17 марта 2018 года

Арсений выдыхает. Ставит бутылку на стол, взвинчивается пробку и хватается за стакан, которых, почему-то, на веранде 2. Он не один что ли? Ну замечательно, не успел Попов за порог… — Прости, у тебя… ну, ты не один? — кое как проговаривает Попов, указывая на стакан в своих руках. — Это твой, — как-то неловко проговаривает Антон, тут же глаза пряча в пол. Ну не говорить же ему, что он с фантомным Арсом пиво пил? А ещё разговаривал, ругался, просил прощения, снова ругался, злился и в конечном итоге чуть не разбил стакан о землю. — Ну в смысле.. В смысле привычка. — А.. ладно, — кое как проговаривает старший, наливая янтарную жидкость в него же, прочищает горло и залпом выпивает. Пока нормально. — Итак. Собственно, почему я приехал. Можно сначала скажу я, ты не будешь перебивать, послушаешь, а затем выскажешь своё мнение? Антон закатывает глаза, потому что Попов всегда эту хуету предлагал, когда они ссорились, кивает, а затем впивается взглядом в собственные руки, перебирая в них кольца: успокаивает его это. — Так, — снова сдвигая брови бубнит себе под нос Арсений, а затем вдыхает побольше воздуха и смотрит прямо на парня. Плевать, что тот не делает того же, зато так проще. — Для начала по поводу Александры. Да, как ты успел прочесть в переписке - поцелуй был. Но. Во-первых, целовал не я, а меня, и я.. у меня особо не было выбора. Во-вторых, я сразу же отпрянул, ничего не сказал, ничего не обещал и прочее. В-третьих, в этот момент позвонил ты, поэтому я сразу же рванул.. так, блять, Антон. Он замечает как младший пытается открыть рот, очевидно, чтобы съязвить, тут же поднимает руку вверх, мол, мы же договорились, а затем опускает, когда видит, что тот признаёт свою неправоту и затыкается. Уже хорошо. — Я знаю как это звучит, но, будем объективны, ты проебался чуть больше, — бубнит Арсений, снова укоризненно глядя на Антона, потому что тот снова открывает рот. — Молчи. Моя очередь. Что же, хочу поставить тебя в известность о том, что мне не наплевать. Абсолютно не наплевать, я не искал отношений на стороне, я хотел все разложить по полочкам, а она.. Это просто нелепая случайность. Я все это время ждал момента, когда мне скажут, что все это шутка, но.. кажется, это ни черта не шутка. Брюнет ухмыляется, снова наливает себе виски, снова пьёт и закрывает глаза. — Я на стену лезть готов, Антон, — уже тише и безнадежнее проговаривает он, нервно сглатывая. — Серьезно, у меня ощущение, что мир сузился до одного тебя, я больше ничего в своей жизни не наблюдаю. И не могу наблюдать, потому что и не хочу этого делать. Где-то глубоко внутри я все ещё верю, что я тебе нужен, что все это — сложная случайность, клевета и розыгрыш. Все еще верю в то, что все можно вернуть, что это ошибка и… И что где-то глубоко внутри ты чувствуешь тоже самое. Антон слушает это, жмурится, кусает губы, и ему очень сильно хочется обнять своего мальчика, которого он обещал оберегать от всего. Ему больно за то, как Арсений чувствует себя, обидно за собственную глупость, он злится на себя, Иру, мир, на вселенную и все, что движет этой ситуацией, но он не может. Он не может это исправить. Казалось бы, выход так близко, но.. — Я люблю тебя, ладно? — на выдохе, еле слышно шепчет Попов, тут же опуская глаза. — До бесконечности, до Луны и обратно, до боли. Но.. Я не могу, Тош. Я просто не могу.. А все. У Арсюши тумблер сорвало, автоматы выбило и его счётчик горит от скачка напряжения, потому что он все, он пытался быть сильным, но он все, у него датчики летят, он не вечный. Брюнет воздух глотает ртом, понимает, что надо как-то себя на контроле держать, но не может, потому что его ебашит жесть как, ему нужно все это куда-то выплеснуть прямо сейчас, и если бы Антона рядом не было, он бы проорался в лесу и дело с концом. — Я.. я не могу, Антон, я не могу, — кое как проговаривает старший, смотрит куда-то в стену и руками ткань джинс сжимает так, что рискует порвать. — Это.. это ведь нездоровые отношения, Антон. Я не.. Ты понимаешь, так не должно быть? Мы не должны быть так болезненно друг к другу привязаны, понимаешь? Да какое блять, он сам не понимает. Чувствует, но объяснить не может. — Я не могу каждый раз думать о том, что одно мое слово может разбить тебя, — кое как все же выстанывает Попов, чуть ли не прокусывая собственную губу. — Не могу думать о том, что твоё слово может заставить меня кричать во сне от кошмаров. Это НЕ нормально, это НЕ правильно, это все нужно было пресекать на корню еще очень, очень давно, но… Ну пиздец. То есть, он только что выпалил, что по-хорошему, им надо бы давно расстаться. И это, вообще-то, правильно, но блять, ну не может он. — Я тебя безмерно люблю, бесконечно, не думай о том, что мне это не нужно или я хотел бы, чтобы все закончилось, это не так, я тобой дышу, но.. Ничего же не закончилось, Тош. Ничего не закончилось, все только начинается, все равно при каждой ссоре будет хуже, тебе будет плохо, ты будешь изводиться, я буду глотать таблетки, и так каждый раз, а НЕ ссориться, у нас не получится, ты же знаешь, мы всегда находим тысячу поводов. Даже сейчас я все это говорю, и я уже готов наглотаться таблеток, чтобы все это закончить, и я уверен, ты тоже не можешь это слушать, но я себя не контролирую. Антон, я не хочу быть причиной твоей боли, потому что от этого мне хуже в тысячи раз, но я не могу. Я ужасный, я предал тебя, ты, бьюсь об заклад, ненавидишь меня за слова, которые прочёл, но.. Я.. Он тормозит. Итак пиздец лишнего наговорил, сейчас его пошлют нахуй, и он реально сдохнет в ванной под таблетками, зато больше никакой боли Шасту не причинит. Пиздец, выговорился. — Но я не могу тебя бросить, — договаривает за него Шастун, и только сейчас видит всю ситуацию целиком. Он и думать не мог, что все настолько плохо. Нет, мог, но не хотел. — Я… прости. Антон знает за что извиняется. Знает, что нарушил свою клятву. Он обещал, самому себе обещал, что никогда не позволит Арсению вернуться в состояние, из которого сам же его вытаскивал. Обещал, что не сделает ему больно, не уйдёт, оставив того с собой наедине. А теперь… Он это и сделал? Он сам вырыл ему яму, в которую тот послушно залез и начал закапывать себя живьём. — Прости меня, Сюш.. — кусая губы выстанывает Антон, потому что видит, что больше брюнет говорить не будет. Не может. Настала его очередь. — Я.. Ещё мгновение, и Антон сам зайдётся в истерике, потому что это все — неправильно. — Сюш, мой хороший, Боже, — он осторожно подплывает к мужчине, хватается за его запястье, и, присев на корточки, заглядывает в голубые глаза. — Арс, ты не злой, и ты не ужасный, мне очень хорошо с тобой, слышишь? Я не хочу себя оправдывать, да, я виноват, но я просто хочу, чтобы ты доверял мне. Я ничего больше не прошу и никогда не просил, но мне отчаянно нужно быть уверенным. Я найду решение, я не знаю как, но я буду рядом, Арс. Правда. Если тебе это все еще нужно, если ты хочешь, если все еще… Сам того не замечая, Антон сам начинает задыхаться, не в силах смотреть в измученные голубые глаза. Он пытался успокоить Арсения, но в итоге только развязал себя. Он не может объяснить эту необходимость в доверии, ему просто надо. А вдалбливать это — бесполезно. — Если ты все еще любишь меня, Арс. Арсений в глаза напротив смотрит, губу закусывает ещё сильнее, цепляется за чужие запястья и как в замедленной съёмке кивает, потому что верит. Он действительно верит в то, что Антон найдёт выход. Сейчас верит. Может потому что на голодный желудок виски действует слишком быстро, может потому что осознает всю ситуацию, а может потому что просто в очередной раз доверяется. Он высвобождает свои руки, снова хватается за бутылку, потому что ему нужно, игнорирует существование стакана, пьёт прямо с горла и гулко выдыхает. Надо, блять, сосредоточиться. Но никак. Вообще никак. — Сюш, ты пьёшь таблетки? — как-то отстранённо проговаривает Антон, потому что только сейчас цепляется за эти слова. Арс клялся ему, что перестал, клялся всем что у него есть. — Сейчас.. сейчас да, — еле шепчет Попов, стараясь в глаза чужие не смотреть, потому что стыдно. Он обещал. — Я правда был в ремиссии. Я не врал тебе. Первый месяц я действительно не принимал ничего. Потом снова вернулся к фенибуту, подумал, что будет легче, но легче не было. Накатывало как-то волнами. И я выписал что-то более сильное. Стало лучше. Но каждый раз, когда я пытался прекратить их пить, я скатывался на дно. Он тормозит. Всегда думал, что если Антон узнает — не сможет себя оправдать. Но говорит прямо. Без утаек и страха, от чего понимает, что это пиздец. — Потом у тебя начались проблемы. Я же просил все делить на два, помнишь? Просил, чтобы все свои проблемы ты рассказывал мне, чтобы я забирал часть этой боли. Так вот пока на тебе была половина, я, вкупе со своим, тащил полтора. И я не выдерживаю, Антон. Эти таблетки — единственное, что меня спасает, — его взгляд слегка оживает, от чего брюнет поднимает глаза. — Я не могу вечно тебя останавливать. Я понимаю, тебе сложно, но мне не легче, потому что я бесконечно тебя люблю. Я говорил тебе это миллионы раз, но ты не слышишь меня. Если ты думаешь, что это все — театр двух актеров, в котором будет номинация за лучшую драматическую роль, то нет. Ее не будет. Поэтому решай: либо ты со мной, и мы идём через это дерьмо вместе, потому что нам это важно, либо мы по отдельности и каждый выплывает сам. Антон молчит. Тупит взгляд в пол, пытается восстановить дыхание, пьёт горький виски, снова кусает губы. Ему Арсений нужен. Как никогда, сейчас особенно, поэтому он сам не особо понимает что делает, просто поднимает глаза, оказываясь непозволительно близко к родному лицу, цепляется за чужие колени и тянется наверх, захватывая чужие губы в поцелуй. Он подумает об этом позже. Не сейчас.