День, когда ты мне улыбнешься

Шэнь Цинцю нахмурился и указательным пальцем поправил сползшие к кончику носа очки. Все вокруг как будто с ума посходили. Сначала Шан Цинхуа, каждодневно нывший о том, как ему бы хотелось хоть что-нибудь узнать о своем принце с остановки. Хотя бы имя, чтобы знать, кого винить в своих страданиях. Потом читатели с форума. Эти извращенцы неожиданно все единодушно восторженно приняли тройничок, что этот самый влюбленный идиот описал в последней главе. И никого не волновало, что это вообще никак не состыкуется с основной линией. Откуда там вообще взялась эта непонятная вторая женщина, ревевшая у озера и вдруг решившая кинуться в объятия главного героя? Топиться она собралась, видите ли, да испугалась. А его спутница, которая тоже неясно зачем увязалась вообще, даже поддержала эту сумасбродную и нелогичную идею о том, что девушку надо утешить, да. А потом у костра они все дружно отринули стыд и вознеслись на вершину блаженства прямо на берегу этого самого проклятого озера. Бред. Такой бред, что Цинцю даже не стал это редактировать. И так проглотят. Теперь Се Лянь, который уже полчаса смотрел на остывшую лапшу в своей тарелке и бормотал что-то себе под нос про какие-то картины и красные рубашки. Они все сговорились и решили его довести. Всего лишь день спокойствия! Неужели он так много просит? Тяжело вздохнув, Шэнь Цинцю встал из-за стола и подхватил грязную посуду, чтобы отнести ее в раковину. Шум воды, льющейся из крана, всегда его немного успокаивал, а монотонное натирание губкой тарелок отвлекало от всего этого дурдома. Заниматься бытовыми хлопотами иногда полезно. − Цинцю, как думаешь, я вообще симпатичный? Что-то с громким звоном упало в раковину. Похоже, это был нож, затерявшийся сейчас в густой белоснежной пене. Отлично, по крайней мере, он никого не убьет. Боясь вообще поворачиваться, Шэнь Цинцю напряженно сверлил взглядом наполнявшуюся водой раковину и покусывал нижнюю губу — дурная привычка, из-за которой на его губах вообще часто не оставалось живого места. Делал он так только тогда, когда нервничал. А нервничал он каждый день. Вот и сейчас его сосед сидел и задавал какие-то глупые вопросы. С чего вообще Се Лянь — этот невинный и вечно рассеянный пирожочек, как его именовала Лю Минъянь, − решил вдруг кого-то покорять? − Хм, о чем ты вообще? — прикинуться дурачком — самый верный ход, который только додумался провернуть Шэнь Цинцю. Но затем что-то озорное промелькнуло у него в мыслях, и он резко отбросил губку, развернувшись. — Се Лянь, с какой радости ты решил заняться налаживанием личной жизни? Сосед Цинцю резко оторвал взгляд от слипшейся лапши и удивленно на него посмотрел своими глазами олененка. До него стал медленно доходить смысл только что сказанных слов, отчего кожа стала окрашиваться розовым. Цинцю довольно хмыкнул. Его друга было слишком легко читать. − Нет! Нет-нет! Я не про это! Ох, я просто… — Се Лянь вздохнул и откинулся на стену. — Я сегодня познакомился с одним первокурсником с художественного, и он предложил написать мой портрет. Думаешь, я подхожу? Он такой добрый, что я боюсь ему все испортить и разочаровать его. Все оказалось так в духе Се Ляня, что было даже неинтересно. Хотя тот факт, что он с кем-то познакомился и поладил, заслуживал внимания. Шэнь Цинцю снова развернулся к раковине и подхватил плавающую кругами губку. «Нужно будет почистить слив, снова все засорилось». − Расслабься. Если он первокурсник, то ему, возможно, просто нужно отрабатывать навыки. Там неважно, насколько красива модель. Рисунки с натуры тоже иногда в учебных целях делают с каких-то непонятных теток, на которых без слез и не взглянешь. Это только в фильмах тебе приведут в студию живое воплощение Венеры. Кстати, ты хоть одетый позировать будешь? — Шэнь Цинцю заинтересованно приподнял бровь и вновь обернулся к другу, у которого из ушей в скором времени готовился повалить пар. Еще и этот хитрый взгляд из-под очков, который никогда не сулил ничего хорошего. − Портрет! Это просто портрет!!! В одежде! Там будет много одежды! Я надену много одежды! Цинцю! — Се Лянь беспомощно заметался на стуле, мысленно проклиная, что вообще поднял эту тему. Сердце у Шэнь Цинцю, однако, было не каменное, с чем многие бы окружающие возмущенно поспорили, поэтому он лишь улыбнулся и решил больше не дразнить своего чувствительного соседа. − Я пошутил, успокойся. Никто не покушается на твое девственное тело, — да, слова для утешения он подбирать не умел. — Если человек захотел тебя нарисовать, значит, что-то в тебе ему очень приглянулось. Художники любят подмечать всякие особенности, поэтому мы можем только гадать, почему на его картине окажешься ты, — и решив окончательно загладить свою вину, Цинцю добавил. — И да, ты симпатичный. Поэтому не накручивай себя. Рисовать будешь не ты, поэтому просто расслабься, делай, что тебе скажут, и получай удовольствие. Тебя увековечат на картине. Это же здорово! Кажется, его речь успокоила Се Ляня, потому что он в следующий же миг расцвел в улыбке и, произнеся неразборчиво что-то похожее на благодарность, умчался в гостиную, чуть не врезавшись, если судить по странным глухим звукам и ойканью, в диван. «И куда это он так резво поскакал? Неужели писать своему новому знакомому?» Шэнь Цинцю с улыбкой покачал головой. Все-таки Се Лянь очень наивный и мягкий человек, он заслуживает хороших друзей, поэтому он решил, что нужно бы поинтересоваться этой историей с портретом и во всем там разобраться. − Хм, и почему у всех в жизни происходит хоть какое-то сомнительное веселье, а у меня нет? Погряз в этой рутине и чужих проблемах. Что скажешь? — Цинцю оперся двумя руками о края раковины и заинтересованно обратился к женщине с этикетки моющего средства. Но она, естественно, отвечать ему не собиралась, продолжая все так же наигранно улыбаться.

***

Шан Цинхуа всегда ворчал, что Шэнь Цинцю ходил, как те пафосные модели из рекламы какого-то дорого парфюма: взгляд равнодушно-пренебрежительный, спина ровная, грудь вперед, походка уверенная и неспешная, большие пальцы цепляются за карманы, чуть оттягивая их, плечи слегка раскачиваются в такт, а хорошо уложенные волосы ласково колышутся ветром. Непонятно, какие рекламы там он смотрел, но, по мнению самого же Цинцю, шел он совершенно обычно. А то, что-то кого-то там не научили держать правильную осанку и смотреть вперед, а не в пол, это не его проблемы. Хотя представлять себя крутым парнем с экрана было, несомненно, заманчиво. Вот и сейчас совершенно спокойно, совершенно по-обычному, но с каким-то внутренним удовлетворением от самого себя, он направлялся на занятия, которые им поставили в корпусе через дорогу. Бывал он там всего один раз, и то на первом курсе, когда всех новоявленных студентов пытались затянуть в какую-то творческую деятельность. Насколько Цинцю помнил, там находились аудитории юрфака, исторического и соцфака. Здание, в которое ему нужно было войти, было довольно высоким, примерно этажей восемь, и, судя по стеклянному фасаду, совершенно не было похоже на их маленький уютный корпус, притаившийся среди деревьев. Хотя, возможно, так и нужно было. Многие местные выпускники в дальнейшем будут работать в фирмах, расположенных в подобных зданиях, когда как филологам хватило бы и небольшой каморки с кофемашиной или электрическим чайником, бесконечным запасом ручек и готовым круглые сутки работать компьютером. И, конечно, мягким креслом с удобной ортопедической спинкой. Большего и не нужно. Шэнь Цинцю вошел внутрь. Все это, и правда, напоминало подобие офиса: в цветовой гамме преобладали строгие серо-голубые оттенки, из растений кое-где стояли крупные папоротники (почему-то у Цинцю они ассоциировались исключительно с какими-то банковскими и государственными учреждениями), холодный искусственный свет делал коридоры как будто еще более стерильными, настраивая исключительно на рабочую атмосферу, некоторые помещения соединялись окнами, на которых покачивались светлые жалюзи, а на стенах висели различные стенды и экраны, в данный момент отключенные. Покрутив из любопытства головой, Шэнь Цинцю достал телефон, чтобы проверить, на какой этаж ему нужно было попасть. Шестой. Напрягая свою память, он вспомнил, что где-то здесь, недалеко от лестницы, должен находиться лифт. Если кто-то думал, что ради какой-то там пары он будет корячиться на шестой этаж, то он сильно ошибался. Спина и так нещадно выла от постоянной работы за компьютером, поэтому Цинцю не горел желанием проверять, сколько этажей выдержит его неподготовленное и ослабленное тело. Пределом был четвертый этаж, на котором располагалась их с Се Лянем квартира, что они уже два года снимали. С легкостью найдя необходимый ему лифт, он нажал на кнопку вызова. На самом деле, как бы это странно не звучало, Шэнь Цинцю немного боялся ездить в незнакомых лифтах. Такая непонятная фобия присутствовала у него с детства. Но если раньше он истерично плакал, когда его в каком-либо новом и незнакомом месте родители уговорами и силой пытались запихнуть в кабину, то теперь, став старше, он просто снова нервно кусал губы и внутренне пинал себя за беспочвенные тревоги. Откуда вообще взялась эта установка, что нужно ездить только на том, что было тобою проверено не менее трех раз? И как выявить эти безопасные лифты, если ты априори не хочешь в них заходить? Цинцю грешил все на какой-то фильм, что он посмотрел в детстве, где лифт вышел из строя и, захлопнувшись слишком быстро, зажал несчастную женщину, протащив ее в таком положении через все этажи. Что там от нее осталось, Шэнь Цинцю не увидел, потому что началась реклама, во время которой он позорно сбежал к себе под кровать, стараясь не думать об истошных женских криках и настойчиво повторяя, что в глупых фильмах все понарошку. Спасибо кинематографу за сломанную психику! Но теперь он стал старше, серьезнее, смелее, скептичнее, а главное, ленивее. Поэтому между психическим спокойствием и физическим комфортом, он выбирал второе. Наверное, как и половина взрослых людей вообще. Раздался щелчок, и двери распахнулись, приглашая человека войти в тесную темную кабину. Одна лампочка странно мигнула, словно хотела о чем-то предупредить, но передумала. Не утешающе. Вздохнув, Шэнь Цинцю зашел, нажал на свой этаж и принялся рассматривать стенку, где висела табличка с правилами поведения в лифте. «Не прыгайте в лифте… Не нажимайте несколько кнопок одновременно… Не курите в лифте». Если тросы оборвутся, это, конечно же, его спасет. Где вообще указания о том, как выжить? «Убедитесь, что при открытии дверей, перед вами кабина, а не зияющая пустота шахты… Если на вас напали в лифте…» Отлично, очень обнадеживающе. Вдруг раздались чьи-то шаги, а затем кабинка пошатнулась — в лифт зашел еще один человек, парень. Появился легкий и бодрящий мятно-цитрусовый аромат. Приятный и ненавязчивый, а главное, расслабляющий. На сердце немного отлегло. Цинцю выдохнул, но на незнакомца не посмотрел. Он не один, и это уже хорошо. Рядом с ним хороший человек, разбирающийся в парфюмерии и умеренно ею пользующийся. При падении, он просто упадет сверху на этого несчастного и сможет выжить. Цинично, конечно, но что делать, такова жизнь с подавляемыми фобиями. Двери захлопнулись, лифт загудел и, подрагивая, начал подниматься. Шэнь Цинцю надоело смотреть на инструкции, которые его совершенно не утешали, и он повернулся к своему попутчику. Тот стоял к нему вполоборота и, нахмурившись, активно что-то печатал в телефоне. Но привлекло Цинцю не это, а то, как выглядел этот самый незнакомец. Под черной кожаной курткой с металлическими заклепками была надета темно-серая облегающая футболка с какими-то готическими надписями. С массивного ремня вниз по бедру свисала длинная тонкая цепочка с незамысловатым плетением, а за ближайшую шлевку был зацеплен какой-то странный маленький обруч, также висевший на короткой двойной якорной цепочке. На левой руке, державшейся за ремень, было надето множество переплетающихся браслетов. Там были и цветные тонкие фенечки, и металлические украшения, и какие-то плотные простые нити с бусинами. Но обомлел Цинцю совершенно от другого. «Это что еще за закос на Вилле Вало?» На довольно симпатичном, даже можно с уверенностью сказать красивом, парне была надета темная шапка плотной вязки, из-под которой на свободу вырывались пряди черных вьющихся волос. Шэнь Цинцю не мог ручаться, что это было намеренное подражание, ведь все-таки образ был распространенным, но все же именно эти завитушки наводили на ненужные мысли. Пусть этот исполнитель и его группа не были так популярны у них в стране, но Цинцю в свое время раздобыл их альбом и заслушал до дыр. Там непонятно пели о несчастной и сложной, но страстной любви. Но узнал об этом он только тогда, когда прочел переводы песен. А так как часть своей юности он прослушал именно этот плач по вечной любви, то и в своем восприятии романтических отношений винил этих финских лириков в растянутых штанах. Их и еще парочку литературных классиков, которые терпеть не могли счастливые концы и постоянно кого-то убивали ради этих самых вечных и прекрасных чувств. Умрешь раньше, чем разлюбишь, — попадешь в историю. Спасибо вам всем за то, что в шестнадцать лет щуплый подросток по имени Шэнь Цинцю, всерьез увлекшийся литературой, решил выйти из порочного круга подростковых отношений, где все просто пускались по рукам, чтобы перецеловаться со всеми своими изначально друзьями, а впоследствии уже бывшими возлюбленными. Посмотрев на такое с высоты своих сформировавшихся в голове романтических принципов, твердящих, что любовь — это великое счастье и великое страдание, Цинцю лишь плевался. Но его никто не понимал, а от его разговоров о том, что не может человек по-настоящему влюбляться пять раз за три недели, все лишь посмеивались и твердили, что у Цинцю просто мало опыта. Опыта в чем? В подростковом идиотизме? Да, природа ему немного не додала пубертатной истерии, извините. Поэтому теперь, когда он рассматривал этого парня, ему, во-первых, захотелось переслушать свой прежний плейлист, а во-вторых, ткнуть незнакомца в плечо (довольно широкое и, по всей видимости, подкаченное) и спросить, свои ли у него кудряшки. Конечно, понятно, что он не стоит все утро с плойкой, но Шэнь Цинцю сейчас позволительно спрашивать что-то глупое, так как он боялся ездить в лифтах, и поэтому ему нужно было думать о чем-то постороннем. Кто же знал, что это самое постороннее напомнит ему о его юности. Так что он не виноват, оно все само. И вообще, тут на юрфаке все такие? Это вообще позволительно быть такими чертовски привлекательными? Даже нахмуренные брови не искажали красивое лицо этого парня. Если бы Цинцю засадил прокурор, выглядевший так, то он бы с покорностью принял бы свою участь, даже не пискнув и не обжаловав приговор. «Так, нет. Что-то я уже не о том думаю. Да и вообще, он может быть с исторического или социального. А почему на филфаке так никто не выглядит?» Раздался резкий щелчок, и лифт остановился. Двери медленно открылись, и парень, все так же печатая, вышел, не оглядываясь. Лампочка снова странно моргнула два раза. Пятый этаж. Надпись на стене напротив гласила, что это зона юрфака. Шэнь Цинцю сам себе зачем-то кивнул и посмотрел вслед уходящему парню, пока дверцы лифта не разделили их. − Если здесь все такие, то я согласен сюда перевестись, − прошептал он и сам мысленно дал себе подзатыльник за глупые мысли. Зато поездка в лифте прошла нормально, и ни один из тросов не оборвался.