17 марта 2018 года

Арсений смутно помнит как засыпал, смутно помнит как укладывался в объятия Шастуна, но просыпается от того, что тот в очередной раз подминает его под себя. Он, конечно, привык, что Антон спит как на иголках, но сегодня парень, кажется, побил все рекорды: стабильно каждый час поворачивался на 90 градусов, и, в конечном итоге, дважды обойдя самого себя вокруг оси, вернулся в то же положение, в котором они засыпали. Попов еле открывает глаза, потому как за ночь не выспался от слова «совсем». Сначала брюнету снились кошмары, затем Шаст начал строить из себя Юпитер, а в конечном итоге, в окна забил свет, от которого было никуда не спрятаться. Голубоглазый старается не шевелиться: мирно лежит в чужих руках, вслушиваясь в размеренное дыхание, чувствует как под его ладонью, что лежит на чужом перевязанном запястье, бьется пульс, и думает: как они дошли до всего этого? То есть нет, все было ожидаемо, Попов даже не строил для себя иллюзий, хотя где-то внутри (глубоко внутри) думал… а вдруг? Вдруг случится чудо, и все станет так, как он представлял в своих розовых мечтах? От одних мыслей, что не будет, начинает мутить. Не потому что он весь такой чувствительный, не может думать о расставании, просто он понимает сколько лет его водили за нос. И ведь все эти годы, он, как послушная собачка, хвостиком бежал за тем, кто давал ему ласку. Брюнет чувствует себя брошенным. В объятиях дорогого ему человека, прислушиваясь к еле слышному сопению, ощущая теплоту на собственной коже, он чувствует себя о д и н о к и м. - Кнопка, ты чего не спишь? – доносится голос сверху, и Арсений невольно вздрагивает. То ли из-за неожиданности, то ли от знакомого «Кнопка». Антон всегда его так называл, аргументируя это тем, что у него вместо кончика носа – кнопка, чтобы можно было делать «Бип». - Думал, - честно выдает брюнет, по-прежнему не двигаясь: он не хочет, чтобы Антон его отпускал. - О том, какой я мудила? – сонно вздыхает шатен, и Арс позволяет себе улыбнуться. Что-что, а правду Шастун всегда рубил с плеча. - Типа того, - хмыкает в ответ он, за что получает легкий толчок в плечо: Антон Андреевич ответом не доволен. - Мог бы и соврать, - ворчит он, но, вопреки своим же словам, прижимает старшего чуть ближе, чем положено. - Почему все так? – обреченно спрашивает Арс, мерно поглаживая кончиками пальцев больную руку. - Как «так»? - Ну, вот так. - Не знаю, кнопка, - вздыхает Антон, поворачиваясь на спину и укладывая брюнета на собственную грудь. Арсений за это ему безмерно благодарен: он знатно отлежал бок. – Может мы в прошлой жизни младенцев на завтрак ели? Или котят топили. Не знаю. Арсений молчит. Вообще-то, вопрос был риторическим, но Шастун, как обычно, решил, что знает всё и вся. Голубоглазому сейчас уютно. Блевать тянет от осознания, но уютно. Он сам себя ненавидит за то, что все еще лежит с парнем в обнимку, сам себя проклинает за то, что очерчивает подушечками пальцев его грудь, и сам себя бесит тем, что не может ничего с этим сделать. А надо бы. Неловкую тишину, повисшую в воздухе, нарушает громкая трель телефона. Попову в такую рань явно никто звонить не может, а значит это телефон Антона. И в такую рань звонить может только один человек, которому плевать на то, что обычно Тоша спит допоздна. - Да, - холодно отрезает Шастун, и Арс убеждается: это точно Ира. - И где тебя носит? Тебя не смущает, что у тебя беременная жена дома одна? А если мне плохо станет? Где ты вообще? Судя по голосу, Кузнецова злится. Злится, но, кажется, и беспокоится тоже…? Да нет, быть такого не может. Хотя, с учетом того, что она позвонила первая после ссоры – вполне возможно. - Во-первых, ещё не жена, во-вторых, я у Поза, - врет Шаст, и Арсений чувствует, как по телу проходит волна раздражения. Он даже правду ей сказать не может! - Не ври, я звонила ему вчера, он сказал, что тебя не видел, - выдает девушка, и Попов усмехается: за что боролся, на то и напоролся. – Не говори, что ты в Питере. Антон молчит. Ну а что? Ему же сказали не говорить, вот он и не говорит. Брюнет, тем временем, злобно вылезает из чужих объятий, наблюдая за тем, как уголки бровей парня тянутся вверх. Ничего страшного, переживет. - Ясно, - лаконично выдает Кузнецова, кажется, стуча ногтями о поверхность стола. Бесит. Её тоже это бесит. Так почему бы, блять, все не прекратить? - Мне не очень удобно разговаривать, - бросает Антон, садясь в кровати. – Я буду через пару дней. Может, через три. Он бросает взгляд на Попова, на что тот молча выдыхает и направляется в сторону ванной. Не может он Антону сказать «нет». У него где-то на уровне подсознания рефлекс: Шастун – да. Сейчас ему хочется только принять ванну, освежиться, и забыть обо всем, что он вчера себе напридумывал. Антон, в свою очередь, снова откидывается на подушки, шумно выдыхая. Он понятия не имеет что вообще делать, потому что ну, Попов явно не идет на прямой контакт. Его ебошит на эмоциях, а в обычной жизни он делает вид, что весь такой до пизды серьёзный, и его вообще не интересует положение вещей. На тумбочке рядом с телефоном Антона валяется второй — графский, и как только Шаст переводит грузный взгляд на него, экран начинает светиться. «Все еще неловко за вчерашний поцелуй, надеюсь, твоему другу лучше» — значится на уведомлении, и Антон хватает телефон, сильно напрягаясь. Вчерашний? Поцелуй? Какого черта? Он снимает блокировку, потому как Арсений никогда не меняет пароли, заходит в чужой диалог, и сглатывает, бегая глазами по строчкам. «У тебя прекрасный смех» - мельтешит в его голове снова и снова, пока он читает. «Надеюсь, мы повторим наш вечер?» «Если бы я мог забыть твои глаза – я бы забыл» Так вот почему его не было так долго. Он возвращался к ней. После того, как помог «другу» — вернулся к своей девушке. Антон злится. Даже не так, его разрывает со всех сторон, потому что вот же он, его кнопка, сегодня лежал в его объятиях, целовал вчера так, будто последний раз, уверял, что все еще ждет. А на деле выходит… Шастун сглатывает. Встает с постели, натягивает джинсы, худак, и бросает телефон на постель. Диалоговое окно не закрывает. Он не хочет врать, пусть Арс знает, что он читал. На столе валяется вчерашняя пластинка Prodigy, на этот раз нормальная, лимитированная, таких больше нет, и Антон чуть ли не хнычет от осознания того, что потерял своего мальчика. Все. Это конечная. Теперь в его голубые глаза будет смотреть не он, теперь целовать его будет — а точнее уже целует, — не он, и бегать по всему городу за пластинками будет тоже не он. От одной мысли пробивает паника. Антон не хочет этого. Но, кажется, Арсений свой выбор сделал. И как бы больно сейчас не было, как бы не хотелось разбить кулаки о стену — он этого делать не станет. Он слишком любит Арсения, чтобы устраивать сцены. Тот и так натерпелся от него. Достаточно. Шастун не церемонится. Еле-еле цепляясь трясущимися руками за сумку, которую так и не разобрал, выходит в коридор. Смотрит на дверь ванной комнаты, словно прощается навсегда, надевает кроссовки и уходит. Уезжает. Прочь. К чертям. В Москву. Туда, где вообще-то, должен быть. Туда, где у него не будет жизни. Арсений выходит лишь спустя минут десять, громко зовёт Антона завтракать, но в ответ слышит лишь тишину. — Шастун, ты снова спать уле.. — начинает он, но не договаривает. На кровати валяется его телефон, пластинка и больше ничего. Простынь все ещё сбита от ночных закидонов шатена, и голубоглазый присаживается на край, хватаясь за смартфон. Смахивает блокировку, и видит открытый диалог. Пазл складывается. Антон ушёл. На совсем. — Блять.. — тянет Арсений, закрывая глаза. Нет, блять, не так все должно было быть. Не должен он был это видеть! Потому что.. А почему? Вот почему? У него теперь своя жизнь, семья, у голубоглазого — должна быть своя, хоть и вся его, заключается в нем. Хоть каждой частичкой своей души он живет ради момента, когда все станет как прежде, у него должна быть жизнь. А не то, что у него есть сейчас. Сейчас он не живет, он существует, потому что жизнь без Антона — серый отблеск на стене. Ему тоскливо, он почти не ест, жрет таблетки горстями, а затем вырубается, чтобы снова начать день. Он в этой жизни всё, выдохся, и если бы был хоть малейший шанс — вышел бы в окно, лишь бы не «быть». А теперь ему вообще терять нечего. Некого. Ему плохо. Ебано. Хуево. Ублюдски. И ещё тысяча и один синоним к этому слову, потому как внутри сейчас резко разрослась липкая субстанция, от которой он не сможет отмыться. Он уверен, Шаст бы вспомнил: такое уже было. Был переломный момент, из которого он же его и вытащил. Арсений тогда устал от жизни. Не от туров, съёмок или тяжелых дней, он буквально устал ж и т ь. Стоял на крыше 9 этажа собственного дома, и думал, что если он сейчас сделает шаг — его ни что не остановит. Арсений не чувствует абсолютно ничего. Все началось слишком давно, и стадии отрицания, торга и принятия уже остались позади, ведь не помогало ничего - ни работа, ни сеансы с психологом, которые ему советовали. Он держался на таблетках, от которых слишком много спал и маломальски воспринимал ситуацию. Он сильно похудел. Он пытался все это прекратить, но все тщетно. Каково это, потерять эмоции? Погано, вот каково. Сначала было просто, ведь если ты ничего не чувствуешь, то не можешь стать уязвим. Тебя не заставить переживать, не разжалобить и не разозлить. Но вместе с отрицательными эмоциями уходят и положительные: радость, сопереживание, чувство собственной причастности к этому миру. Никакой творческой активности, мотивации к работе и совершенствованию. Только пустота внутри, как будто ты ничто. И ведь объяснить это не получится, потому что все кругом твердят что все это — временная хандра, трудность, которую надо пережить. Пытаются выявить причины, а причин нет. Просто в какой-то момент он потерял способность жить. Все наладилось, когда появился он. Его спас Антон. Он заставлял его чувствовать, любить его, переживать за него. И, кажется, в его организме появилась цепочка: есть Антон -> есть тот, для кого нужно чувствовать -> нужно быть в норме. А сейчас парень уходил из его жизни. Как на американских горках скатывался все дальше и дальше. Видимо, сработал щелчок, который дал ясно понять: теперь чувствовать не нужно. В этом отпала необходимость. Поэтому сейчас пустые глаза Арсения смотрят куда-то сквозь собственные пальцы. Знает, что как только придёт в норму — будет проклинать самого себя за бездействие. Знает, что возненавидит себя за то, что не остановил все это. Но сейчас.. сейчас он не тут. Он в комнате с белыми стенами, в которых он не чувствует н и ч е г о.