до того, как Тряпка вспомнил, чей голос говорил с ним с другого конца города, он заговорил снова: — Не бойся. Всё будет хорошо. Тряпка только кивнул, поджав губы и с трудом сдерживая слёзы. Возможно, Птица ненавидел его, а Серёжа боялся показывать свои чувства. Но Тряпка знал: Олег Волков — хороший человек, и он его любит. *** До нового дома ехали молча. Олег не решался заговорить с человеком, что сидел на пассажирском сиденье. Что-то в нём было неуловимо чужое; такое, что всё существо Олега кричало ему об опасности. Если подумать, наверное, ему стоило обратить внимание на это чужеродное ощущение ещё когда они были в детском доме и Серёжа впервые начал вести себя странно. Например, однажды он ни с того ни с сего ударил своих обидчиков в пах, хотя Олег не успел даже подбежать, чтобы прийти ему на помощь. Или то, как Серёжа внезапно научился плавать, хотя до этого тонул даже на мелководье. Но теперь у Олега в кармане лежала — основательно запылившаяся и помятая — справка из психиатрической больницы, и всё, что раньше казалось странностью, теперь получило научное название. Олег лишь винил себя, что не заметил раньше. Когда машина прошуршала колёсами по гравию, Серёжа, который до этого отстранённо таращился в окно и шевелил губами, не произнося ни звука, вздрогнул и обернулся на Олега. — Мы приехали, — сообщил Олег, чувствуя себя полным идиотом под этим взглядом. Дом стоял на отшибе небольшого посёлка под Питером. Они приехали на рассвете; над крышами домов поднималось солнце, шелестели ели, пели птицы. Правда, справедливости ради, в мае рассвет наступал рано. Часы Олега на приборной панели показывали пять часов утра. Дом — двухэтажный, кирпичный, с красной черепичной крышей и обнесённый высоким каменным забором и окружённый яблонями — стоял пустой и мрачный, как мертвец. От сравнения Олега передёрнуло. — Что это за дом? — глухим голосом спросил Серёжа, выходя из машины. — Моего… сослуживца. — А он, ну… не против, что мы будем тут жить? Должно быть, одного взгляда на лицо Олега было достаточно, чтобы Серёжа сразу всё понял без слов. Ссутулившись, он, пиная камушки, побрёл к дому. Олег несколько секунд наблюдал его фигуру. Испачканный кровью и пылью, он казался настоящим преступником. Но Серёжа, которого знал Олег, спасал бездомных псин и дрался с мальчишками за право девочек рисовать в альбомах принцесс. Он не был убийцей. Серёжа остановился под яблоней и несколько секунд молча смотрел на её цветение. Олег хотел бы остановить это мгновение навеки. Чтобы оно не заканивалось, и чтобы вовеки веков они могли стоять здесь, во дворе, в разгаре майского утра, и молча смотреть друг на друга. В доме уже кто-то побывал до них, но так и было задумано. Наёмники, действуя согласно своему контракту, оставили на обеденном столе пакеты из пятёрочки, наполненные продуктами до отказа, и три свежих номера разных газет. — Располагайся, — неуверенно пробормотал Олег, указывая Серёже на пустой диван. — Я пока сумки разберу. Спустя несколько минут, основательно изучая упаковку сыра (какой идиот вообще придумал есть сыр?), Олег понял, что Серёжа не сдвинулся с места. Он стоял, держа в руках одну из газет, смотрел на неё пустым взглядом и шевелил губами — снова. Видимо, так личности переговаривались между собой, когда не хотели привлекать внимания. — Серёжа? — осторожно позвал Олег, боясь спугнуть его и разбудить кого-то крайне неприятного. — Серёжа, всё хорошо? Когда Серёжа не отозвался, он медленно и как можно более шумно подошёл к своему другу и заглянул через его плечо. На первой полосе красовалась фотография огромного стенда «Вместе», а на его фоне стоял человек в строгом бизнес-костюме, который на 70% состоял из своего пуза. Взгляд Серёжи застыл на заголовке: «Вместе» переходит во владение Емельянова». Секунду спустя пальцы Серёжи сжали газету так сильно, что она разорвалась по краям. Скомкав, он швырнул её в стену и что-то прорычал себе под нос, не глядя на Олега. Олег отпрянул, чтобы избежать столкновения с рукой Серёжи. К такому развитию событий он не был готов. Когда к нему вернулся голос — Серёжа к тому моменту принялся мерить небольшой первый этаж шагами, как загнанный в угол дикий зверь — Олег проговорил: — Что-то случилось? Серёжа обернулся на его голос и сверкнул янтарными глазами. — Емельянов — ублюдок, который всё это время пытался захватить компанию, — прорычал он. — Он с самого начала пытался убедить совет директоров, что Серёжа недостаточно компетентный, чтобы быть директором и лицом компании. Мутил против него воду. Но когда Разумовский оказался в психушке — о, конечно, все тут же переметнулись на сторону Емельянова! Птица продолжал рычать что-то ещё, но Олег перестал его слушать. Вместо этого он поднял газету, расправил её и принялся читать. В статье действительно говорилось о переходе собственности к Емельянову. Но Олега волновало не это. Там также говорилось, что Разумовский погиб. Какая-то часть Олега облегчённо выдохнула. Их план сработал. Весь мир думает, что Серёжа мёртв — а значит, у них есть время, свобода и личное пространство, чтобы восстановиться и решить, что делать дальше. Мысль о том, что у него не получится восстановить то, что было разрушено, даже не приходила ему в голову. Птица продолжал бушевать, но как-то странно. Олег ожидал, что он что-нибудь швырнёт о стену или сметёт со стола остальные продукты. Но Птица, с ногами забравшись на стул, сердито жевал банан и продолжал едва слышно беседовать сам с собой. Осторожно подобравшись к нему, Олег присел на стул рядом и позвал: — Серёжа? Янтарные глаза метнулись к нему и прожгли резким взглядом. — Серёжи здесь нет, — буркнул Птица и, скривившись, уставился на банан. — Почти. Он ест банан. — Ты ешь банан. — Я ненавижу бананы, — хмыкнул Птица. — Разумовский ест банан. Заставляет меня есть банан. Не важно. Олег сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Разбираться, кто из них ест или не ест бананы, у него сейчас не было сил. — Емельянов несколько лет пытался подсидеть Разумовского и избавиться от него, но я не подозревал, что всё настолько плохо, — продолжил говорить Птица, словно Олег мог успеть за его ходом мыслей. — Надо было сразу от него избавиться. Я говорил Серёже, что оставлять ублюдка в живых — плохая идея, но он упирался, мол нельзя просто взять и убить члена совета директоров, опасно, что будет с соцсетью, что будет с компанией. А теперь мудила попытался убить нас. И тебя, кстати, тоже. Тупой Разумовский с его тупым, блять, человеколюбием. Чтобы я ещё хоть раз… В уставшей голове Олега зашуршали шестерёнки. Не дослушав тираду Птицы, он выпалил: — Подожди. Вас пытались убить? Говорить о Серёже во множественном числе было ужасно некомфортно. Птица снова уставил на него обжигающе-янтарный взгляд и не глядя швырнул банановую кожуру в мусорку у двери. Разумеется, промазал. Краем разума Олег подумал, что неплохо было бы завести собаку. Собака бы позаботилась о несчастной банановой кожуре. — А ты думал ты единственный, кто догадался заплатить наёмникам? — хмыкнул Птица, забив на банан. — Тебе вообще приходило в голову, что люди, которые убивают за деньги, убьют по приказу того, кто заплатит больше? Похоже, драматично рассуждать Птица мог часами — и эту черту он точно перенял у Серёжи. — Ты может уже расскажешь, что произошло? — прервал его Олег. — Я бы по возможности хотел сегодня поспать. Птица возмущённо поджал губы, но рассказал. К концу его рассказа Олег понял, что у него дёргается глаз. — А теперь расскажи мне, о великий военный предатель, — со странным злорадством проговорил Птица, — как ты собирался спокойно спать, осознавая, что твоё местоположение известно людям, которые потенциально хотят тебя убить? — Не известно, — выпалил Олег быстрее, чем успел подумать. Судя по тому, как выражение лица Птицы сменилось с раздражённого на заинтересованное, ему действительно стоило молчать. Но отступать было поздно. — О том, что мы здесь, знает только Гром. Наёмники должны были привезти тебя в деревню у границы с Финляндией. Оттуда мы бы приехали сюда. — А ты собирался оставлять их в живых? На этот вопрос Олег мог ответить только тяжёлым взглядом. По оценке Олега, ситуация, в которой они оказались, не была идеальной — и всё-таки она позволяла им сначала проспаться, а потом строить дальнейшие планы. Если Олег что-то вынес из своей жизни вора военных секретов — так это то, что ни один план, построенный на трёх сутках без сна, ничем хорошим никогда не заканчивался. Птица идее спать сначала сопротивлялся. А потом уснул, едва упав головой на подушку. Олег несколько секунд сопротивлялся желанию лечь рядом. Его рука машинально потянулась, чтобы поправить рассыпавшиеся по подушке волосы или утереть кровь с разбитой губы — он точно не знал, чего он хотел добиться. Какая-то часть его существа молила, чтобы он хотя бы взял Серёжу за руку и убедился, что он жив. Но всё же ушёл к себе, так и не дотронувшись до него. Что-то в груди ужасно болело. Возможно, это было его сердце.